Тени старинных замков

Семнадцатого марта госпожа М., приготовляясь лечь в постель, взяла ножную ванну и выслала от себя горничную. За час перед тем она читала «Spectator» и теперь припомнила одну замечательную статью этого журнала. Вдруг, поднявши глаза, она увидела на кушетке сидящую фигуру, точь-в-точь похожую на ее покойную родственницу и приятельницу, сестру ее мужа. Привидение было одето в платье, которое покойница любила носить в последний год ее жизни; он сидело весьма покойно, немного развалясь и держа в руке платок. Госпожа М. заметила изысканную простоту туалета, разглядела даже все мелочи и хотела заговорить с привидением, которое пристально смотрело на нее; однако ж внутреннее волнение не позволило ей выговорить слова раньше как по прошествии минут трех. При первом звуке голоса привидение исчезло, и немедленно вслед за тем вошел в спальню муж госпожи М. Она рассказала ему все подробности видения, совершившегося, по ее словам, с необыкновенной ясностью, отличающей действительные естественные явления.

Как при этой, так и при других иллюзиях чувства зрения госпожа М. за несколько часов до видения призрака чувствовала в глазах какое-то особенное, неизъяснимое ощущение, достигавшее высшего развития во время самого видения и исчезавшее вместе с ним.

Пятого октября, ночью, госпоже М. являлось привидение ее свекрови, умершей в Париже в 1824 году. Одиннадцатого числа, в то время как у нее были гости, показалось нашей даме, что одна ее приятельница, умершая несколько лет тому назад, вдруг вошла и села в кресло против камина. Так как комната была наполнена гостями, то хозяйка, отбросив пустой страх, решилась встать с дивана и сесть на кресло, занятое привидением. Но едва только подошла она к креслу, как привидение мгновенно исчезло.

Двадцать шестого числа госпоже М. показалось, что карета, запряженная четверней, въезжала к ней на двор, и она уже хотела отойти от окна, приготовляясь принимать гостей, как вдруг полюбопытствовала взглянуть сперва, кто к ней приехал. Карета была в это мгновение прямо перед окном, и несчастная женщина с ужасом увидела, что как кучер, так и особы, сидевшие в карете, были скелеты, одетые в нарядное платье. Несколько минут она стояла, как бы окаменев от страха, и, только когда муж вошел в комнату, она собралась с силами и вскрикнула. В то же самое мгновение карета и скелеты исчезли, не оставив следа.

Сэр Давид Брюстер рассказывает еще несколько случаев о госпоже М., вроде тех, которые мы уже сообщили читателю. Он старается объяснить их естественным образом, повреждением состояния здоровья этой женщины. Нет сомнения, что все эти видения были только призраки воображения; но тем не менее едва ли Брюстеру и другим удастся объяснить удовлетворительно психологическое и физиологическое состояние человека, которому чудятся призраки среди белого дня.

Ученый английский доктор Хибберт в прекрасном сочинении своем о предмете нашей беседы доказывает, что явления приведений суть не что иное, как идеи или образы, собранные умом воедино и вследствие некоторых страданий или ненормальностей нашего физического состава делающие на мозг сильнейшее впечатление, чем действительные предметы. Здесь представляется случай, что умственный глаз видит яснее глаза телесного. Доктор Хибберт приводит этому неопровержимые доказательства; но Брюстер идет еще далее. Он стремится доказать, что умственный глаз и глаз телесный действительно тождественны и что как тот, так и другой получают впечатление от сетчатки и поэтому в обоих зрение совершается по одним и тем же законам оптики.

По словам знаменитого английского физика, это правило справедливо не только относительно явления привидений, но и относительно всех идей, воспроизводимых памятью или созданных воображением, так что его можно принять за основной закон пневматологии.

Посмотрим теперь на картину с другой точки зрения. Здесь представляется нам человек жертвой заранее обдуманного обмана, рабом собственного невежества и игралищем суеверных убеждений.

История неоспоримо доказала нам, что языческие жрецы древнего мира следовали обдуманной системе обманов, действовавших на суеверие народа, и извлекали из этого выгоды, сообразные со скрытыми целями. И не только в древности, но даже во мраке средневекового невежества повторялись в той же среде подобного рода проделки, исчезнувшие наконец перед светом науки.

По общему закону равновесия, присутствие которого повсеместно замечается как в физической, так и в нравственной природе, средства воздействия всегда соразмерялись в силе и напряжении с противостоящими им средствами противодействия. Чем невежественнее была толпа, тем легче было ее обмануть…

Невозможно сомневаться, что большая часть обманов, бывших в ходу у языческих жрецов, основывалась на оптических иллюзиях — результате знания свойств плоских и вогнутых зеркал. Мы находим у многих авторов свидетельства о том, что древние имели у себя зеркала стальные, серебряные и из белой меди, видом и составом весьма похожие на тот металлический сплав, из которого в наше время выделываются зеркала для астрономических рефлекторов. Читая Плиния, можно даже заключить, что древним небезызвестны были и стеклянные зеркала, приготовлявшиеся, вероятно, в Сидоне. Как бы то ни было, все зеркала древних, особенно вогнутые, не отличались качеством шлифовки, и предмет, отражаемый ими, требовал сильного освещения, без чего призрак был весьма тускл и неопределенен. Чтобы по возможности избегнуть этого недостатка, преимущественно употреблялись серебряные зеркала. И в самом деле, ни один металл не может спорить в этом отношении с серебром.

Зеркала древних магов были плоские и вогнутые. В первом случае они делались преимущественно с многими фацетами или многоугольные. Ясно, что такого рода зеркала употреблялись для множественности отражений единственного предмета, тогда как вогнутые служили для искаженного отражения предметов. Употребляя различные сочетания зеркал, нетрудно было достигнуть результатов, изумительных для профана.

У Авла-Геллия, между прочим, упоминается об одном качестве зеркал, которое поставило в тупик всех комментаторов, трудившихся над древними классиками. В своих «Аттических ночах» этот автор говорит, что существуют зеркала, которые, будучи поставлены на известном месте, не дают никаких изображений предметов, тогда как, поставленные в другое место, получают вновь свойство отражать образы предметов.

Евсевий Сальверт, следуя своей, заранее составленной системе, думал объяснить это явление поляризацией, но он явно забыл, что здесь дело идет о металлических, а не о каких-либо других зеркалах. Нам кажется, что все это гораздо проще. Известно, что зеркало, поставленное в сырое место, скоро тускнеет, тогда как в сухом месте оно вновь получает прежний блеск. Этого рода явление, скорее всего, присуще серебряным зеркалам, преимущественно употреблявшимися древними.

Самый простой вид волшебных зеркал состоит из двух плоских. С помощью их можно сделать так, что из двух лиц, стоящих перед зеркалом и одинаково удаленных от линии, перпендикулярной к средней, каждое будет видеть только своего соседа, а не самого себя. Но, вообще говоря, плоскими зеркалами трудно морочить людей, знакомых с зеркальным призраком: они хороши только для тех, кто еще никогда не видел зеркача, а ныне таких людей труднее найти, чем во времена языческие. Даже и в то время редко прибегали к простому плоскому зеркалу, а чаще к многогранному или еще чаще к вогнутому.

Вогнутые зеркала составляют издревле одну из важнейших принадлежностей волшебных кабинетов и магических проделок. Самая выгодная из всех форм для таких зеркал есть эллиптическая. Предмет, находящийся в одном из фокусов, отразится тогда в другом, но только в обращенном виде — призрак будет казаться висящим в воздухе и производить чрезвычайный эффект, который для невежды или суевера должен показаться сверхъестественным.

Таким образом можно заставить являться самые разнообразные привидения в величайшем разнообразии цветов, форм и движений, потому что все то, что будет помещено или будет совершаться в ближайшем к зеркалу фокусе, невидимом для зрителей, повторится с величайшей отчетливостью в более обширном виде в другом фокусе, положение которого приноравливается выгодным для зрителя образом. Являющийся при этом призрак сохранит в себе все отличительные признаки сверхъестественного привидения, потому что, представляясь глазу в самых отчетливых формах и красках, он будет ускользать, как бесплотное существо, от прикосновения зрителя.

Одно из любопытнейших видений такого рода было издавна употребляемо магиками для устрашения самых недоверчивых зрителей. Оно называлось таинственным кинжалом и заключалось в следующем.

Если кто-либо при сильном освещении с хорошо отполированным кинжалом в руке будет поставлен перед вогнутым зеркалом немного дальше главного его фокуса, то он увидит в воздухе свое собственное изображение между собой и зеркалом, только в уменьшенном и перевернутом вверх ногами виде.

Спрячьте человека, стоящего перед зеркалом и держащего кинжал, за ширму, дверь, экран или что-нибудь подобное так, чтобы его не было видно, оденьте его в черное, а руку, держащую полированный кинжал, оставьте в белом рукаве, — тогда будет видна в воздухе только рука, держащая кинжал. Введите в эту комнату человека, не знающего всех этих приготовлений, и, поставив его перед призраком, дайте тайный знак вашему сообщнику, чтобы он занес руку с кинжалом, как бы для удара. Гость ваш, наверное, с ужасом отступит назад, видя перед собой в воздухе руку, не принадлежащую никакому телу, но замахивающуюся на него кинжалом.

Эту проделку производили обыкновенно так, что человек, стоящий близ фокуса зеркала, держал в руках яблоко или другой фрукт, а кинжал был у него спрятан под рукавом или в черных ножнах. Призрак представлял, следовательно, руку с фруктом. Входящего приглашали принять волшебный плод в подарок от таинственной руки; но едва зритель протягивал руку за плодом, как по тайному знаку спрятанный человек левой рукой, обернутой черным, а потому невидимой, схватывал плод и ножны с кинжалом, которые, следовательно, исчезали, а потом замахивался обнаженным лезвием, как бы желая пронзить пришельца, отскакивающего с ужасом.

С помощью таких же вогнутых зеркал чародеи заставляли являться призраки людей, давно умерших. Для этого ставили в фокусе зеркала, но скрытно от зрителя, бюст или портрет умершего, сильно освещенный, причем покрывали черным те места картины или окружающие предметы, которых не должен был видеть зритель. Окуривали бюст или портрет дымом — можно представить призрак как бы среди облака, и появление его делается еще поразительнее.

Едва ли может существовать сомнение, что явления языческих богов среди их храмов производились иначе, как с помощью вогнутых зеркал. Впрочем, сказания древних об этом предмете довольно неопределенны относительно подробностей. В этих сказаниях находим явные следы оптических иллюзий. Так, например, в древнем храме Геркулеса, в Тире, находилось, по словам Плиния, седалище, высеченное из священного камня, с этого седалища не раз видели возносящихся кверху богов. В Эскулаповом храме, в Тарсе, бог Ямблих свидетельствует, что боги являлись по зову жрецов среди дыма ароматных курений. Всего лучше описаны эти явления у Дамасция, и тут прямо бросается в глаза сходство их с явлениями, известными у нас под именем фантасмагорий. Кажется, невозможно описать последних яснее, чем то сделал Дамасций, повествуя о явлениях языческих богов; тут даже встречаются некоторые мелкие подробности, вполне подтверждающие тождественность обоего рода явлений.

Весьма известен анекдот о византийском императоре Василии Македонянине, который, будучи погружен в глубочайшую горесть от потери любимого сына, обратился к известному в то время в Константинополе Феодору Санковарену, прося его показать ему хотя бы призрак умершего сына. В назначенное время и в условленном месте Василий увидел сына своего, скачущего к нему на коне и исчезнувшего в объятиях отца. Если только это была не галлюцинация или призрак воображения, то легко может статься, что Феодор воспользовался конным портретом умершего и свойствами выпуклого зеркала, искусно приноровленного к местности. Так объясняют этот факт новейшие исследователи натуральной магии. Мне же кажется, что весь этот факт походил на одну из тех сказок, которых так много осталось в преданиях Византийской империи.

Нам слишком мало известны подробности самых поразительных явлений богов и фантастических зрелищ, являвшихся перед изумленной толпой, во время особых торжеств в языческих храмах. Довольно того, что с одной стороны находилась невежественная толпа, а с другой — представители всех тогдашних знаний, вооруженные всеми возможными и известными в то время орудиями обмана, искусно приноровленными к местности и времени.

Бенвенуто Челлини оставил нам рассказ о сцене новейшей некромантики, в которой он сам был действующим лицом. Этот рассказ может нам дополнить и пояснить столь малоизвестные в наше время магические явления языческих храмов.

Будем рассказывать почти собственными словами знаменитого итальянского художника:

«Случай свел меня весьма близко с одним сицилийским монахом, человеком гениальным и глубоко изучившим классическую древность. Часто просиживал я с ним по нескольку часов сряду, слушая его поучительный разговор. Однажды ночью зашла у нас речь о волшебстве, магии и некромантике, и я просил почтенного моего друга сообщить мне несколько положительных сведений об этом предмете, давно уже занимавшем мое воображение.

— Чувствуешь ли ты в себе довольно твердости духа, чтобы заняться таким страшным делом? — спросил у меня сицилиец. — Я уведомляю тебя, что изучение тайных наук сопряжено с такими обстоятельствами, что робкому человеку нечего и думать об этом, если он, дорожа жизнью, не хочет умереть от страху.

Такого рода предупреждение не только не устрашило меня, но еще больше подтолкнуло, и я поспешно отвечал сицилийцу:

— Если ты в самом деле можешь исполнить мою просьбу, друг мой, то начни свои уроки как можно скорее, иначе я буду полагать, что ты считаешь меня за труса, и тогда, признаюсь, не смогу долее оставаться твоим другом.

Монах улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он после некоторого размышления. — Мы начнем завтра же, чтобы не терять времени. Приходи ко мне вечером и приведи с собой еще кого-нибудь из твоих приятелей. Пожалуй, можешь привести и двоих, это нисколько не помешает делу, но если тебе будет страшно, то хотя бы не так скучно.

На другой день я сделал предложение искреннему другу моему Виченцо Рамоли заняться со мной тайными науками. Он с охотой согласился и в тот же день повел меня к одному из своих приятелей, пистойскому уроженцу, уже несколько лет занимавшемуся изучением черной магии. Последний вызвался сопровождать нас в тот вечер к монаху, говоря, что сам рад научиться чему-либо новому у такого ученого мужа, как мой приятель сицилиец.

Рано вечером мы были у нашего нового учителя. Он встретил нас с улыбкой и на извинения моих товарищей отвечал весьма дружелюбно, что для него, мол, очень приятно сделать нам удовольствие.

Монах оделся и повел нас в Колизей. Здесь он начал свои мистические приготовления. Начертив черной тростью обширный круг, он стал, произнося непонятные слова, раскладывать посреди круга небольшой костер из сухого хвороста. Окончив это дело, он взял нас за руки и, введя внутрь круга, сильно топнул ногой; на этот призыв явился неожиданно, как будто вырос из-под земли, какой-то маленький старичок, который, не входя внутрь круга, каким-то непонятным образом зажег костер и стал бросать в него разные вещества, издававшие самый неприятный запах; по временам, впрочем, смрад сменялся благовонием, что, очевидно, зависело от материалов, которые старичок бросал в огонь. Сицилиец читал между тем заклинания и вдруг спросил меня:

— Бенвенутто! Кого ты желаешь теперь видеть перед собой из твоих отсутствующих друзей?

Я немедленно просил вызвать призрак моей любовницы Ангелики.

Заклинания начались снова, но Ангелика не являлась, хотя весь окрестный воздух наполнился какими-то адскими привидениями, только внутри круга их не было.

Эта сцена продолжалась более часу. Тогда магик объявил нам, что заклинания его не довольно сильны, чтобы вызвать Ангелику, но что он берется исполнить это в другой раз.

Мы разошлись по домам, не зная, что и подумать о всем виденном в ту ночь.

Дня через два магик назначил повторение опыта. Для успешного хода заклятий ему нужно было присутствие невинного дитяти, и я привел с собой двенадцатилетнего мальчика, находившегося у меня в услужении. Кроме того, еще были со мной Виченцо Рамоли и Аньолиио Гадуи, также один из искренних общих наших друзей.

Когда мы пришли в Колизей, то сицилиец начал свою проделку точно так же, как и в первый раз, только на этот раз старичок не являлся. Забота о поддержании огня и сжигания в нем попеременно зловонных и благоухающих составов он возложил на обоих наших друзей, мне же дал какую-то магическую табличку и, приказав обратиться в определенную сторону, поставил мальчика под табличку, которая приходилась прямо над его головой. Тогда он начал страшные заклятия на латинском, греческом, еврейском и арабском языках. Многие слова, вероятно, даже не принадлежали ни к одному из человеческих наречий и могли служить только для беседы в аду. Волшебник звал духов по именам со страшными угрозами, и вскоре вся окрестность наполнилась странными и страшными существами. Сицилиец стал говорить с ними, хотя мы и не слышали их ответов, но страх наш был так силен, что мы все дрожали, как листья, колеблемые ветром, и мальчик мой от страха начал бредить наяву, уверяя, что четыре исполина ломятся внутрь круга и стараются поймать нас своими лапами. Потом показалось нам, что весь амфитеатр в огне и этот огонь все приближается к нам, чтобы истребить нас, между тем как адские призраки плескались в пламени. Тут, казалось, сам магик струсил, потому что был бледен как полотно. К счастью, в это время ударили в колокол и видение исчезло.

Наш магик снял свой волшебный костюм и убрал в мешок книги, по которым читал заклинания. Мы отправились домой. Посреди темноты нам все казалось, что привидения издали гонятся за нами, а два духа бегут, кувыркаясь, впереди нас. До утра нам все мерещились привидения, которые исчезли совершенно только с восходом солнца».

Бенвенутто не лгал в этом рассказе. Как же объяснить это происшествие?

Сицилийский патер был человек весьма ученый, имевший у себя хороший магический кабинет. Он спрятал в развалинах Колизея несколько помощников с вогнутыми зеркалами, научив их, как поступать с этими инструментами. Немудрено было им спрятаться в месте, весьма для того удобном, и притом в присутствии людей, ожидающих чрезвычайного и исключительно занятых тем, на что магик обращал их внимание. Привидения явились вокруг очерченного круга благодаря свойствам вогнутых зеркал, воображение довершило остальное. Дым от курения содержал в себе одуряющие, наркотические вещества и способствовал иллюзиям зрения и настроенности воображения. Прибавим еще, что описанные сцены происходили в XVI столетии, когда самые образованные люди не сомневались в действительной возможности неестественных сношений с невидимым миром посредством волшебных заклятий.

Почем знать, не употреблял ли ученый патер для описанной проделки волшебный фонарь, с помощью которого все явления могут быть весьма удовлетворительно объяснены? Мы забыли еще упомянуть, что при втором заклинании тень Ангелики явилась и магик сказал Бенвенутто, будто его возлюбленная объявила голосом, слышным только адепту, что Челлини скоро вновь ее увидит. Легко может быть, что патер, не зная, кого именно желает видеть Челлини, не мог показать ему призрак в то же самое мгновение, но на другой день нарисовал фигуру, схожую с упомянутой женщиной, и заставил ее явиться в виде призрака с помощью волшебного фонаря.

Нам возразят, что Бенвенуто умер в 1570 году, а Кирхер, изобретатель волшебного фонаря, родился 31 годом позже. Но кто может поручиться, что волшебный фонарь не был известен ранее Кирхера и что последний только усовершенствовал его или, может быть, сделал известным устройство этого прибора? Не всегда открытия приписываются тем, кто действительно их сделал. Новый свет назван не по имени Колумба, а по имени Америго Веспуция.[7] Сколько открытий сохраняется в тайне более или менее долгое время, пока не явится человек, который передает заветную тайну во всеобщее сведение и получает вместе с материальными выгодами бессмертное в истории науки имя изобретателя.

…Как бы там ни было, а в XVII веке волшебный фонарь был в большом ходу у магиков и чародеев. Вогнутые зеркала требуют особого, удобного помещения, громоздки и могут быть с пользой употребляемы только опытными людьми, тогда как волшебный фонарь невелик, может быть поставлен и спрятан почти везде, содержат его в небольшом ящике, где лежат и все необходимые принадлежности, и он может быть управляем самой неопытной рукой. Понятно после этого, какую выгоду извлекали магики из такого инструмента и как часто прибегали они к его помощи во время своих чародеяний.

Здесь не место описывать (весьма простое, впрочем) устройство волшебного фонаря, которое можно найти в каждом учебнике физики. Большая часть наших читателей, вероятно, имела случай видеть такой фонарь в натуре. При обыкновенных опытах изображения, бросаемые в пространство этим инструментом, отражаются на непрозрачных телах; при этом фонарь находится в той же комнате, где помещаются зрители, и стоит к ним задом, между ними и непрозрачной отражающей плоскостью. Но если дается магическое представление, то фонарь оборачивается к зрителям передом и между первым и последними помещается полупрозрачное тело — матовое большое стекло или рама, обтянутая газовой тканью. В последнем случае магик может произвести отражение призраков на газе, стекле или, пожалуй, на облаках дыма, поднимающегося с курильниц.

Изображения фигур, представляемых волшебным фонарем, рисуются на стекле. Уже при обыкновенном способе производства опытов этим инструментом неопытных! зритель бывает сильно поражен; но эффект увеличивается необыкновенно, если вместо одного стекла употребить два. Соединяя одновременно движения двух или более стеклянных рисунков, можно изобразить движущиеся фигуры, и привидения будут разыгрывать в воздухе перед изумленным зрителем любые фантастические сцены.

Волшебный фонарь поистине составляет инструмент, достойный своего громкого названия. Надо, однако же, признать, что в настоящем состоянии он способен к весьма значительным усовершенствованиям. Преимущественное внимание должно быть тут обращено на исполнение картинок из стекла — этих основных причин волшебных изображений. Рисунок или живопись, прекрасная для простого глаза, покажется нестерпимым малеваньем, если рассматривать ее подробности при увеличении в 500 или в 1000 раз; а картины волшебного фонаря, предназначенные давать изображения под упомянутыми увеличениями, не только не могут соперничать с обыкновенной хорошей живописью, но зачастую исполняются мастерами, более похожими на маляров, чем на живописцев. Какой же тут можно ожидать иллюзии! И при всем том результаты получаются довольно удовлетворительные. Что же было бы, если б исполнить рисунки для волшебного фонаря с крайней тщательностью, в мельчайших подробностях и поручить управление фонарем человеку ловкому и опытному? Нет сомнения, что тогда эффект превзошел бы всякое ожидание и призраки едва разнились бы от осязаемой действительности.[8]

Первые фантасмагорические представления, показанные публично, с объявлением, что они будут произведены с помощью волшебного фонаря, относятся к 1802 году. Некто Филипсталь давал их в Лондоне и Эдинбурге и привлекал в свой небольшой театр многочисленную толпу.

Вот как описывает эти представления сэр Давид Брюстер, основываясь на показаниях очевидцев. Впрочем, и в наше время фантасмагории очень похожи на эти описания.

Театр, где Филипсталь давал свои представления, освещался одной только лампой, которая по произволу могла быть скрываема под непрозрачным колпаком. Зрители помещались в амфитеатр при свете этого скудного освещения. Как скоро наступал час, назначенный для начала представления, занавес поднимался и открывал на сцене пещеру, вход которой был окружен дикими скалами, скелетами, черепами и чучелами страшных фантастических чудовищ. После того, как зрители насмотрелись на этот театр будущих ужасов, раздавались громовые удары, сверкала молния и дрожащий свет лампы постепенно исчезал, скрываясь под непрозрачным колпаком. В это самое время, незаметно для зрителей, опускался газовый занавес, разделявший амфитеатр от сцены: этот занавес оставался для зрителей вовсе незаметным, и на нем-то отражались воздушные изображения, о действительном расстоянии которых невозможно было сделать правильного заключения, потому что недоставало никаких окрестных видимых предметов для сравнения. Гром и молния продолжались. Первый производился катанием чугунных шаров до дощатой настилке, имевшей снизу пустоту, а молния весьма натурально образовывалась электрическими искрами, пробегавшими по узеньким полоскам металлической фольги, наклеенной на стекло. Затем с помощью волшебного фонаря, поставленного внутри пещеры, отбрасывались изображения более или менее страшных предметов и лиц, которые являлись публике висящими в воздухе. Искусным соединением двух и более стеклянных пластинок с нарисованными на них изображениями фигуры приходили в движение, разыгрывая известные и несложные сцены. При этом, смотря по надобности, уменьшали или увеличивали размеры фигур, поэтому казалось, будто бы они удалялись или приближались к зрителю, а затемняя одно стекло другим, заставляли изображения живых людей превращаться в скелеты и обратно; скелеты облекались телом, принимали формы и цвета живых существ. Разумеется, что все это разнообразилось до крайней возможности, достигая пределов самой уродливой фантазии. Так, например, юная брачная пара при первом поцелуе внезапно на глазах зрителей испытывала ужасное превращение: жених превращался в скелет, на котором голова оставалась в прежнем, живом виде; голова же невесты исчезала, и вместо нее являлся убеленный временем могильный череп на живом теле, одетом в пышный наряд.

Такого рода сцены производили сильное впечатление на зрителей. Удобство увеличивать размеры призраков составляло новый источник эффектов. Так как при этом казалось, что предметы быстро приближаются к зрителю из большой отдаленности, то воображение невольно оживляло их; а при крайнем увеличении размеров многие вскрикивали, потому что им казалось, будто бы привидение действительно коснулось их.

В таком роде были представления Филипсталя, наделавшие в начале XIX столетия много шуму в целой Англии и доставившие искусному фантасмагорику огромные суммы денег. В скором времени Робертсон перенес эти представления в Париж и значительно их усовершенствовал. Он первый начал вводить в фантасмагорические картины тени живых существ, производившие несказанный и истинно волшебный эффект. Такого рода тени весьма были похожи на действительные предметы, представляющиеся в полумраке, при слабом лунном свете.

Позднее фантасмагорические представления усовершенствовались введением вместо кукол и рисунков живых предметов, одетых в настоящие костюмы и действующих натурально, согласно обдуманному плану. Прибор для такого рода представлений придуман в Англии Томасом Юнгом и называется катадиоптрической фантасмагорией, потому что здесь одновременно действуют и отражение и преломление призрака, и выпуклые стекла. С помощью этого сочетания приборов можно представлять самые разнообразные сцены, а так как особым расположением прибора[9] можно разделить каждую целую фигуру на части и дать им произвольное положение, то легко вообразить, до какой степени представления эти могут быть естественны и занимательны. Мне самому не раз случалось их видеть в Париже и Лондоне, и хотя я очень хорошо знал все малейшие подробности явления, но признаюсь откровенно, что не раз воображение брало верх над разумом. Между прочим, одна сцена обезглавливания представлена так натурально, что при ударе топора, отделившем голову от туловища, половина зрителей вскрикнула от ужаса, а привидения так ясно рисовались перед глазами, что я не раз невольно отодвигался, чтобы избежать их прикосновения.

Оптические фокусы были в большой моде в XVI и XVII столетиях. Несмотря на то, что инквизиция жгла на костре мнимых волшебников, находились люди очень ученые и почтенные, которые для собственной забавы заставляли считать себя колдунами. Бэкон, ученейший человек своего времени, сидя у окна, заставлял собственный свой призрак являться на верх колокольни, что делал с помощью двух зеркал. За эту шутку он едва не поплатился жизнью и несколько месяцев просидел в тюрьме своего монастыря.

В XVII веке были в ходу цилиндрические и конические зеркала, сделанные преимущественно из металла. Эти зеркала, образчики которых можно и теперь найти в некоторых физических кабинетах, отличаются естественным свойством, что особо нарисованные, по известным правилам, картины, представляющие простому глазу безобразную смесь линий и контуров, будучи рассматриваемы в эти зеркала, являются весьма правильными изображениями естественных предметов. Форму таких зеркал можно видоизменять до чрезвычайности, и, смотря по форме кривизны их поверхности, изображения естественного предмета являются в них более или менее карикатурными, сохраняя, впрочем, известного рода сходство или основной тип оригинала. У странствующих фокусников всегда имелся запас такого рода зеркал.

Чрезвычайно любопытны эффекты, производимые окрашенными предметами, если их осветить однородным или одноцветным светом. Известно, что белый солнечный свет, делающий для нас предметы видимыми, не однороден, а состоит из трех составных цветов, красного, желтого и синего, смеси которых в разных пропорциях образуют всевозможные видоизменения видимых в природе красок; смешанные же в той пропорции, как они находятся в солнечных лучах, они образуют чистый белый свет. Если тело, на которое падает этот белый свет, поглощает, останавливает или удерживает в своем существе большую или меньшую часть одного или различных цветов, составляющих своей смесью белый, то упомянутое тело представится глазу окрашенное цветом, происходящим от смеси цветов не поглощенных, а отраженных. Так, например, красное сукно поглощает почти все голубые лучи и большую часть желтых и отражает красные; желтое сукно поглощает голубые и большую часть красных, а отражает желтые; наконец, голубое сукно отражает голубые лучи, поглощая большую часть красных и желтых.

Если красное сукно осветить исключительно одним только желтым светом, то оно покажется нам желтым, потому что оно поглощает не все желтые лучи и отражает некоторую часть их. Но если голубое сукно осветить желтым светом, то оно не покажется желтым, а явится черным, потому что оно поглотит все без исключения желтые лучи, не отражая их нисколько; а тела, вовсе не отражающие лучей света, кажутся нам черными. Вообще, можно сказать, что каков бы ни был цвет сукна, но если оно освещено желтым светом и нисколько не отражает лучей этого цвета, то оно должно явиться черным. Такое свойство света дает повод и средства производить множество интересных явлений.

Древние и даже новые ученые, жившие более столетия тому назад, не имели сильных источников желтого цвета и поэтому лишены были могущественного орудия магических действий. Правда, уже давно было известно, что поваренная соль, введенная в светильные свечи, придает пламени желтый цвет; но желтые лучи такого пламени слабы и смешаны с голубыми и зелеными, с их помощью делаются явственно видимыми только весьма близкие предметы. Теперь мы имеем множество ламп, в которых пламя имеет исключительно желтый свет: в некоторых из них горит винный спирт, а в других — угольный газ; пламя окрашивается в чисто желтый цвет и присутствием поваренной соли, многими другими реактивами или химическими составами, содержащими в себе соли натрия.

Выберите небольшую комнату, оклеенную светлыми обоями, на которых по белому полю рассеяны яркие цветные узоры. Повесьте по стенам несколько картин, написанных яркими красками, расставьте по столам цветы и пригласите несколько особ, одетых в цветные костюмы, в которых бы преобладали яркие и светлые краски. Осветите эту комнату одной или двумя карселевыми лампами с сильным пламенем, и тогда яркость цветов, отличающая почти все предметы, находящиеся в комнате, будет весьма поразительна. Позволив вашим гостям вдоволь налюбоваться пестротой и яркостью красок, проворно замените карселевые лампы другими, пламя которых исключительно издает только желтые лучи. Какое внезапное и неожиданное превращение! Гости ваши не узнают друг друга и окружающих их предметов. Обои сделаются светло-желтыми с темными узорами, картины покажутся рисованными тушью, блестящие цветы и костюмы — смесью темных и бурых красок по желтому полю. Лица зрителей примут тот цвет, которым отличается кожа больных желтухой, и тем совершенно примут другой характер и выражение, по большей части странное и смешное. Одним словом, желтый цвет будет царствовать там, где прежде красовалась самая обильная пестрота разнообразнейших красок.

Если на одном конце комнаты поставить желтую, а на другом — обыкновенную лампу, то половина каждого предмета, обращенная в первую сторону, будет желтая, тогда как другая половина примет естественные цвета. Если же при освещении комнаты желтым светом внести в нее лампу с непрозрачным колпаком, устроенным в виде сита, так чтобы белый свет проходил через отдельные дырочки, тоща зрелище сделается еще интересней. Все это желтое царство покажется испещренным пятнами разнообразнейших цветов, потому что везде, где будет падать луч белого света, прошедший сквозь сито, там явится естественный цвет предмета, как пятно на общем желтом грунте.

Почти с таким же удобством, как желтый свет, можно получить в большом количестве и красный, примешивая к горящему веществу азотнокислую и еще лучше хлористую соль стронциана. Устроив лампу, пламя которой отделяло бы одни красные лучи, можно повторить описанный выше опыт, с тем только различием, что все предметы вместо естественных цветов примут красный. Жаль только, что трудно повторить подобный опыт с голубым светом, который весьма трудно получить в достаточном количестве для яркого освещения целой комнаты. Удобнее всего в этом случае окружить сильное пламя карселевой лампы шаром из голубого или светло-синего стекла.

Если кто затруднится в приготовлении желтого и красного пламени, то упомянутые опыты можно довольно удачно делать, освещая комнату несколькими карселевыми лампами, на которые можно поочередно надевать прозрачные стеклянные шары, сделанные из желтого, красного или голубого стекла. Попеременным употреблением этих шаров можно произвести самые любопытные эффекты освещения, и чем больше будет ламп, тем интересней будет результат опыта.

Целый ряд весьма замечательных и часто странных иллюзий рождается от изображений предмета на плоской поверхности. Но самое любопытное кроется в причинах, от которых зависит кажущееся направление глаз портрета. Знаменитый физик Уолстон нашел этот предмет столь важным, что посвятил ему длинную и глубоко научную статью.

Если мы прямо смотрим на кого-либо, то в этом положении в наших глазах круглая радужная плева находится совершенно посреди глазного яблока, или, что все равно, по обеим сторонам радужной плевы находятся совершенно равные пространства глазного белка. Поэтому зритель, стоящий перед нами, делает незаметное умозаключение, что мы прямо смотрим на него. Но в хорошо нарисованном портрете такая зависимость между положением радужной оболочки в глазах и направлением взгляда исчезает. Здесь становится чрезвычайно трудным определить истинное направление нарисованных глаз, которое является различным для различных зрителей. Уолстон доказал при этом, что глаза одного и того же портрета для одного и того же зрителя будут то удаляться, то приближаться, или, короче говоря, изменять свое кажущееся положение вследствие самого легкого изменения в чертах портрета. Как оно ни странно, но тем не менее справедливо.

Из всех частей лица нос имеет самое большое влияние на направление целой фигуры, потому что малейшая перемена в его перспективе гораздо заметнее, чем такая же перемена в других частях лица. Доктор Уолстон взял четыре оттиска одного и того же портрета, но на каждом из них изменил положение носа несколькими легкими штрихами: все четыре портрета потеряли первоначальное направление глаз, которое на всех стало различным.

И обратно: изменение в направлении глаз изменяет черты лица. На основании этих положений английский физик объясняет неоднократно замеченный факт, считавшийся часто сверхъестественным, что глаза портрета, прямо обращенные на зрителя, пристально в них вглядывавшегося, остаются устремленными на него и следуют за ним даже тогда, когда он меняет свое положение относительно портрета. Романисты часто прибегают к этому факту, совершенно естественному, и основывают на нем весьма эффектные и едва вероятные сцены. Вот слова Уолстона:

«Положим, что портрет написан в анфасе и смотрит прямо на зрителя своими неподвижными глазами. Разделим лицо портрета вертикальной линией, проходящей посередине между глазами через нос: на каждой стороне от этой линии будет половина лица, совершенно подобная и равная другой, и на каждой из этих половин будет по одному глазу, в котором радужная плева останется в глазном белке в центральном положении. Таким мы увидим портрет, если станем прямо против него. Но если отодвинемся в какую-либо сторону, то кажущаяся ширина каждой части головы и лица уменьшится как с той, так и с другой стороны, только с одной стороны больше, а с другой меньше, и происходящее от этого изменение черт лица становится причиной в известных обстоятельствах явления движения глаза портрета».

В каждодневных естественных явлениях мы часто встречаем эффекты, по-видимому, чудесные и необъяснимые, хотя внимательное исследование факта при помощи науки объясняет его самым удовлетворительным образом. Предания удержали за многими такими явлениями названия, свидетельствующие о суеверном ужасе, который они вселяли некогда изумленной толпе. Упомянем здесь о брокенском привидении, или о горном духе Блоксберга, о фата-моргане Мессинского пролива, о кораблях-привидениях, носящихся посреди облаков или высоко в воздухе, и о других явлениях миража.

Брокен есть высочайшая гора Гарцского хребта в Средней Германии. Она возвышается отвесно на версту над уровнем моря, и с нее открывается вид на прекрасную равнину, имеющую более 200 верст в поперечнике и населенную миллионами добрых, трудолюбивых немцев, больших охотников до легенд. Брокен издавна был театром, на котором совершались события, сохранившиеся в народных преданиях. В языческие времена на вершине этой горы совершались кровавые жертвоприношения горному духу, — на это и поныне указывают гранитные скалы, служившие местом действия для этих страшных сцен. Вершина горы завалена дикими обломками скал, из которых одна слывет поныне креслом горного духа; близ нее вытекает из земли студеный ключ, берега которого поросли анемонами; и ключ и цветы посвящены тому же горному духу. В этой дикой местности стоял некогда идол древнегерманского бога Корто, которому приносились иногда человеческие жертвы. Одним словом, все соединилось, чтобы сделать вершину Брокена местом таинственных ужасов.

Нет никакого сомнения, что брокенское привидение было известно в отдаленной древности потому, что окрестные горы часто посещались пилигримами, а естественный факт существовал искони веков. Впрочем, неизвестно, имела ли легенда о привидении какое-либо отношение к служению идолу Корто. Исследования об этом предмете не относятся к нашему рассказу, и потому обратимся к подробностям о явлении привидения.

Одним из лучших описаний этого явления (которое мне самому привелось видеть, хотя и в невыгодных обстоятельствах) мы обязаны г. Хауе, который три раза всходил на Брокен, чтобы увидеть привидение. Это наконец удалось ему 23 марта 1797 года.

Сделаем выписку из весьма любопытного рассказа г. Хауе, ныне почти совершенно забытого всеми:

«Пробило четыре часа, и сильно рдевшая заря предвещала близкий восход солнца. Воздух был тих, чист и прозрачен; но вскоре поднялся тихий ветерок с юго-запада от Ахтермансхоэ и пригнал к горе несколько прозрачных паров, еще не сгустившихся в настоящие тяжелые облака».

В это время Хауе стоял близ трактира и смотрел на вершину Брокена, как вдруг по тому направлению, по которому дул ветер, увидел на далеком расстоянии колоссальную человеческую фигуру: то было брокенское привидение. Хауе устремил все свое внимание на давно желанный призрак, как вдруг пахнул свежий ветер и чуть не сорвал с головы наблюдателя шляпу, который ухватился рукой за свой головной убор; тогда, к величайшему удивлению зрителя, призрак повторил тот же самый жест. Хауе поспешил сделать несколько других разнообразных движений, и все они были с точностью повторяемы призраком, который исчез через несколько секунд после того, хотя наблюдатель не переменил места. После некоторого ожидания привидение снова появилось, уже над самым Ахтермансхоэ, и опять повторяло все движения Хауе. Тогда этот последний кликнул трактирщика, чтобы и он полюбовался этим зрелищем, но, когда тот явился, призрак опять исчез. Недолго ждали, однако ж, его вторичного появления. Спустя четверть часа над вершиной Ахтермансхоэ появились два гигантских привидения, в точности повторявшие все движения Хауе и трактирщика. Вскоре к двум призракам присоединился третий, впрочем гораздо менее явственный: тот повторял одновременно жесты обоих. Поднявшееся на горизонте солнце заставило наконец эти три явления исчезнуть окончательно.

В 1798 году доктор Иордан видел то же самое явление при заходящем солнце, хотя и не так отчетливо. Впрочем, призрак не раздваивался и, несмотря на присутствие многих зрителей, явилось только одно привидение.

Во всяком случае, не было сомнения, что призрак был не что иное, как отражение тени зрителей на пелене прозрачных паров, нависших над горой.

Многим охотникам до купания случилось это испытать над собой. В самом деле, если купаться при восходе или закате солнца в обширном бассейне, над которым со стороны, противоположной солнцу, носятся легкие, прозрачные пары, то часто случается видеть собственную тень, отраженную в тех парах. Эта тень представляет иногда весьма отчетливо все части человеческого тела и бывает окружена как будто сиянием.

Приведем еще здесь описания воздушных призраков, виденных Джемсом Кларком и не подверженных никакому сомнению по причине самых положительных свидетельств многих очевидцев. Мы почерпнем их из Кларкова описания Кумберлендского озера.

Летним днем 1743 года Джон Рен и его слуга Даниил Страйк сидели у ворот дома, как вдруг они увидели по скату горы, находившейся в направлении Соутер-Фелли, человека с собакой, преследовавших четыре лошади. Зрелище это показалось им чрезвычайно странным, потому что скат горы был так крут, что по нему едва можно ползти, а не бегать и преследовать лошадь, которой эта крутизна была решительно недоступна. Рен и его слуга кликнули людей, которые поспешили посмотреть на такое необыкновенное зрелище, пока наконец лошади и их преследователи не скрылись за вершиной горы. Отправились к горе и ползком достигли тех мест, где мчалось видение; но там не нашли даже следов человеческих или лошадиных ног. Это происшествие сильно подействовало на умы жителей, и всякий толковал его по-своему; но сомневаться в действительности виденного многочисленными свидетелями, находившимися в совершенно здравом состоянии, было почти невозможно.

На следующий год, 23 июня, в шесть часов вечера, семейство г. Ланкастера и вся его прислуга увидели почти на том же месте новое необыкновенное явление. По склону упомянутой выше горы, от Соутерфела к Феллу и Блекхиллу, ехала толпа всадников ровной рысью; вслед за этой толпой показалась другая, за ней третья и так далее; едва исчезала одна толпа за вершиной горы, как появлялась другая и следовала тем же путем. Часто отделялись от толпы всадники и ехали одиноко или обгоняли своих товарищей; другие, напротив того, отставали. Явление видимо было не только с одной мызы г. Ланкастера близ Уайлтон-Хилла, но по всей долине Блекхилла на протяжении нескольких верст. Оно продолжалось несколько часов и исчезло только во мраке наступившей ночи. Многие любопытные поскакали в том направлении, куда ехали всадники, но, приближаясь к горе, мало-помалу теряли их из виду. Разумеется, что потом не нашли ни малейших следов этой кавалькады, и многие уверяли, что хотя лошади шли рысью, но не касались ногами земли, как будто находя опору в нижнем слое воздуха.

Действительность этих явлений засвидетельствована со всеми возможными ручательствами за истину показаний. Не зная побочных обстоятельств, при которых совершились эти явления, мы не можем объяснить их с несомненной достоверностью; но весьма вероятно, что они относятся к явлениям того же рода, как и фата-моргана.

Фата-моргана известна уже давно, но впервые подробно описана ученым иезуитом Кирхером, жившим в XVII веке. Это странное зрелище является в Мессинском заливе, отделяющем Сицилию от Итальянского побережья. Окрестные жители, считая ее счастливым предзнаменованием, радуются ее появлению и встречают с криками: «Моргана! Моргана!» — потому что предание приписывает это явление присутствию на месте волшебницы или феи Морганы, благодетельствующей прибрежным жителям Мессинского пролива.

Вот физическое объяснение явления.

Когда луч восходящего солнца ударит под углом 45° на поверхность моря, и притом если эта поверхность совершенно спокойна и как бы зеркальна, то зритель, находящийся на возвышенном берегу и стоящий спиной к солнцу, а лицом к морю, видит на поверхности воды великолепные здания, дворцы с колоннами, балконы и окна, высокие башни, пасущиеся стада в роскошных долинах, окаймленных густыми лесами, толпы всадников и пешеходов и множество отдельных одушевленных и неодушевленных предметов, особенно отдельных частей зданий и архитектурных украшений. Все эти предметы, в короткое время своей видимости, скользят по зеркалу вод и, постепенно тускнея, исчезают вдали.

Фантастические здания феи Морганы и одушевленные сцены ее волшебного царства не что иное, как отражение зданий, находящихся на берегу, и сцен, происходивших на окрестной суше. Разумеется, что эти сцены и предметы видоизменены в формах и перемешаны между собой случайностями направления преломленных лучей света.

Чем гуще и непрозрачнее атмосфера моря и чем большее количество паров носится над водой, тем явление бывает определеннее и резче. Случается, что фантастические образы не уступают в отчетливой ясности настоящим предметам, причем тени возвышаются сажени на три или четыре над водой. В случае же, если из воздуха падает роса, так что образуется радуга, явление стелется на самой поверхности моря и края предметов окаймляются красными, желтыми и синими полосками, точно как будто бы они видимы сквозь стеклянную призму или сквозь неахроматическую зрительную трубу.

Хотя описанное сейчас явление пользуется громкой известностью, но в Англии в новейшее время встречались зрелища еще более интересные.

Хастингс на Суссекском берегу лежит почти в 80 верстах от берега Франции, на котором скалы закрыты для Хастингса кривизной земли, так что не могут быть видимы ни в какую трубу. Однажды, в среду 26 июля 1798 года, член Лондонского королевского общества г. Лезем, проживавший в Хастингсе, был привлечен необыкновенным шумом, происходившим на улице. Подойдя к окну, он увидел, что жители густыми толпами бежали по направлению к морю. Удивленный этим, он послал узнать о причине и получил ответ, что французский берег вдруг придвинулся к английскому так, что первый теперь легко можно увидеть просто глазами. Странность такого известия заставила его поспешить вслед за прочими к берегу, где он действительно увидел скалы французского берега, тянувшиеся на протяжении нескольких миль: эти скалы, казалось, стояли от английского берега никак не более десяти верст. Необычайность этого явления увеличивалась еще и тем, что французский берег в глазах зрителей все продолжал понемногу приближаться к английскому. Находившиеся тут моряки, хорошо знавшие местность, называли поименно скалы французского берега, которые они хорошо узнавали, так как были близко и ясно видны. Лезем и моряки не хотели верить глазам своим, но явление имело тысячи свидетелей и было так отчетливо, что сомневаться в его действительности не приходилось.

В таком виде явление продолжалось около часа, делаясь все яснее и яснее. По прошествии этого времени отчетливость контуров стала ослабевать и скалы виднелись то лучше, то хуже, смотря по тому, приближались ли они или удалялись в своем фантастическом продвижении.

Между тем Лезем взошел с несколькими моряками на одну из самых высоких скал английского берега. Здесь, вооружившись трубами, они увидели великолепное зрелище. Перед ними возвышались Дуврская скала, Кале, Булонь и весь французский берег до Сен-Валери и даже до Дьеппа, различаемого трубой на западе. Но не только скалистые берега и города оказались видимы в трубу: с ее помощью можно было видеть отдельные дома, цвет почвы и корабли, стоящие в французских гаванях. Это зрелище оставалось видимым до восьми часов, хотя солнце между тем закрылось тучей.

Морякам часто удается видеть призраки корабля; невидимого за отдаленностью или по другим причинам. Иногда же видят вместе и корабль и его отражение в обращенном или другом виде. Знаменитый исследователь полярных морей капитан Скоресби, находясь в Баффиновом заливе, близ западных берегов Гренландии, 24 июня 1820 года заметил 18 судов в расстоянии 10 или 15 миль. Солнце во весь этот день немилосердно сияло, так что становилось больно глазам от сильного света и корабельная осмолка таяла от жары, а на берегу снег быстро превращался в воду, образовывал многочисленные ручьи. Было безветрие, и море походило на неизмеримое зеркало, гладкая поверхность которого прерывалась только разновидными массами и кусками плывущего льда, на которых сидели белые медведи да около играли и ныряли в глубину киты. В 6 часов вечера подул легкий северо-западный ветер и нагнал на горизонт легкие облака. В это время большая часть из 18 судов, видимых на расстоянии 10 или 15 миль, начала изменяться и принимать странные формы. Скоресби смотрел в трубу и видел, как корабли повертывались кверху дном и мачтами книзу, сохраняя в точности свою оснастку. Некоторые соединялись так, что у верхнего мачты были кверху, а у нижнего книзу. Другие, напротив того, раздвоились, так что корпус корабля отделился от мачт и оснастки. Наконец, у некоторых совершенно изменились формы: корпус принимал странные очертания, а мачты то вытягивались, то понижались. Впрочем, поблизости судов все подробности их видимы были в телескопе с большой отчетливостью.

15–16 и 17 июня зрелище возобновилось с некоторыми вариациями, которые мы не будем здесь описывать. Довольно упомянуть, что явление представляло все возможные видоизменения как в формах, так и в пространстве.

Но из всех оптических обманов, испытанных Скоресби, самый замечательный описан им под названием очарованного берега. Дело случилось 18 июля.

Небо было чисто, хотя в атмосфере были изобильно рассеяны прозрачные пары. Явление началось в 9 часов утра, и тогда термометр Фаренгейта показывал +42°, но накануне вечером он опускался гораздо ниже точки замерзания, так что на море образовалось немного нового льда — явление необыкновенное в той широте и притом в самое теплое время года. Приблизившись в это время к еще не исследованному берегу Гренландии, так что можно было различить все его контуры простым глазом, Скоресби занялся было снятием его абриса на бумагу, но, к удивлению, тотчас же заметил, что контуры берега беспрерывно менялись. Чтобы разрешить это странное явление, Скоресби прибегнул к помощи телескопа, который показал изумленному мореплавателю самую удивительную картину. На пустынном берегу Гренландии, казалось, стоял какой-то древний город, состоявший из развалин, замков, дворцов, обелисков, храмов, колонн и других примечательных и обширных зданий. Шпили и верхи колоколен, равно как крыши зданий и зубцы башен, являлись чрезвычайно отчетливо, а над ними висели в воздухе скалы, поддерживаемые какой-то невидимой и неизвестной силой. Другие скалы лежали беспорядочно среди развалившихся зданий. Все это было одушевлено какой-то таинственной жизнью, ибо едва успевал Скоресби срисовать какой-либо предмет, как он уже заменялся другим, незаметно принимая новые формы и краски. Здесь посреди белого дня совершалась какая-то дивная фантасмагория. Замок переходил в обелиск, а колонна образовывалась из храма, который в свою очередь видоизменялся в скалу, башню или гору. Между зданиями и горами тянулись широкие долины, через которые были перекинуты мосты в несколько верст длиной и однако ж с одной аркой. Некоторые из зданий были украшены великолепнейшими причудами зодчества, и все было так отчетливо, что можно было сосчитать в трубу спаи камней, трещины в стенах и сводах и известные жилы на каменных породах гор. Некоторые впадины и плоскости были покрыты снегом, из-под которого выдавались наружу выступы, зубцы и т. п.

В 1822 году случилось Скоресби видеть еще один замечательный пример лучепреломления. Увидав в воздухе призрак корабля, обернутого вниз мачтами, он направил на привидение свой телескоп и узнал корабль своего отца. Видение было так явственно, что он даже узнавал в лицо матросов, не говоря уже о других подробностях. Призванный лейтенант при первом взгляде в трубу объявил, что это судно, которым командует отец Скоресби. И действительно, потом оказалось, что корабль находился поблизости; но видеть его в трубу не было возможности, ибо он был в то время удален от корабля Скоресби верст на пятьдесят. Не забудем при том, что призрак явился в совершенно превратном, против своего естественного, положении.