Помоги проекту - поделись книгой:
Добрую часть дня я потратил на то, чтобы успокоить сына и убедить его в том, что все страхи кончились. Но он был так взбудоражен, что на ночь ему пришлось дать полтаблетки снотворного, а жена настаивала на том, чтобы я вызвал врача. Я так и не рискнул сказать ей тогда, почему мне не хотелось выполнить ее желание.
Ночью меня (как и весь дом) разбудил приглушенный вопль ужаса, донесшийся из детской. Прыгая через две ступеньки, я взбежал наверх, ворвался в комнату и тотчас зажег свет. Сидя в постели на корточках, Джон ковырялся пальцами в полуоткрытом рте и в то же время устрашающе быстро жевал. Меж пальцев его появился пузырь, лопнувший с бульканьем.
Что толку было теперь хранить секрет? Все объяснить? Пожалуйста! Когда мои домашние увидели пульсирующую резинку воочию, объяснение не составило такого труда, как это было бы при других обстоятельствах. И я горд, что меня поняли и утешили. Нет ничего сильнее поддержки семьи.
Но наша кухарка-француженка просто не поверила своим глазам. «Этого не может быть», — сказала рассудительная представительница нации, вообще отличающейся здравым умом. Горничная-испанка вызвала приходского священника, с тем чтобы он за плату изгнал нечистую силу, но бедняга после двух часов напряженной работы ушел прочь ни с чем, бормоча, что этот случай имеет отношение скорее к желудку, чем к душе.
Две недели мы осаждали чудовище. Жгли в печке, где оно, брызгаясь и шипя, горело синим пламенем, расплываясь в грязную кашицу, смешанную с пеплом. К утру же оно вползало через замочную скважину в детскую, пачкая дверь пеплом, и снова мы просыпались от крика Джона-младшего.
В отчаянии я поехал в машине далеко за город и вышвырнул резинку за обочину. Она вернулась под утро. По-видимому, она вползла на шоссе и лежала на той стороне, по которой едут в Париж, пока не прилепилась к шине грузовика. Когда мы выковыряли ее изо рта Джона, на ней еще был оттиснут протектор шины с фирменным знаком.
Усталость и безысходность брали свое. Изнуренный, с подавленной волей к сопротивлению, после того как мы перепробовали все возможные средства уничтожения жевательной резинки, я поместил ее наконец под стеклянный колпак, которым я обычно закрываю свой микроскоп.
Откинувшись в кресле, я потухшим взором уставился на резинку. Джон спал в своей кроватке, напичканный успокоительными лекарствами, которые были подкреплены моими заверениями, что с этой штуки я глаз не спущу.
Я зажег трубку и снова стал рассматривать резинку. Серый опухолевидный комок под стеклянным колпаком двигался непрерывно, ища способа вырваться из заточения. Время от времени он словно бы в задумчивости выдувал в мою сторону пузырь. Я ощущал ненависть, которую он питал ко мне. И тут, несмотря на усталость, в голову стали приходить соображения, прежде как-то ускользавшие от меня.
Я живо представил себе подоплеку всего этого дела. Очевидно, от постоянного соприкосновения с непрерывно меняющейся жизнью, а именно с моим сыном, в самой жевательной резинке тоже зародилась магия жизни. А где жизнь, там и разум, но не мужской душевный ум, как у моего мальчика, а злая расчетливая хитрость.
А как же иначе? Насущной потребностью ума без души непременно станет зло. Жевательная резинка не восприняла ни единой частицы души моего Джона.
«Превосходно, — подумал я. — Теперь, когда у нас есть гипотеза происхождения чудовища, давайте-ка разберемся в его природе. Что оно думает? Чего хочет? В чем нуждается?» Мысли мои лихорадочно скакали. Ему хочется попасть обратно в своего хозяина, в моего сына. Жевательная резинка хочет, чтобы ее жевали. Чтобы выжить, ей надо жеваться.
Резинка просунула под край стеклянного колпака тонкий язычок, потом сгруппировалась и подняла весь стеклянный колпак с одного края на долю дюйма. Я рассмеялся и загнал ее обратно. Я хохотал как безумный. Это была победа — я знал, как быть.
Я добыл в столовой чистую пластмассовую тарелку, из той дюжины, что моя жена завела для загородных пикников. Перевернув стеклянный колпак и стряхнув чудовище на дно, я смазал край колпака патентованным суперцементом, который, как говорилось в гарантии, не берет ни вода, ни спирт, ни кислота. Прижав тарелку к краю, я держал до тех пор, пока клей не схватился, и таким образом сотворил воздухонепроницаемый сосуд. Осталось перевернуть колпак и пристроить настольную лампу так, чтобы мне было видно каждое движение моей пленницы.
И снова жевательная резинка поползла по кругу, ища лазейки. Остановившись против моего лица, она немедленно надула множество пузырей. Даже сквозь стекло я слышал, как они лопаются один за другим.
— Теперь тебе крышка, моя красавица! — воскликнул я. — Наконец-то я упек тебя!
Это было неделю тому назад. С тех пор я не отходил от стеклянного колпака и отворачивался от него только ради чашки кофе. Когда же я шел умываться, мое место занимала жена. И теперь я могу сообщить следующие обнадеживающие новости.
В первые сутки жевательная резинка, пытаясь освободиться, перепробовала все, что было в ее силах. На вторые сутки она была возбуждена и нервничала так, как будто впервые поняла, в какой переплет она попала. На третий день она снова стала совершать такие движения, будто ее жевали, только с невероятной быстротой, — так обычно жуют болельщики на стадионе. На четвертый день она стала слабеть, и я с радостью заметил некоторую сухость на ее прежде гладкой и лоснящейся поверхности.
Сегодня пошел седьмой день, и кажется, конец близок. Резинка лежит посередине тарелки. Время от времени она вспухает и снова опадает. Цвета она стала желтовато-грязного. Сегодня мой сын заглянул в комнату, и она встрепенулась, но, по-видимому, тут же осознала безнадежность своего положения и растеклась по тарелке. Мне кажется, что сегодня ночью она умрет. И только тогда я выкопаю в саду глубокую яму, помещу в нее запечатанный стеклянный колпак, зарою, а сверху посажу герань.
Я очень надеюсь, что этот мой отчет опровергнет глупые толки, которые ходят в нашем околотке.
Джек Керуак
ПО ГОРАМ И ДОЛАМ ВСЕЛЕННОЙ
Итак, теперь мы смотрели на Мексику. Мы смотрели на нее с робостью и изумлением, а эти бездельники мексиканцы продолжали наблюдать за нами из темноты, таинственно выглядывая из-под полей своих шляп. Дальше была музыка и ночные рестораны, из растворенных дверей которых плыл на улицу табачный дым. Дин тихонечко свистнул.
— Готово! — осклабился чиновник-мексиканец. — Молодые люди, с вами всё! Поезжайте дальше! Заезжайте в Мехико! Веселитесь! Не зевайте с деньгами! Не зевайте, когда правите! Меня отыскать просто: я рыжий.
Меня все зовут Рыжий. Если что, спрашивайте Рыжего! Ешьте побольше! Выбросьте из головы все заботы! Все будет хорошо. В Мехико вы найдете, чем развлечься!
— Да! — передернул плечами Дин, и мы, осторожно ступая, пошли через улицу — в Мексику. Машину мы оставили у тротуара и пошли все трое в ряд вдоль Испанской улицы между тусклыми бурыми фонарями. Старики сидели среди ночи на стульях прямо на улице, похожие на восточных божков и оракулов. Никто, казалось, не смотрел на нас, но никто не пропускал ни одного нашего движения. Мы резко свернули налево, прямо в закопченное кафе, и окунулись в заунывные напевы гитар, несшиеся из американского автомата-проигрывателя тридцатых годов. Мексиканские шоферы без пиджаков и мексиканские хипстеры в соломенных шляпах, сидя на табуретах, поглощали tacos и еще что-то в этом роде. Мы взяли три бутылки холодного пива — называлось оно cerbeza, — каждая стоила что-то около тридцати мексиканских центов или десять американских центов. Мы накупили мексиканских сигарет по шести центов за пачку. Мы не могли налюбоваться на наши изумительные мексиканские деньги, которые так чудесно умножились. Мы осматривались по сторонам и улыбались всем. Позади оставалась вся Америка, все, что мы с Дином успели узнать о жизни, все, что мы знали о жизни на дороге. В конце концов дорога все-таки привела нас в волшебную страну, да еще такую, о какой мы и не мечтали.
— Подумать только, ведь эти бездельники не ложатся спать всю ночь напролет, — шептал Дин, — и подумать только, перед нами огромный континент и высоченные горы Сьерра-Мадре, которые мы столько раз видели в кино, и бесконечные джунгли, и пустынное плоскогорье, не меньше нашего по площади, простирающееся до самой Гватемалы или еще черт знает докуда! Ух! Что же нам делать? Что же нам делать? Покатили дальше!..
Мы вышли и вернулись к автомобилю. Последний взгляд на Америку поверх ярко освещенного моста через Рио-Гранде, и мы повернулись к ней спиной и багажником нашей машины и с ревом умчались.
Через мгновение мы уже были в пустыне. Миль пятьдесят по плоской равнине — и ни огонька, ни встречной машины! И тут вдруг забрезжил рассвет над Мексиканским заливом, и со всех сторон выступили призрачные очертания кактусов, стрельчатой юкки и цереусов, похожих на гигантские канделябры.
— Ну и дикое место! — воскликнул я.
У нас с Дином сна не было ни в одном глазу. А до этого, уже в Ларедо, мы совершенно погибали от усталости. Стэн, который и прежде бывал за границей, мирно спал на заднем сиденье. Вся Мексика лежала у наших с Дином ног.
— Слушай, Сол, мы оставляем позади все. Перед нами неизвестность, новый этап жизни. Когда я подумаю о прошедших годах, обо всех неприятностях, обо всех пинках судьбы… А теперь вдруг это! Все как будто складывается так, чтобы мы могли нестись вперед, подставив лицо ветру; ничто тебя не отвлекает, и ты постигаешь мир. Ведь если уж на то пошло, сделать это не удавалось еще никому из американцев. А они тут побывали. Вспомни мексиканскую войну! Ворвались сюда с пушками.
— Кроме того, — сказал я ему, — в прежние времена это была излюбленная дорога американцев, нарушивших закон. Здесь они тайком пересекали границу и бежали в Монтеррей… И если ты всмотришься в эту седую пустыню, может, и тебе явится призрак бывалого каторжанина, который одиноко бредет, уходя в неизвестность, и ты увидишь…
— Ведь это же вселенная, — перебил Дин. — Господи, — вскричал он, ударяя ладонью по рулю, — это действительно вселенная! Ведь мы можем уехать прямо в Южную Америку, если только дорога доходит туда. Только подумать! О, Чтоб его… Черт возьми!
Мы неслись вперед. Небо светлело с поразительной быстротой. Уже можно было различить песок пустыни и редкие хижины в отдалении. Дин замедлил ход, чтобы как следует рассмотреть их.
— Вот уж действительно жалкие лачуги. Такие разве что в Долине смерти встретишь, да и то вряд ли. Эти люди, по-видимому, вне мирской суеты.
Первый город, обозначенный на карте, назывался Сабинас Идальго. Нам ужасно хотелось поскорее до него добраться.
— А дорога ничем не отличается от американской, — кричал Дин, — вот только несуразица — ты заметил, что на верстовых столбах отмечаются километры и показывают они расстояние до Мехико! Выходит, будто у них на всю страну это единственный город. Все дороги к нему ведут.
А до столицы оставалось 767 миль, в километрах это было больше тысячи.
— Черт! Я не могу не ехать! — кричал Дин.
Я закрыл ненадолго глаза в совершенном изнеможении и только слышал, как Дин лупит кулаками по рулю и выкрикивает:
— Черт! Вот здорово! Ну и страна! Вот это да!
Мы пересекли пустыню и около семи утра очутились в Сабинас Идальго. Чтобы как следует рассмотреть этот городок, мы совсем замедлили ход. Вглядывались, — ничто от нас не должно ускользнуть. Главная улица была немощеная, вся в выбоинах. По обеим сторонам тянулись грязные, полуразрушенные жилища. Шли ослики с поклажей. Босые женщины наблюдали за нами из темных провалов дверей. Улица кишела пешеходами: новый день мексиканской земли начинался. Старики с огромными, закрученными кверху усами не отрываясь смотрели на нас. Появление троих обросших бородами, перепачканных американцев вместо обычных элегантных туристов страшно заинтересовало их. Подпрыгивая на ухабах, мы тащились по главной улице со скоростью десяти миль в чае, стараясь ничего не пропустить. Несколько девушек шли прямо перед нами. Когда мы протряслись мимо, одна из них спросила:
— Куда это вы?
Я, пораженный, повернулся к Дину.
— Ты слышал, что она сказала?
Дин просто обалдел. Продолжая медленно ехать вперед, он только приговаривал:
— Да, я слышал, что она сказала. Я прекрасно слышал, черт меня возьми! Вот те раз… вот те на… Не знаю, что же делать? Мне так чудно, так радостно в этом утреннем мире. Наконец-то мы добрались до рая. Там должно быть так же прохладно и чудесно, там не может быть по-другому.
— Ну что ж, давай вернемся за ними, — предложил я.
— Да, — сказал Дин, продолжая ехать вперед со скоростью пять миль в час. Сбитый с толку, он не знал, нужно ли поступать так, как он привык в Америке, или нет.
— Мы встретим еще очень много таких же на дороге…
Тем не менее он описал дугу и поехал навстречу девушкам. Они шли в поле работать, они улыбались нам. Дин уставился на них немигающими глазами.
— Черт! — бормотал он. — Просто невероятно, до чего хорошо! Девушки, девушки! И знаешь, Сол, это просто замечательно, что как раз сейчас, когда я в таком настроении, я могу заглядывать в дома, мимо которых мы проезжаем, и смотреть, смотреть… Дверей-то, по сути, здесь нет: видно, что делается внутри. Я вижу соломенные подстилки и смуглых ребятишек… Кто спит, а кто только начинает потягиваться, в сонном мозгу зарождаются мысли, и сознание возвращается, а матери тем временем готовят им завтрак в чугунных горшках. Я заглядываю за ставни и смотрю на стариков, а их старики так невозмутимы, так величественны, так бесстрастны. Им чужда подозрительность. Они невозмутимы, они смотрят на тебя честными карими глазами и не говорят ничего, только смотрят, и взгляд этот полон человечности, она затаена, но она тут. Вспомни идиотские рассказы о Мексике, об одураченных иностранцах, и прочую дребедень, вспомни глупости, которые рассказывают о мексиканцах… А на самом деле люди здесь честны и добры и никого пальцем не тронут. Поразительно просто!
Дитя проезжих дорог с их нечестивыми делами, он как будто впервые видел мир. Он склонился над рулем, смотрел по сторонам и медленно катил вперед. Выезжая из Сабинас Идальго, мы остановились набрать бензина. Местные фермеры в соломенных шляпах, с закрученными усами, толпились возле допотопных колонок и ворчливо подшучивали друг над другом. Подальше в поле работал старик, хлыстом подгоняя ослика. Поднявшееся солнце ясным светом озаряло чистые, извечные дела людей.
Мы продолжали путь к Монтеррею. Высокие горы со снежными шапками громоздились перед нами, мы летели прямо на них. Горный проход расширился, он вился по ущелью, уходя ввысь, вместе с ним уносились ввысь и мы. Через несколько минут пустыня, поросшая пахучим кустарником, осталась позади. Подул прохладный ветерок, мы поднимались вверх по дороге, отгороженной от пропасти каменной стеной, на скалах известкой было крупно выведено имя президента — Алеман. На этой дороге мы не встретили ни души, она бежала, извиваясь среди облаков, и вывела нас на плато на вершине. Разместившийся на этом плато большой промышленный город Монтеррей слал клубы дыма в синее небо, которое затягивали облака, поднявшиеся с залива и разрисовавшие купол дня стадами барашков. Въезд в Монтеррей меж бесконечных высоких заводских стен был бы совсем похож на въезд в Детройт, если бы не ослики, греющиеся тут же на траве; если бы не тесно понастроенные городские дома, у дверей которых околачивались пронырливые хипстеры, а из окон высовывались проститутки; если бы не диковинные, неизвестно чем торгующие магазинчики; если бы не похожая на гонконгскую толпа, заполнявшая узкие тротуарчики.
— Уа-ууу! — вопил Дин. — И к тому же еще такое солнце! Да ты понял ли мексиканское солнце, Сол? Оно опьяняет. У-уффф! Я хочу ехать дальше и дальше. Это не я веду машину, а дорога ведет меня.
Мы заикнулись было, что хорошо бы остановиться и посмотреть, чем нас может порадовать Монтеррей, но оказалось, что Дину обязательно нужно срочно ехать в Мехико, кроме того, он считал, что дорога будет все интереснее и интереснее, особенно впереди, всегда впереди. Он вел машину как одержимый, ни минуты не отдыхая. Мы со Стэном совершенно раскисли и уступили ему, нам необходимо было вздремнуть. Выехали из Монтеррея, я огляделся и увидел за Старым Монтерреем две остроконечные вершины, громадные, таинственные, одинаковые, как близнецы. Туда-то и уходили преступники.
Впереди был Монтеморелос. Снова спуск. Становилось невероятно жарко, пропадало чувство реальности. Дину во что бы то ни стало понадобилось разбудить меня и показать все это.
— Смотри, Сол, это пропустить невозможно!
Я смотрел. Мы проезжали мимо болот. Время от времени нам встречались странного вида мексиканцы, они шли по обочине дороги, ободранные, в лохмотьях, к веревочным поясам у них были подвешены тяжелые большие ножи. Они останавливались и провожали нас бесстрастным взором. Иногда сквозь перепутанные ветви кустов нам удавалось увидеть крытые соломой хижины с бамбуковыми, как в Африке, стенами — самые настоящие шалаши. Загадочные, как луна, девушки выглядывали из таинственных, обвитых зеленью входов.
— Слушай, — кричал Дин, — мне бы хотелось остановиться здесь и побаловаться немного с этими крошками, только, видишь, обязательно какой-нибудь старик или старуха крутятся поблизости, по большей части на заднем плане, иногда даже ярдах в ста, собирают ветки или навоз или присматривают за скотиной. Девушки никогда не бывают одни. Никто никогда не бывает один в этой стране. Пока вы спали, я постигал и эту дорогу, и эту страну. Если бы только я мог рассказать тебе все, что я передумал!
Он был словно не в себе. Глаза воспаленные и сумасшедшие и в то же время покорные и нежные. Он встретил людей, себе подобных! Мы неслись по бескрайней болотистой местности со скоростью сорок пять миль в час.
— Сол, я думаю, местность теперь долго не изменится. Если ты поведешь машину, я посплю.
Я сел за руль и повел машину. Теперь настал мой час грезить. Мы мчались через Линарес, через плоскую и жаркую болотистую равнину, через дымящуюся Рио-Сото-ла-Марина где-то около Идальго и дальше, дальше. Бесконечная долина, зеленые джунгли, перерезанные полосами покрытых молодыми всходами полей. На узеньком ветхом мосту стояли люди, они смотрели на нас. Река несла свои горячие струи. Потом мы стали подыматься выше и выше, пока наконец на нас снова не начала надвигаться пустыня. Впереди был город Грегориа. Стэн и Дин спали, я сидел за рулем один пред лицом вечности, и дорога убегала от меня вдаль, прямая, как стрела. Как это было непохоже на поездки по Каролине, или Техасу, или Аризоне, или Иллинойсу! Мне казалось, что мы несемся по дорогам вселенной туда, где мы сможем наконец познать самих себя, туда, где обитают индейские феллахи — едва ли не главное среди первобытных страждущих племен человечества, словно поясом охвативших экватор от Малайи (длинного ногтя на пальце Китая) к огромной Индии, и дальше к Аравии, к Марокко, и снова к пустыням и джунглям Мексики, и затем по волнам к Полинезии, к таинственному, укутанному в желтую мантию Сиаму, и снова кругом и кругом, так что одни и те же надрывающие душу напевы слышатся у полуразвалившихся степ Кадикса в Испании и за двенадцать тысяч, миль оттуда в центре Бенареса, столицы мира. Сомнений быть не могло, эти люди — настоящие индейцы. Они совсем не были похожи на всяких Педро и Панчо — героев глупых сказок цивилизованной Америки: у них были широкие скулы и раскосые глаза, с ними было приятно иметь дело, они не были дурачками, они не были шутами, они были индейцы. Пусть волны морские принадлежат китайцам, земля — владение индейцев. В пустыне, именуемой историей, они что скалы в пустыне земной. И они знали это! Провожая взглядом нас — по всей видимости, самодовольных толстосумов-американцев, собравшихся повеселиться в их стране, — они знали в душе, кто родоначальник и кто потомок извечной жизни на земле. Знали, но ничего не говорили. Потому что, когда мир истории будет разрушен и снова — уже в который раз! — настанут времена, предсказанные в апокалипсисе феллахов, люди теми же глазами будут смотреть на вселенную из пещер Мексики, как и из пещер Бали, где было положено начало всех начал, где был вскормлен Адам и где ему преподали урок познания. Обо всем этом я думал и думал, пока вел машину в горячий, насквозь пропеченный солнцем город Грегориа.
Джек Керуак
ДОРОГА В МЕХИКО-СИТИ
Прямо перед нами неясно вырисовывались горы, сплошь зеленые. Одолев этот подъем, мы окажемся на огромном центральном плато, а там уж дорога поведет нас прямо в Мехико. В мгновение ока взлетели мы на высоту 5 тысяч футов над уровнем моря и понеслись по окутанным туманом горным перевалам, откуда открывался вид на дымящиеся желтые ручейки, далеко-далеко внизу под ногами. Это была знаменитая Монтесума. Что-то загадочное появилось в облике встречавшихся на дороге индейцев. Они ведь совсем особенный, ни на кого не похожий народ, эти горные индейцы, внешний мир которых ограничивается панамериканским шоссе: низенькие, приземистые, темные, со скверными зубами… Многие несли на спине невероятных размеров поклажу. На крутых склонах бездонных горных ущелий, заросших буйной тропической растительностью, мы видели возделанные клочки земли. По склонам карабкались вверх и спускались вниз индейцы — они работали на своих крошечных полях. Дин вед машину со скоростью не выше пяти миль в час: ему хотелось разглядеть все.
Ой-ой-ой! Вот уж чего никак не ожидал увидеть!..
На вершине самой высокой горы, не уступавшей Рокки-Маунт, мы увидели заросли бананов. Дин вышел из машины, чтобы показать их нам, и стоял, потирая живот. Мы остановились на горном уступе. Крытая соломой лачужка прилепилась к нему. Она, казалось, повисла над пропастью, которая и была миром. Солнце набросило золотистую дымку на все вокруг и скрыло от нас Монтесуму.
Во дворе перед лачугой стояла крошечная трехлетняя индианочка и, засунув палец в рот, наблюдала за нами большими карими глазами.
— Она, наверно, никогда еще не видела стоящей машины, — прошептал Дип. — Здравствуй, девочка! Как поживаешь? Мы тебе нравимся?
Девочка застеснялась, отвернулась и надула губы. Мы заговорили между собой, и она принялась разглядывать нас, положив палец в рот.
— Как жаль, что у меня нет ничего, чтобы подарить ей! Только подумать — родиться на этом уступе и всегда жить здесь. Уступ, и больше ничего — здесь вся их жизнь. Отец ее, наверное, ползает, обвязавшись веревкой, на дне ущелья за ананасами или рубит над этой бездной ветки на топливо, склонившись под углом в восемьдесят градусов. Она никогда не уедет отсюда, никогда не узнает, что есть какой-то другой мир. Здесь ее родина. Воображаю, какой у них должен быть дикий вождь! Наверное, если отойти на несколько миль подальше от дороги, вон за тот утес, можно встретить еще более диких и загадочных людей. Конечно! Ведь панамериканское шоссе принесло все же какую-то цивилизацию этому придорожному народу. Обратите внимание на капли пота у нее на лбу! — указал нам Дин со страдальческой гримасой. — Маслянистые… И они уже никогда не высохнут, потому что здесь жарко круглый год, и она не знает, что можно иметь сухой лоб. С влажным лбом она родилась и с ним умрет…
Капли пота на лобике девочки не стекали вниз, а стояли, словно застывшие, тускло поблескивая, как хорошее оливковое масло.
— Как все это должно действовать на их души! Как они должны отличаться от нас во всем — в своих заботах, взглядах, желаниях…
Дин поехал дальше. На лице у него застыл благоговейный ужас, рот приоткрылся, он ехал со скоростью десять миль в час, пристально вглядываясь в каждого встречного. Мы взбирались все выше и выше.
Чем выше, тем прохладнее становился воздух. Индианки, попадавшиеся нам на дороге, с головой кутались в одеяла. Они отчаянно махали. Мы остановились узнать, в чем дело. Они хотели продать нам горный хрусталь. Огромными карими невинными глазами смотрели они нам в глаза, и так взволнован и чист был их взгляд, что ни одной грешной мысли не шевельнулось у нас по отношению к ним. К тому же они были очень юны — некоторым было лет по одиннадцать, только на вид им можно было дать все тридцать.
— Смотрите на эти глаза! — шептал Дин.
Они напоминали глаза пречистой девы, когда она была ребенком, — нежные и всепрощающие. И смотрели они на нас прямо-прямо, не отрываясь, а мы протирали свои бегающие голубые глаза и снова встречали их взгляд — проникающий в самую душу, печальный и гипнотизирующий.
Но, заговорив, они вдруг становились суетливыми, назойливыми и даже глупыми.
— Они только недавно научились торговать горным хрусталем. Ведь шоссе провели лишь лет десять назад, до тех пор весь народ, наверное, пребывал в молчании.
Девочки с причитаниями обступили машину. Одна из них, дитя особенно эмоциональное, вцепилась в потную руку Дина и лепетала что-то по-индейски.
— Да, да, милая! — говорил Дин нежно, почти грустно.
Он вылез из машины и начал рыться в прикрученном сзади обшарпанном чемодане — все в том же старом, видавшем виды американском чемодане, — и вытащил оттуда наручные часы. Он показал их девочке. От радости она завсхлипывала. Остальные в изумлении столпились вокруг. Тогда Дин стал рассматривать камушки, лежавшие на ладони девочки, ища «самый красивый, самый прозрачный, самый маленький хрусталик, который она сама нашла в горах для меня…».
Он выбрал кристалл величиной не больше ягоды и, держа за ремешок болтающиеся часы, передал ей. Их рты округлились, как рты поющих в хоре детей. Счастливица схватила часы и прижала их к лохмотьям, прикрывающим грудь. Они дотрагивались до Дина и благодарили его. Он стоял среди них, повернув к небу обветренное лицо, как будто ожидая, что ему сейчас откроется путь восхождения на последнюю, самую главную высоту, а им, наверное, казалось, что он пророк, сошедший к ним.
Он опять сел в машину. Девочки страшно огорчились, увидев, что мы уезжаем. И долго, пока мы ехали по прямой дороге, они бежали за нами и махали нам. Потом мы завернули и навсегда потеряли их из виду, а они все продолжали бежать.
— У меня сердце разрывается! — кричал Дин и бил себя кулаком в грудь. — Сколько еще времени будут они доказывать свою признательность и восхищение? Чем же это кончится? Неужели они побежали бы до самого Мехико-сити, если бы мы ехали достаточно медленно?
— Да! — ответил я.
Мы добрались до головокружительных высот Сьерра Мадре Ориенталь. Закутанные в легкую дымку верхушки банановых деревьев золотисто поблескивали. Густой туман жался к каменным стенам ущелья. Монтесума тоненькой золотой ниточкой вилась по зеленому ковру джунглей.
Мимо проносились таинственные городки, расположившиеся на перекрестках дорог здесь, на крыше вселенной, и закутанные в одеяла индейцы смотрели на нас из-под полей шляп и reboros. Дремучая, темная, первобытная жизнь. Ястребиными глазами наблюдали они за Дином, торжественным и не вполне нормальным, крепко сжимавшим беснующийся руль. Все они протягивали к нам руки. Они спустились из далеких селений, чтобы протянуть руку за тем, что, по их мнению, могла дать им цивилизация, и никогда не помышляли, что им могут предложить лишь глубокое уныние и множество жалких разбитых иллюзий. Они не знали, что существует бомба, которая в один миг может уничтожить и превратить в груду развалин все наши мосты и дороги, что настанет день, когда мы будем так же бедны, как они сами, и совершенно так же будем протягивать руки. Наш разбитый «форд», старый «форд» тридцатых годов, времен расцвета Америки, прогромыхал мимо них и скрылся в облаке пыли.
Мы достигли подъема к последнему плато. Солнце стало червонным, воздух был пронзительно синим, а невероятные пространства раскаленных песков пустыни, кое-где прорезанных речками, перемежались вдруг ветхозаветной сенью развесистых деревьев. Дин спал. Машину вел Стэн. Появились пастухи, одетые в длинные развевающиеся одежды, похожие на хламиды древних, женщины, несущие пучки золотистого льна, группы мужчин. Сверкал и переливался песок пустыни. В тени огромных деревьев сидели и беседовали пастухи; резвились на солнце овцы, вздымая пыль…
Конец пути неотвратимо близился. Бескрайние поля простирались теперь по обе стороны. Чудесный ветер насквозь продувал попадавшиеся навстречу купы громадных деревьев и пролетал над крышами старых католических миссий, оранжево-розовых в лучах заходящего солнца. Облака были плотные, громадные и розовые.
— Мехико-сити на закате!
Мы одолели их, эти тысячу девятьсот миль, отделявших освещенные послеобеденным солнцем задворки Дэнвера от сих необозримых ветхозаветных пространств, и теперь приближались к концу своего пути.
Миновав недлинный горный проход, мы внезапно очутились на вершине горы; оттуда как на ладони был виден Мехико-сити, раскинувшийся в кратере вулкана внизу. Были видны дымки, подымавшиеся из труб, и ранние вечерние огоньки. Резко повернув, мы стремглав понеслись вниз мимо бульвара Инсургентов, прямо в сердце города. На просторных, унылого вида площадках ребятишки в пыли играли в футбол. Шоферы такси на ходу спрашивали, не интересуемся ли мы девушками? Нет, в данный момент девушками мы не интересовались. Потянулись бесконечные ряды трущоб. В темнеющих аллеях виднелись одинокие фигуры. Надвигалась ночь. И вдруг мы услышали грохот и гул города, и оказалось, что мы уже несемся мимо набитых народом кафе, театров, ярко горящих фонарей.
Отчаянно вопили мальчишки — продавцы газет. Слонялись босые механики, помахивая гаечными ключами и тряпками. Босые индейцы-шоферы, как одержимые, проскакивали у нас под самым радиатором, объезжали вокруг, отчаянно гудели. Движение было сумасшедшее. Шум стоял невообразимый. Глушителей на своих машинах мексиканцы не признают. Веселые гудки не замолкали ни на секунду.
— Эй-эй! — орал Дин. — Берегись!
Он врезался в гущу машин, готов был гоняться наперегонки с каждым автомобилем и вообще вел себя как индеец-шофер. Потом выбрался на аллею, окружающую бульвар Реформа, и начал носиться по ней, а со всех восьми сходящихся улиц на нас летели машины во всех направлениях: справа, слева, прямо в лоб… И Дин вопил и прыгал на сиденье от восторга.
Поделиться книгой: