Помоги проекту - поделись книгой:
Невольно вскрикнув, Захар Иванович кинулся в палатку, но сразу же упал, зацепившись за чью-то ногу. Падая, он успел, однако, заметить, как змея метнулась по земле наружу.
— Меганейра! — заорал Захар Иванович не своим голосом. — Ископаемая стрекоза!..
— Да стреляй же, Захар, бей! — кричал Александр Иванович, выскакивая из своей палатки и на бегу выпуская вверх всю обойму из браунинга. Там неслась огромная стрекоза. Ее крылья, почти метр в размахе, со свистом рассекали воздух. Длинное, толстое туловище ее изгибалось наподобие змеи.
К полминуты весь табор был на ногах. Но стрекоза уже исчезла…
— Ведь она была на груди у Гладуна! — опомнился, наконец, Захар Иванович, все еще сидя на земле, у входа в палатку. — Как бы чего не вышло…
— Ничего, Захар Иванович. Не успела тварь проклятая! — послышался бас приискателя. — Только бороду и горло немного побрила, стерва!
Действительно, борода Гладуна была коротко и ровно обрезана, как ножницами, а на горле краснели полоски перерезанной кожи.
— Режет, как бритвой, — продолжал Гладун. — Однако я спал и ничего не слышал.
— Стрекоза усыпила тебя, товарищ Гладун. Она сначала этим своим запахом сон на тебя нагнала, а потом уже кусать начала, — сказал биолог, несколько успокоившись.
— Неужели она, Захар, действует так обдуманно? — недоверчиво спросил Александр Иванович.
— Ну, нет… Ей просто свойственен этот запах, как и многим теперешним насекомым. Но, конечно, сила запаха ее больше, в соответствии с размерами. Он помогает ей захватывать добычу.
— А ты действительно думаешь, Захар, что это была живая… ископаемая стрекоза Меганейра?
— Все данные за это. На последнем шурфе я нашел в сланце несколько крупных отпечатков крыльев и головы этой крупной стрекозы. Наконец в слое чистого льда мне посчастливилось найти даже кусок ее крыла. Я его еще показывал Мише.
— Ага, Захар Иванович, я видел… вроде слюды.
— Ну, да! Ты принял это за слюду. У меня тогда еще мелькнула мысль — не может ли во льду сохраниться целое насекомое. И вот…
— Мне все-таки как-то не верится, — сказал Александр Иванович, — чтобы это была живая ископаемая стрекоза. Может быть, это одна из теперешних стрекоз, но почему-то достигшая таких громадных размеров. Как могла сохраниться Меганейра до нашего времени? Кто этому поверит?
— Как сохраниться? Я тебе уже, Саша, объяснял: во льду… в состоянии анабиоза… Поверят ли, ты спрашиваешь? А вот этим живым грибкам и дафниям, которые у меня там (Захар Иванович указал на свою наладку), — поверят? Они ожили после многих тысячелетий скрытой жизни. И не только ожили, но размножаются и растут. Вероятно в том слое мерзлоты, откуда я достал рачков и водоросли, имелись идеальные условия для длительного состояния анабиоза.
— Оботри лицо-то, Захар, — перебил биолога Александр Иванович. — Все в комарах!
Захар Иванович машинально обтер лицо: он не чувствовал комариных укусов.
Иванычи уселись около костра на потниках. Повар принес им две кружки чаю и сухарей.
— Ну, что ж! Пусть будет Меганейра, — задумчиво произнес Александр Иванович, размачивая в чаю сухарь. — Так и запишем.
— Одно только у мена в голове не укладывается, — сказал Захар Иванович, взглянув на Спиртоноса. — Ротовые органы у стрекозы жующие, а эта, похоже, как будто сосала кровь.
— Так она и пробовала жевать, — помирил Александр Иванович биолога с его наукой. — Видел ведь, как она изрезала челюстями, да шкура-то у добычи крепкая попалась. А кровь — это привходящее обстоятельство, случайность.
Захар Иванович с сожалением посмотрел вверх, в утреннее небо: конечно, ожившие дафнии, водоросли и грибы, — все это очень хорошо. Но вот если бы привезти такую… О!..
Захар Иванович вскочил с места.
— Саша!.. Поищем? А?
— Я не прочь.
— Ну, тогда… а вперед, а вы меня нагоняйте!
— Да ты хоть ружье-то возьми, Захар! — крикнул ему вслед Александр Иванович.
— Разрешите, Лексанваныч; я его мигом догоню и ружье передам.
И Миша бросился вдогонку за Захаром Ивановичем.
Минут через десять уже вся партия быстро двигалась в том же направлении. На таборе остался только конюх.
Люди шли торопливо, часто спотыкаясь о кочки, озирались кругом и, прикрываясь ладонью, щурились в небо. Но все было тихо.
Прошло часа два.
— И Захар Иванович пропал, — высказал общую мысль Костя Краснов. — Не заплутал бы.
Теперь тайга постепенно поднималась в гору. Мох стал сухим и упругим, серый лиственничный лес зажелтел стволами сосен. На вершине склона, сквозь зелень опушки, просвечивало голубое небо: гора кончалась обрывом.
Александр Иванович поднял руку, — все остановились и прислушались: к слабому шелесту деревьев примешивался глухой рокот воды.
Вдруг раздался слабый крик и громыхнул выстрел. Все бросились к опушке. Сразу раскрылась ширь речной долины, а внизу, под крутым обрывом, пенился и ревел водопад. На прибрежной отмели суетился Миша, в руках у него было ружье. Поперек реки, прыгая с камня на камень и по временам окунаясь в туман водяных брызг, двигался Захар Иванович — туда, где на светлом камне резко выделялся неподвижный силуэт Меганейры.
— Назад! Назад! — закричал Александр Иванович, торопливо спускаясь с обрыва. — Утонешь!
Но Захар Иванович не слыхал крика; раза два он сорвался и нырнул в пенистую зелень воды, но потом вновь выбрался на камни.
Застывшая, как изваяние, Меганейра вдруг блеснула крыльями и взвилась в воздух. Миша приложился и ударил из централки. Стрекоза, вильнув в воздухе, камнем упала вниз и сразу пропала в пене водопада. Взмахнув руками, Захар Иванович бросился за ней в воду.
Срываясь и падая, люди сбежали с обрыва и, не задумываясь, кинулись в реку: все хорошо знали, что Захар Иванович не умел плавать.
Наконец повыше водопада из воды показалась голова Гладуна.
— О-хо-хо! — крикнул он. — Держу!
К нему подплыл Александр Иванович, и они вдвоем вытащили на берег тело биолога.
— Жив?
Александр Иванович послушал сердце и кивнул головой.
— Наглотался…
— Храбер! — усмехнулся Гладун. — Не смотри, что щуплый.
С Захара Ивановича сняли мокрую одежду, развели костер. Вскоре биолог вздохнул и открыл глаза.
— Достали Меганейру? — был его первый вопрос.
— Где же там достать, Захарваныч: всю ее размололо между камнями, — ответил Миша. — Ладно еще — вас спасли.
— Как можно, Захар, так рисковать жизнью?
— Можно, Саша, — пролепетал слабым голосом биолог. — Можно… для науки… Какой бы экспонат… у нас… Эх!..
Уордон А. Куртис
Чудовище озера Ламетри
Дорогой друг, прилагаю отрывки из дневника, который я вел всю свою жизнь. Я упорядочил их с целью поведать вам историю некоторых замечательных событий, которые произошли здесь за последние три года.
Много лет назад я слышал туманные рассказы о странном озере в почти непроходимом горном районе Вайоминга. О нем ходили самые невероятные выдумки; говорили, например, что озеро населено созданиями, которые во всех других местах земного шара встречаются лишь как ископаемые останки давно прошедших эпох.
Озеро и окружающая местность имеют вулканическое происхождение. Одно из самых странных свойств озера заключается в том, что в нем периодически случается волнение, в самом центре закипают громадные пузыри, и можно подумать, что на дне озера забил из почвы громадный артезианский колодец. Воды озера вздымаются и переполняют свое ложе из черных скал; отхлынув, волны оставляют на берегу моллюсков, стволы неведомых деревьев и листья не менее любопытных папоротников: такие больше нигде не растут — на земле, по крайней мере — и встречаются только в виде отпечатков в угольных отложениях и на каменных плитах. Забросив в темные воды лесу, можно вытащить ганоидных рыб, покрытых костяными пластинами.
Все это довольно давно изложил в своих записках отец Ламетри. В них он также утверждает, что Земля внутри полая, что эта полость населена многими видами растений и животных, тысячелетия назад исчезнувшими с поверхности, и что из озера есть проход в эту внутреннюю область. Вам хорошо известна теория полярных отверстий Саймса. Существует множество доказательств. Теперь я знаю, что теория эта верна. Сквозь гигантские отверстия на полюсах солнце посылает в недра Земли свет и тепло.
Ровно три года назад я прошел через местные горы к озеру Ламетри. Со мной был только один спутник, наш молодой друг Эдвард Фрамингем. Он отправился со мной не столько из научного энтузиазма, сколько в слабой надежде поправить свое здоровье путешествием в горах — он страдал острой формой диспепсии, которая иногда доводила его просто до безумия.
Под нависающим карнизом скальной стены у озера мы нашли примитивную хижину, кое-как сложенную из камней; когда-то в ней жили древние обитатели этих скал. Хотя ветер продувал ее насквозь, мы решили, что хижина защитит нас от редких в этой местности дождей и то недолгое время, что мы собирались провести за исследованиями озера, послужит нам крышей над головой.
Далее следуют отрывки из моего дневника.
Последние несколько дней я занят сбором образцов различных растений, которые выбрасывают на берег волны этого примечательного озера. Фрамингем не занят ничем, кроме рыбной ловли, и уверяет, что нашел место, где озеро связывается с внутренней полостью земли — если это в самом деле так, в чем сомневаться почти не приходится. Фрамингем рыбачил посреди озера и опустил в воду три связанные вместе лесы для ловли щуки, общей длиной около трехсот футов, но не достиг дна. Тогда он вернулся на берег, взял все наши лесы, бечевки, ремни и веревки, связал их и получил канат в пятьсот футов, однако снова потерпел неудачу.
Минувшие три дня были с пользой проведены за сбором образцов, которые я для сохранности высушиваю или заспиртовываю. Утром у Фрамингема был сильный приступ диспепсии и он все еще слаб. Перемена климата ненадолго заставила его болезнь отступить, но истощила его быстрее, чем можно было предполагать, и теперь он лежит на своей подстилке из сухих водорослей и жалобно стонет. Как только он сможет ходить, я помогу ему вернуться в цивилизованный мир.
Я крайне раздосадован необходимостью бросить исследования в самом начале, ведь я едва начал познавать тайны озера. Жаль, что Фрамингем решил ехать со мной. Озеро волнуется и шумит, и это весьма необычно, ведь до сих пор оно оставалось спокойным, и я не чувствую и не слышу никаких порывов ветра, может быть, по той причине, что ветер дует с юга и нас защищает от его порывов скала. Но в таком случае на этом берегу не должно быть волн. Рев бури усиливается. Фрамингем…
Мы пережили ужасную ночь. Прошлым вечером, заканчивая запись в дневнике, я внезапно услышал шипение, бросил взгляд вниз и увидел на земляном полу что-то извивающееся. Сперва я подумал, что в хижину заползла змея, но быстро понял, что то был ручеек воды — попадая в очаг, вода издавала шипящий звук. Миг спустя в хижину хлынули целые потоки, и не успел я двинуться с места, как весь пол был залит водой; вода стояла уже на высоте двух дюймов двух и все прибывала.
Теперь я понял, отчего так ревело озеро. Разбудив Фрамингема, я потащил его к двери. Цепляясь за трещины в каменной стене хижины, мы забрались на крышу. Больше нам ничего не оставалось, так как позади и над нами возвышалась неприступная скала, а справа и слева склоны резко обрывались вниз; мы никак не смогли бы спуститься по ним и достичь возвышенности у входа в котловину.
Через некоторое время мы зажгли спички — несмотря на все смятение вокруг, воздух был почти недвижим — и увидели, что хижина наполовину исчезла в воде. Волны неслись на запад с силой и скоростью течения могучей реки; стволы деревьев, кружившиеся в потоке, с жутким грохотом бились о стены, грозя их обрушить. Примерно час спустя рев начал стихать и наконец наступила полная тишина. Зеркало воды в футе от наших ног застыло, не поднимаясь и не опускаясь.
Затем послышался тихий шепот, превратившийся в хриплое дыхание, после шелест, как бывает при ветре, и все более громкий рев. Озеро снова заволновалось, но на сей раз вода с кружащейся ношей древесных стволов двинулась на восток, уровень ее все время падал, а в центре озера лунные лучи высвечивали темные стены огромного водоворота и скользили по их сверкающей черноте вниз, вниз, все глубже в воронку, в ужасные глубины которой мы могли заглянуть с высоты.
Этим утром уровень воды в озере вернулся к привычной отметке. Наши мулы утонули, лодка уничтожена, припасы частью подмочены, мои образцы и инструменты пострадали, а Фрамингем сильно болен. Нам придется скоро покинуть окрестности озера, хотя все во мне противится этому: ночная буря, так похожая на явление, описанное отцом Ламетри, несомненно вынесла из глубин Земли любопытные и странные образчики неведомой жизни. И в самом деле, посреди озера, где вчера бушевал водоворот, я вижу большое скопление плавника — стволы и ветки, скорее всего, но кто знает, что еще?
В бинокль я могу разглядеть древесный ствол или, точнее, пень огромных размеров. Насколько можно судить, все дерево не уступало в высоту некоторым калифорнийским гигантам. В широкой части обломок достигает около десяти футов в ширину и тридцати футов в длину. От него отходит лежащая на воде ветка или корень длиной футов в пятнадцать и толщиной, мне кажется, фута в два-три. Перед тем, как мы тронемся в обратный путь, а это произойдет, как только Фрамингем достаточно окрепнет, я собираюсь построить плот и осмотреть это скопление плавника; но может, ветер по счастливой случайности прибьет его к берегу.
День поразительных и чудесных происшествий. Утром, проснувшись, я взялся за бинокль и увидел, что темная масса плавника все еще находится посреди озера, застыв без движения на гладкой как стекло поверхности. Однако большой черный пень исчез. Я был уверен, что его не скрывают от меня другие стволы, поскольку вчера он плавал на некотором расстоянии от них и ни ветра, ни волн не было, так что местоположение его не могло измениться. Поэтому я решил, что дерево было слишком тяжелым и пошло ко дну, стоило ему чуть пропитаться водой.
Около десяти Фрамингем уснул, и я направился на берег, захватив с собой жестянку для ботанических образцов и южноамериканский мачете; я обзавелся им три года назад в Бразилии, где убедился в полезности этого похожего на саблю тесака. Берег был усеян фрагментами неизвестных растений и раковин; но стоило мне наклониться за одним образцом, как я ощутил, что меня схватили за одежду, услышал лязг зубов, обернулся и увидел. Нет, прежде я должен сказать, что я сделал — поскольку я, еще не разглядев толком ужасное существо, взмахнул мачете и отрубил ему верхнюю часть головы, а после рухнул на мелководье, едва не потеряв сознание.
Передо мной было черное полено, которое я видел посреди озера, чудовищный эласмозавр. Высоко надо мною на груде камней лежала его голова с длинными челюстями и тесно посаженными острыми зубами, напоминавшими изогнутые кинжалы; я видел глаза чудовища, громадные, как тарелки. Я был поражен тем, что чудовище лежит неподвижно, так как ожидал, что оно станет биться в конвульсиях, однако тело существа, скрытое от меня камнями, не шевелилось и я не слышал ни звука. Видимо, мой внезапный удар оглушил его и вызвал кому; опасаясь, что животное может снова вернуть себе власть над мускулами и в предсмертной агонии скатиться в озеро, на глубину, откуда я не смогу его достать, я поспешно и аккуратно, хотя и не без некоторого трепета, целиком извлек мозг. Вернув на место черепную крышку, отрубленную мачете, я принялся осматривать свой трофей.
Длина тела составляла ровно двадцать восемь футов. В самой широкой части толщина его составляла восемь футов, а в других шесть футов от спины до живота. Тело существа дополняли четыре громадных плавника — рудиментарные конечности — и чрезвычайно длинная, гибкая шея, похожая на шею лебедя. Голова по сравнению с телом была очень мала и округла; вперед, совсем как гусиный клюв, выдавалась пара длинных челюстей. Все тело было покрыто глянцевито-черной кожистой оболочкой, а огромные ореховые глаза хранили в своих влажных глубинах мягкое, меланхолическое выражение. Да, это был эласмозавр — одно из крупнейших допотопных животных. Не могу сказать, относился ли он к тем же видам, кости которых раньше обнаруживались при раскопках.
Закончив осмотр животного, я поспешил к Фрамингему: я был уверен, что вид заблудившегося существа из давно минувших времен поднимет на ноги самого тяжелого больного. Он немного отошел от утреннего приступа и с любопытством отправился со мной на берег. Вновь осмотрев животное, я к своему удивлению обнаружил, что его сердце все еще бьется и функции организма не затронуты; со времени смертельного удара прошло уже около часа, но я знал, что сердца акул продолжают сокращаться спустя много часов по извлечении из тела, а лягушки с отрезанными головами могут неделями жить и сохранять способность к передвижению.
Я снял черепную крышку, собираясь осмотреть череп; здесь меня ждала еще одна неожиданность — на краях раны образовалась корочка, организм залечивал повреждение. Окраска внутренней поверхности черепа казалась совершенно естественной и здоровой, и я не заметил никаких признаков кровотечения; словом, все говорило о том, что животное намерено поправиться и жить дальше без мозга. Осматривая череп, я был поражен его сходством с черепом человека; внутренняя часть черепа, насколько я мог судить, соответствовала по объему и форме мозговому отделу человека, который носит головной убор размера семь и восемь. Объем самого мозга, как выяснилось при осмотре, не превышал объем среднего человеческого мозга, причем мозг животного очень напоминал последний очертаниями, но отличался существенно менее развитой тканью и меньшим числом извилин.
Фрамингем очень болен и говорит о смерти; он сказал, что если смерть не положит конец его страданиям, он покончит с собой. Не знаю, что делать. Все попытки приободрить его тщетны, а немногие оставшиеся у нас лекарства ничем не могут ему помочь.
Поделиться книгой: