Помоги проекту - поделись книгой:
— Шторы задерните!
Добровольцы, радуясь возможности размяться, кинулись к окнам. Выключили верхний свет, и стало темно, тихо. Казароза склонилась к Семченко — он на корточках сидел у лампы, шепнула:
— Кажется, я вас вспомнила. Вы уговорили меня в казарме спеть, а после домой провожали…
— Каза-арма, — со значением сказал Семченко, и она поняла, улыбнулась. Лица ее он не видел, но угадал — улыбнулась, и это было обещанием счастья.
Кадыр щелкнул выключателем, прямой розовый луч наискось пересек пустое пространство сцены, овалом уперся в лепнину потолочного бордюра.
Розовый луч, Казароза, розовый домик.
Семченко вспомнил, что кирпичи на фасаде Стефановского училища покрыли недавно розовой краской, и от всех этих совпадений тревожно заныло сердце. Все это было не просто так, конечно.
— Зинаида… Казароза, — с оттяжкой после каждого слова объявил Линев. — Романсы на эсперанто!
— Подержите пока. — Она надела на руку Семченко ремешок сумочки, взошла на сцену и остановилась в луче, на окраине розовой дорожки.
Линев тронул клавиши, и она запела:
Тут же все бешено зааплодировали. Семченко победно оглядел зал, подмигнул Вадиму и вдруг увидел лицо Альбины Ивановны, странно не соответствующее общему настроению. Зал тонул в полумраке, но Альбина Ивановна стояла рядом, возле лампы. С другого конца трубы, сквозь отверстие у зажима бил тонкий белый лучик, и в этом лучике лицо ее, круглое и молодое, казалось удлиненным, жестким.
Дождавшись тишины Казароза благодарно кивнула — волосы посеклись в луче — и начала снова:
«Выучила», — с гордостью подумал Семченко, слушая, как старательно выпевает она незнакомые слова, которые в ее устах особенно походили на испанские. Каждое в отдельности она не понимала, но все вместе знала, конечно, чувствовала, где о чем.
«В полдневный зной, в долине Дагестана, с свинцом в груди лежал недвижим я…»
Тепло и чисто звучал ее голос, а за окнами, за пыльными шторами, угасал день, и город затихал на берегах великой реки. Мохом и плесенью зарастали в бревенчатых стенах дырки от пуль, подергивались дымкой воспоминания, ржавели вывески на Торговой улице, наступала ночь. А Семченко смотрел, как шевелятся ее губы, выговаривая чужие, милые слова, и вспоминал лесную ложбину под Глазовом, где год назад и он лежал со свинцом в груди, недвижим. Кто знает, может быть, ей тоже снилась тогда эта ложбина, поросшая медуницей и иван-чаем, струя крови, что чернит гимнастерку.
«…лежал в ложбине той»…
Вдруг — из глубины зала — голос:
— Кому продались, контры?
И выстрел.
Голос Кадыра:
— Свет!
Крики, топот, грохот отшвыриваемых стульев. Еще выстрел. Еще. Свело судорогой щеку, словно пуля пролетела совсем рядом. Тени мелькнули в луче. Семченко зацепил ногой провод, вилка упала на пол, и луч исчез.
Рванули ближнюю штору. Зажглось электричество.
Ванечка метнулся мимо — тонкий, быстрый, лицо серьезное. Потом все заслонилось людьми. Семченко отбросил одного, другого, пробился вперед и замер.
Казароза лежала на спине — рот полуоткрыт, одна рука закинута за голову, юбка задралась, открывая край чулка. Кровь, пузырясь, заливала шею, блузку с ее пуговичками и мережками, пятнами оплывала на отворотах жакетки.
Кто-то наклонился, одернул юбку, прикрыв обнажившуюся выше колена ногу, и только с этим движением Семченко все наконец понял. Стало душно. Он пошарил рукой по груди, ища воротник гимнастерки, но не нашел.
5
По мостовой, сметая щетками мусор, двигалась уборочная машина. Занятия в школе уже кончились, у крыльца галдела ребятня, старшеклассники курили за углом, и Вадим Аркадьевич понял вдруг, что Семченко-то ушел. Тогда он вернулся в школу, поговорил с Майей Антоновной и выяснил, что Николай Семенович остановился в гостинице «Спутник», в триста четвертом номере, а завтра к шести часам придет в школьный музей на встречу с городскими эсперантистами.
Вадим Аркадьевич заторопился домой. Вдруг Семченко попробует разыскать его через адресный стол? Дома все было прибрано, пыль вытерта, газеты на подоконнике в его комнате сложены стопкой. Невестка любила порядок и прибиралась в квартире ежедневно, при любых обстоятельствах. Иногда казалось, что даже в день его смерти уборка будет проведена по всем правилам.
Вадим Аркадьевич подошел к окну, начал перебирать газеты, выискивая свою. Пока не вышел на пенсию, работал в заводской многотиражке, и газету до сих пор присылали на квартиру, что составляло предмет его гордости, ни сыном, ни невесткой не разделяемой.
Внезапно автомобильный выхлоп с улицы гулко ударил в стекла.
Проснулся Вадим, когда хлестнул первый выстрел, и поначалу, спросонья, ничего не мог понять. Вокруг повскакали с мест, закричали. В темноте несколько человек пробежали в конец зала. С коротким визгом распахнулась дверь. Дробь шагов сыпанула по ступеням. Наконец отдернули штору, зажгли свет. Вадим обернулся — в проходе мужчины навалились на курсанта, Осипов выжимал у него из руки наган. Курсант запрокидывал покрасневшее лицо, извивался всем телом и орал, надсаживаясь:
— За что кровь проливали? Контры-ы! Изувечу гадов!
Потом Вадим увидел Семченко. Тот бежал от сцены, опрокидывая стулья, — глаза невидящие, бритая голова по-бычьи наклонена вперед, в руке дамская сумочка. Добежал, почти без взмаха саданул курсанту в подбородок. Голова у курсанта мотнулась, он отлетел к стене и, распластавшись по ней, стал сползать вниз. Семченко сгреб его за грудки, поддернул и хотел еще раз ударить, но Вадим, набежав сзади, помешал — обхватил за руки. Не оборачиваясь, Семченко спиной отбросил его. Вадим успел ухватиться за сумочку, заклепки с треском отскочили, и он повалился на стулья, потерянно сжимая черный баульчик из лаковой кожи. Ремешок остался у Семченко.
— Что случилось? — Вадим дернул за пиджак Осипова.
— Казарозу убили, — сказал тот. — Господи!
И Вадима осенило: курсант этот!
Семченко оглянулся, ища сумочку, и прямо перед собой, на уровне живота, увидел ствол револьвера. Равнодушно скользнул по нему взглядом, дальше по руке к плечу — револьвер держал Ванечка. А сбоку уже маячил плотный мужчина:
— Гражданин Семченко, вы арестованы… Отойдите в сторону. — Голос звучал распорядительно и властно, электрический свет отливал на плечах кожаной куртки.
Семченко весь как-то обмяк, ссутулился — никогда он таким не бывал, руки обвисли вдоль туловища.
Того, в кожанке, Вадим знал немного — Караваев его фамилия, из губчека. Неделю назад редактор Пустырев велел отнести туда анонимное письмо, пришедшее в редакцию, — о том, что на паровозном кладбище скрываются дезертиры. Тогда и познакомились. Но Ванечка-то почему при нем? Да еще с револьвером!
К Караваеву, вытирая платком руки, подошел доктор Сикорский.
— Что? — жестко спросил Караваев. Его полное, одутловатое лицо было неподвижно, ясные со складчатыми веками глаза в упор смотрели на доктора.
Страдальчески сморщившись, Сикорский кивнул, бросил платок на пол, и сразу всем все стало понятно.
Ванечка склонился над курсантом, ткнул его под ребра дулом револьвера:
— Вставай, сука! Эсперантист…
Все это было непонятно и страшно.
Почему-то не захотелось отдавать им сумочку, Вадим сунул ее под пиджак и незаметно, в обход, пробрался между стульями к двери, спустился в вестибюль. Плакат с пальцем кто-то достал из урны, разгладил и прислонил к стене — теперь палец указывал дорогу на улицу.
Дома Вадим положил сумочку на стол, но открывать долго не решался. Наконец развел, нажав, металлические рожки, запустил руку вовнутрь и тут же отдернул — обломанный ноготь зацепил шелк подкладки. Сразу напряжение ушло, стало спокойнее. Он наклонил сумочку к окну, не зажигая света, начал доставать из нее разные женские вещицы: духи, футляр с пилками и щеточками для маникюра, зеркальце, пузырек, от которого исходил запах мятных капель, два гребня — один частый, другой с крупными зубьями, щербатый. На нем остались волосы, и Вадим постарался их не коснуться. Тут же лежал кошелек. Раскрыв его, Вадим с облегчением убедился, что денег мало, всего восемьсот рублей.
Он доставал эти вещицы и ставил их на стол в строгом, единственно возможном, как ему почему-то казалось, порядке, целиком сосредоточившись на этом своем занятии. За несколько кварталов, в зале Стефановского училища, лежала на сцене маленькая женщина, вокруг толклись эсперантисты, вели в губчека Семченко, волокли курсанта, чтобы начать разбирательство, а навстречу им ехала санитарная фура, врач перебирал инструменты. Все занимались каким-то делом, но из этих дел по-настоящему имело смысл лишь одно — то, которым занимался он, Вадим. Остальное было суетой.
Внизу, на дне сумочки, он нащупал непонятный твердый предмет, завернутый в кусок фланели. Осторожно извлек его, покачал на ладони — полфунта будет. Развернул фланель и оторопел — это был гипсовый слепок кисти руки. Самой обыкновенной, только очень маленькой, будто детской. «Правая», — решил он, посмотрев на свои руки. Серые гипсовые пальцы сложены были все вместе, большой палец подогнут — будто яблоко зажимают, и лишь указательный выдавался вперед, отходил от остальных.
Вадим долго выбирал на столе место для слепка, наконец положил его, взглянул как бы со стороны и, замирая, понял, что указательный палец до неправдоподобия напоминает тот, который полчаса назад он видел на плакате, в вестибюле Стефановского училища.
6
Утром первого июля, через час после разговора с Казарозой в театре, Семченко выступал на торжественной линейке, посвященной первому выпуску пехотных командных курсов имени Восемнадцатого марта:
— Граждане и товарищи! Друзья курсанты! Сегодня исполняется ровно год с тех пор, как под грохот пушек и трескотню пулеметов колчаковские банды бежали из нашего города. Сегодня год, как всяческая белогвардейская сволочь, ученая и неученая, держась за фалды своего черного покровителя, дала деру вместе с ним. Где эти гордые генералы? Пепеляев, Зеневич, Укко-Уговец? Они исчезли как дым, как утренний туман…
На площадке во дворе здания курсов проведена была известью белая свежая полоса. Вдоль нее выстроились в шеренгу восемьдесят четыре курсанта первого выпуска. Сто шестьдесят восемь башмаков упирались широкими носами в известковую отметину, в едином наклоне сидели на чубастых головах фуражки со звездочками. Курсантам торжественно вручили оружие — кобуры с наганами, и выпуск церемониальным маршем, повзводно, прошел возле знамени. В тарелках и трубах оркестра сияло солнце — уже июльское, пацаны на крышах окрестных сараев безмолвно и потрясенно внимали происходящему. Грозно били подошвы в теплую пыль, от чеканного шага чуть подергивались щеки у курсантов, руки взлетали, разлетались и вдруг недвижно припадали к бедрам, когда очередной взвод приближался к знамени.
Потом курсанты разбились на кучки, закурили, и Семченко со многими потолковал, рассказал про международный язык эсперанто и пригласил на концерт в Стефановское училище, где будет выступать петроградская певица Зинаида Казароза. Впрочем, на курсантов это особого впечатления не произвело. Когда Семченко уже собирался уходить, из-за сараев вылез пегий козел и бесстрашно приблизился к новоиспеченным пехотным командирам. В его бороде болтались засохшие репьи, вислая нижняя губа отвратительно вздрагивала.
Козлов Семченко с детства не терпел. Но курсанты козлу обрадовались:
— Васька! Васька пришел!
Вытащили из бороды репьи. Кто-то запалил самокрутку и сунул козлу в пасть. Тот умело прижал ее губами, поднял голову, и из ноздрей у него пошел желтоватый махорочный дымок.
Курсанты веселились, словно дети:
— Курит, смотри-ка!
Васька блаженно жмурился и тянул дым. Самокрутка мерзко торчала у него из пасти и стремительно укорачивалась. Даже слышно было, как тлеет, потрескивая, бумага.
— Будто насосом тянет, — простодушно восхитился кто-то.
«На эсперанто им наплевать, а козлом интересуются», — с внезапной злостью подумал Семченко. Он щелчком выбил у козла из пасти то, что еще оставалось от самокрутки, и пошел к воротам, провожаемый недоуменными взглядами курсантов.
И вечером, когда Ванечка, поигрывая револьвером, вывел его из Стефановского училища на улицу, в низко висящем облаке померещилась, воспарила над крышами гнусная, окутанная клубами дыма Васькина морда.
На втором этаже здания губчека вошли в небольшую квадратную комнату.
— Садитесь. — Караваев тяжело опустился за стол, вынул из ящика исписанный лист бумаги и положил перед собой. — Значит, Семченко Николай Семенович, корреспондент… Читали, читали. — Он заглянул в свою бумагу. — Воевали в составе двенадцатого полка Третьей армии Восточного фронта. Причина демобилизации?
Семченко уловил вопросительную интонацию, но самого вопроса не расслышал — звон стоял в ушах, а перед глазами, разрастаясь до размеров простыни, плыл платок Сикорского, весь в красных пятнах.
— Почему демобилизовались, спрашиваю?
— Показать? — Стиснув зубы, Семченко взялся обеими руками за ворот гимнастерки.
— Не психуйте, — сказал Ванечка, — мне тоже есть что на теле показать… В бане будете хвастать!
Он стоял у окна, скрестив на груди усеянные крупными веснушками руки. Его совсем еще юное, чуть угреватое лицо выражало недоверие и отчужденную деловитость.
— А ты вообще кто такой? — устало спросил Семченко.
— Это наш товарищ из Питера, — объяснил Караваев. — Фамилию вам знать не обязательно… Давайте начнем по порядку. Вы родились в одна тысяча восемьсот девяносто четвертом году в городе Кунгуре Пермской губернии. Происхождение пролетарское. Три класса реального училища… Так. — Он перевернул лист на другую сторону. — Так… Ладно… Холост, значит? И зря… В каких отношениях состояли с гражданкой Казарозой, она же Шершнева, Зинаидой Георгиевной?
— Не имеет значения, — отрезал Семченко.
— Зачем приходили к ней в театр?
— Пригласить выступить в нашем клубе.
— Почему именно ее?
— Слышал в Петрограде.
— Ага. — Караваев обменялся взглядом с Ванечкой. — В какое время?
— Осенью восемнадцатого.
— Вы были знакомы?
— Повторяю, не имеет значения.
— А это узнаете? — Неожиданно меняя тему, Караваев достал из кармана клочок оберточной бумаги. — Найдено сегодня при обыске у вас на квартире. Адрес правления эсперантистского чекбанка в Лондоне. Почерк ваш? — Семченко кивнул. — Какие у вас дела с английскими банкирами?
— При чем здесь она? — Семченко не мог сейчас произнести вслух ее имя.
— Вы отвечайте. — Голос Караваева зазвучал по-иному. — Отвечайте, что спрашивают… Соображаете ведь, где находитесь!
— Пожалуйста, никакого секрета нет… В этом банке хранятся вклады российских эсперанто-клубов и отдельных энтузиастов. Первые поступления относятся к десятому году. Мы требуем их возвращения. А правление банка отказывает под тем предлогом, будто эсперантизм в Советской России перестал существовать.
— Сумма вклада? — быстро спросил Ванечка.
— Около сорока тысяч рублей золотом.
— Верно. — Ванечка поджал губу. — Откуда вам это известно?
— Через бюллетень всемирного конгресса. Нам его пересылают из Москвы. Мы собираемся направить в президиум конгресса открытое письмо.
— А зачем адрес банка?
— Туда копию.
— Такая фамилия вам о чем-то говорит, — Ванечка сделал паузу, — Алферьев?
Семченко покачал головой.
— Он же Токмаков, Строков, Ишин?
Поделиться книгой: