Помоги проекту - поделись книгой:
Однажды ночью, в самый разгар этих мрачных жалоб, г-же Л. пришло в голову прочитать заклинания. На несколько минут воцарилось молчание, хотя никакого ответа не последовало.
Вскоре приехал г-н Л., который отдыхал на море, и очень забавлялся подробностями происшедшего с женой, полагая, что та была жертвой своего богатого воображения. Но вскоре убедился в обратном. Он хотел было приказать поднять несколько досок пола, надеясь найти там разгадку этих странностей, но жена воспротивилась. Ведь если он откроет там что-нибудь ужасное, то будет невозможно оставаться в доме, за наем которого она заплатила вперед и теперь предпочитала терпеть до истечения срока.
Дважды причина этих звуков была готова открыться г-же Л. В первый раз ей представилось, что с потолка, возле самого ее стула, упало дитя, которое тут же исчезло. В другой раз тот же ребенок пробежал в кабинет — он имел сообщение с комнатой, находившейся под самой крышей. Небольшая дверь, через которую в случае надобности влезали на кровлю, всегда оказывалась открытой — как только засовывали задвижку, невидимая рука тотчас выдвигала ее, даже прежде чем успевали выйти из комнаты. Днем и ночью над спальней супругов Л. будто бы расхаживал человек, и слышно было, как поскрипывали его сапоги.
Наконец миновал год, и, к их величайшему удовольствию, они выехали из этого беспокойного дома. Пять или шесть лет спустя особа, которая купила этот дом, решила отремонтировать пол в верхней комнате, возле двери, ведущей на крышу. Под полом и нашли останки младенца. Тогда вспомнили, что в доме некогда жил человек развратного поведения со своей служанкой. Вероятно, они и совершили преступление, которое и осталось тайной для правосудия.
Детоубийства, совершаемые в глубокой тайне, почти всегда подают повод к многим таинственным явлениям, которые тревожат жителей таких домов, как, например, знаменитое поместье, расположенное недалеко от Лондона. Его нанял шесть лет тому назад эдинбургский купец, чтобы находиться поблизости от столицы, где он вел свои дела. Г. С. заключил контракт на семь лет, поместил в нем свое семейство, а сам приезжал туда на день или на два, когда позволяли его торговые дела.
Довольно долго никто не замечал ничего необыкновенного, как однажды в сумерки госпожа С., входя в спальню, которую называли дубовой комнатой, увидела возле окошка женскую фигуру. На вид молодая, длинные черные волосы спадали на плечи, на ней была шелковая юбка и белая блуза. Она пристально смотрела в окно, будто кого-то поджидая. Г-жа С. в испуге закрыла глаза рукой и на мгновение оцепенела. Когда она отвела руку, в комнате никого не было.
Вскоре после этого к ней прибежала в страшном волнении молодая служанка. Она сказала, что встретила в сенях отвратительную старуху, которая пристально на нее смотрела, и до смерти перепугала. Бедная девушка дрожала всем телом и с трудом удерживала слезы. Г-жа С. посмеялась над ее страхами, чтобы как-то ободрить, пошла вместе с ней в сени, где было только одно окно, выходившее на запертый двор. Там никого не оказалось, и никто из слуг не видел старухи. Как бы там ни было, но с этих пор жителей дома по ночам стали тревожить страшные и иногда очень громкие звуки. Так, например, им слышалось, как будто бьют железной полосой по насосу колодца, находившегося во дворе. Утром они пытались найти причину шума, но безрезультатно. Однажды г-н С. приехал из Лондона вместе с другом, который остался у них ночевать. Вечером хозяйка пошла в дубовую комнату, приготовленную для гостя, чтобы удостовериться, все ли нужное в ней есть. Вдруг она с величайшим удивлением услыхала за собой звук шагов, но еще более изумилась, когда, обернувшись, никого не увидела. Не раз домашние были испуганы подобным явлением. Или, сидя вместе на кухне, неожиданно замечали, как дверная щеколда поднималась сама собой и дверь распахивалась.
Однажды вечером служанка, которая не раз слышала таинственные шаги, заснула в комнате своей госпожи. Сон ее был тяжел и беспокоен. Потом закричала: «Разбудите меня! Разбудите меня!» — как будто бы ощутила вдруг великую тоску. Ее растолкали, она открыла глаза и вскоре рассказала, что ей приснилось. Сон объяснял отчасти странные происшествия, совершавшиеся в ее доме. А приснилось ей, что она сидит в дубовой комнате, на одном конце которой находилась молодая женщина в старомодном платье, с длинными черными волосами, а на другом — старая, безобразная старуха, также одетая по старинной моде. «Что ты сделала со своим ребенком, Эмилия?» — спросила она у своей подруги. — «Что ты сделала со своим ребенком?» «О! Я не убила его, — возразила молодая женщина, — он остался жив, вырос, вступил в полк и уехал в Индию». Потом, обращаясь к спящей служанке, она продолжала: «С тех пор, как тело мое лежит в сырой земле, я никогда не говорила ни с одним живым существом, но я все расскажу тебе. Меня зовут мисс Блак, а старуха — кормилица Блак. Это не настоящее ее имя, но ее так прозвали, потому что она очень долго жила в нашем семействе». Тогда старуха перебила молодую женщину и начала что-то говорить служанке, положив ей руку на плечо. Но служанка никак не могла припомнить ее слова, потому что прикосновение ее руки причинило такую боль, что она почти проснулась, смертельно желая проснуться совсем.
Так как эти две особы внешне походили на привидения, которые бродили в доме, мистрисс С. полагала, что тут в давние времена было совершено преступление или произошел какой-нибудь несчастный случай. Она стала расспрашивать соседей и узнала, что 70 или 80 лет тому назад дом принадлежал мистрисс Равенгал, которая жила в нем со своей племянницей мисс Блак. Мистрисс С. еще раз увидала в той же комнате привидение молодой женщины. Оно в отчаянии ломало себе руки, глядя в угол комнаты, — г-н и г-жа С. приказали поднять там половицу, но ничего не нашли.
Остается упомянуть об одном любопытнейшем обстоятельстве в связи с этой историей. Прожив в доме три года, жильцы готовились из него выехать — не от привидений, а по другим причинам, — как, проснувшись однажды утром, мистрисс С. увидела в ногах своей кровати человека со смуглым лицом и одетого в платье работника — в шерстяную куртку и с красным галстуком на шее. Однако он почти тотчас исчез. Г.С., который спал радом, ничего не видел. Это привидение в заколдованном доме было последним. За несколько дней до отъезда супругам понадобился каменный уголь, и муж, который ехал в Лондон, обещал купить его по дороге, чтобы сразу и доставили. На другой день жена сказала ему, что привезли уголь. Он ответил, что это прекрасно, так как совсем забыл о ее поручении. Удивившись, г-жа С. спросила слуг, кто из них ходил к торговцу углем, но никто этого не делал. Наконец узнали, что уголь был заказан человеком со смуглым лицом, одетым в шерстяную куртку и с красным галстуком на шее.
Чтобы довершить этот ряд странных случаев, расскажем последнюю, не менее любопытную историю, которая была уже напечатана г. Вильямом Гоунтом в «Local historian’s table book» Ричардсона, содержащую все возможные доказательства достоверности.
Между рекой Тайн и железной дорогой, идущей от Ньюкасл-апон-Тайн до Норс-Шилдса, лежит лощина, в центре которой находятся несколько хижин, церковь, дом священника, мельница и жилище мельника. Все это вместе называется деревушкой Веллингтон. Железная дорога проходит через лощину по горбатому мосту, возвышающемуся над кровлями всех веллингтонских домов. Мельница, приводимая в движение паром, — довольно обширное здание, а недалеко от него находится дом мельника. В нем живет владелец мельницы г. Проктор. Он квакер, и верования его секты отвергают всякие суеверия. Здание было построено в 1800 году. Никто, видя его, не мог и подумать, что в нем появляются привидения. Ни одно здание не имело такой простой и прозаической наружности. Ночью, вероятно, там слышно, как тарахтят стоящие на реке барки — двигатели их работают без умолку и во тьме — или как с шумом врывается ветер в штольни, где добывают каменный уголь, и с этими звуками порой сливаются свист и завывание бури в лощине. Но у нас речь пойдет о явлениях всеми виденных и, несомненно, доказанных.
Так, например, в одну ночь, когда брат г. Проктора ночевал в доме, его разбудили какие-то странные и непонятные звуки. Вскоре он услышал шум тяжелых шагов человека, взбирающегося по лестнице, и стук палки, которой он ударял по перилам. Неизвестный направлялся к его комнате и замер у двери. Молодой человек готов уже был заговорить с ним, но тот все не появлялся. Тогда он соскочил с постели, чтобы увидеть таинственного посетителя, отворил окно и никого не нашел. Услышал только такие же тяжелые шаги вниз по лестнице и удары тростью по перилам. Он тотчас побежал в комнату к брату, который, слыша звук, готовился встать с постели. Они зажгли свечу, поспешно спустившись с лестницы, обшарили все углы, но поиски их были напрасны.
Две молодые дамы, приехавшие погостить на несколько дней к владельцу мельницы, испытали беспокойство другого рода! В первую ночь они спали вместе, как вдруг почувствовали, что кто-то поднимает их кровать. Можно представить себе их ужас. Первой мыслью было то, что в комнате спрятался вор. Они начали кричать, сбежались люди, стали искать, но никого не нашли. В следующую ночь кровать их несколько раз подряд кто-то сильно толкал, потом невидимая рука схватила полог, подняла его до потолка и опять опустила. На другой день они велели снять с кровати полог, чтобы он не мог более служить игрушкой ночным привидениям, но вскоре в том раскаялись. Действительно, на следующую ночь, когда они пробудились, в их комнате было так светло, что можно было ясно различить все предметы; они увидели женскую фигуру, подобную воздушному призраку: она вышла из стены, прошла сквозь спинку кровати и в горизонтальном положении проплыла над ними. Через несколько минут она снова ушла в стену.
Одна из молодых дам, не захотев больше жить в этом доме, перешла к помощнику владельца мельницы, другая только переменила комнату. Понадобилось бы слишком много времени, чтобы перечислить все типы привидений, которые нарушают спокойствие этого жилища. Иногда тут показывается человек в длинной, развевающейся одежде, с непокрытой головой — существо воздушное и прозрачное; оно проходит сквозь стены и проскальзывает через любые препятствия. Его прозвали Старым Джеффри.
В другое время дама бродит по комнатам, одетая в серое платье, или сидит, закутанная в плащ, с опущенной головой, скрестив руки на коленях и с выражением глубокой грусти. Самое страшное в том, что она лишена глаз.
Ночные видения иногда сопровождаются звуками. То словно мостовщик бьет пол своей колотушкой или таскает ее по ступенькам лестниц, потом вдруг раздается сильный и продолжительный кашель, вздохи и стоны отчаяния. В другой раз будто тысячи маленьких ног бегают над потолком комнаты, в антресолях, где поэтому никто не живет и которые служат чердаком. Наконец выдаются такие ночи, когда самый ужасный хохот прерывает сон живущих в доме.
Некто Эдуард Дрери, пораженный тем, что ему рассказывали о доме мельника, попросил разрешения заночевать в комнате, которая чаще других посещается привидениями. Проктор согласился. Молодой человек прибыл в сопровождении одного из своих приятелей, по фамилии Гудзон; они заперлись в комнате и ждали, что будет. За десять минут до полуночи им послышался топот множества босых ног по паркету. Невидимые существа заставляли щелкать суставы своих пальцев, потом сильный глухой кашель раздался в углу комнаты. Затем кто-то натыкался на стены, поднимаясь по лестнице. Без четверти час Дрери захотел лечь спать. Гудзон сказал, что вольному воля, а он решил сидеть хоть до утра. Тогда товарищ его вынул часы, и в ту минуту, когда оторвал взгляд от циферблата, он увидел, что дверь соседнего кабинета отворилась и из него вышло привидение, имевшее вид женщины в сером платье. Голова ее была опущена, она прижимала левую руку к груди, как будто бы чувствовала там острую боль, а протянутым указательным пальцем правой руки указывала на пол. Она подошла к Эдуарду медленно и с большой осторожностью. Когда она была уже рядом с Гудзоном, дремавшим в креслах, и протянула к нему руку, Дрери бросился к нему с ужасным криком. Но он схватил лишь воздух и упал без чувств на своего друга. Обморок продолжался три часа. Когда он пришел в себя, он сказал, что испытал ощущение необъяснимого ужаса. Позже он прислал г. Проктору описание всего того, что видел и слышал в ту страшную ночь.
Такого количества свидетельств достаточно, чтобы убедить людей. Конечно, нет никакой возможности объяснить эти явления. Они относятся к разряду происшествий сверхъестественных. Но если бы человек допускал только то, что он может понять, он стал бы отрицать свое собственное существование, потому что с минуты его зачатия и до самой смерти жизнь его — беспрерывная тайна. Он не знает, как она дана ему, не понимает, каким образом действуют силы, которые ее поддерживают, и болезни, которые ее у него отнимают, часто не менее для него загадочны.
НОЧНАЯ СТОРОНА ПРИРОДЫ
(Добавление переводчицы А. М.)
Чтение статьи о «Домах, посещаемых привидениями» невольно наводит на мысль о бесчисленных подобных рассказах, которые каждый из нас слышал в детстве и зрелом возрасте. Действительно, в этом отношении нам, кажется, нечему завидовать. Оттого ли, что это свойство русского народа, мечтательного от природы, или обстоятельства его исторического воспитания развили в нем склонность к чудесному, — как бы то ни было, только ни один народ Европы, не исключая даже шотландцев, с их различными духами и бесконечными суевериями, не может похвалиться таким удивительным развитием «Ночной стороны природы», о которой рассказывала английская сочинительница. Воздух, вода, леса, дома, хлевы русского мужика — все населено существами незримыми, но тем не менее принимающими деятельное участие в повседневной жизни; существами лукавыми, злобными, насмешливыми, резвыми или добрыми, степенными и домоседами. Пойдет ли мужик в лес вырубить оглоблю для телеги или набрать хворосту, леший заводит его в какую-нибудь трущобу и потом еще более смущает бедного скитальца громким хохотом над его безвременьем. «Где ты так долго шатался? — спрашивает какого-нибудь Ермилу его строгая половина, хлопоча около печки либо подталкивая люльку. — Пошел на час, да и в добрый час! Да вишь как посоловел, словно три ночи кряду гулял». «Молчи, хозяйка, благодари Господа Бога, что еще донес подобру-поздорову! Угомонил меня проклятый леший!.. Уж думал, что и вовеки не выберусь!..» И начинается длинный, нередко довольно поэтический рассказ о признаках, которые возвещают соседство лешего, о приближении его, разных хитростях, которые он употребляет, чтобы сбить мужика с толку, запугать его появлением в гигантском образе «выше леса стоячего…». И хозяин и хозяйка крестятся и кончают вечер благодарной молитвой Богу об избавлении их от опасности. Захочется ли в жаркие дни девушкам и молодицам отдохнуть от трудовой жизни, выкупаться и повозиться с товарками в светлых струях родной реки или в таинственных водах пруда, вдруг крик ужаса прерывает шутки и громкий смех. Что такое? Водяник схватил девушку за руку или за длинную косу и тащит ее ко дну. «Батюшки, помогите! Скорей, скорей! Ух! Насилу высвободилась! Дайте перевести дух, голубушки-сестрицы!»
А осенью, когда начинается молотьба (в Московской губернии большей частью хлеб сушат в овинах) и какой-нибудь парень или двое их остаются вдали от селения среди всеобщей тишины, где ясно раздаются и стон филина, похожий на детский плач, и тысяча странных звуков, будоражащих лес, — разве не сокращаются для них длинные часы бездействия, которые даже нельзя отдать сну, явлением существ, порождаемых, как они утверждают, не одним воображением, а всеми сильными ощущениями, которые ведут за собой эти сверхъестественные явления? Так, однажды, лежа в овине, против самого спуска, дядя Терентий увидел, как, пыхтя и отдуваясь, подошел к яме кто-то, огромный и косматый, наклонился над лестницей и посмотрел ему прямо в лицо глазами, сверкающими ярче огня, пылавшего в яме. А вот что дедушка Глеб видел собственными глазами. Раз пришел он сменить внука, сторожившего овин. Идет и еще издали слышит — на гумне шум, гам, ворчание, рычание как бы дикого зверя. Подходит и видит: два пребольшущие сплелись руками, борются, ломают друг друга — да тут заметили, а может, и услыхали приход его, — каждый отошел в сторону и притаился. Дедушка Глеб постоял с минуту, но полез, перекрестясь, в яму. Смотрит, мальчишка спит как убитый. «Ах ты негодный такой! Так-то смотришь за овином!» Вдруг слышит, на току опять пошел гам — и раздались явственно, хоть и не похожие на человеческие, голоса, и не мог бы он сказать, на каком языке говорившие: «Поди вон!» — «Нет, ты пойди вон!» — «Врешь, это мой овин, пришелец ты этакий! Ступай же скорей!» — «Убирайся сам!» А ребенок во сне стонет, тяжело дышит. Думал, думал дядя Глеб, да и решился. Взял шест, которым поправляли снопы, разжег докрасна острый конец и вылез из ямы. Выбрал того из овинников, который был подальше (это, мол, чужой, а тот, что поближе, должен быть хозяин), прицелился — да пырь его прямо в глаз. Батюшки! Уж какой пошел стон и вопль, а другой так-то себе хохочет, настоящее светопреставление! Уж и мальчишка встрепенулся во сне, вскочил. «Дедушка, дедушка! Что это такое?» — шептал он, трясясь всем телом. «Тсс! Нишкни, парень, молчи только да твори молитву». И вот поутихло немного, и слышно было, как кто-то со стоном, плачем и угрозой как будто все больше и больше отдалялся, и отголосок его скоро исчез около леса. А другой тоже пропал, а прежде все ходил около ямы, ластился и мурлыкал, как кот, которого гладят по спине. «Ну, слава Богу! Все прошло. Только ты смотри — никому ни гугу, а тем паче матери с бабкой! Эти сороки везде протрещат, и тогда сохрани Боже! А будешь молчать, все пойдет хорошо».
И действительно, овин дедушки Глеба с тех пор как будто находился под чьим-то особенным хранением. У других то хлеб повытаскивают, то зерно пересушат, то, сохрани, Господи, всякого от греха, и овин сгорит дотла — а у дедушки Глеба все хорошо да хорошо.
И парни, и старики, и бабенки стерегут кто попало и проспят ночь-ноченскую напролет, а ничего, все своим чередом идет — и дрова хорошо горят, и несчастья никакого нет! Только проснется который из них, слышит, кто-то хлопочет да пыхтит около печки, дрова подкладывает. А раз как-то проснулся тот же парень, который тогда уже добрым мужиком стал, видит — пни еловые слишком сильно трещали, в углу так искры и падали — только по тем искрам кто-то ходит, ходит да и давит тяжелой ногой, а никого не видать. И вмиг потухли все искры, и все пришло в прежний порядок!
Домашние животные поселянина также имеют своих особых покровителей. У одних корова пришлась ко двору, между тем как на другую домовой напускает худобу, болезни, томность, так что и корм не в корм. Разве нет у этих странных, прихотливых существ, называемых домовыми, любимой лошади, которую они холят, расчесывают и заплетают ей гриву; другая, бедняжка, всю ночь пробьется под тяжестью невидимого седока, а поутру огорченный хозяин находит ее всю в мыле, с всклокоченной, спутанной гривой и трепещущую всем телом.
Что касается жилищ, посещаемых привидениями — не говоря уже о тех, что пользуются в этом отношении особой славой, — то нет на Руси дома, который, разумеется по мнению простолюдинов, не имел бы своего домового и, следовательно, жители которого не могли бы рассказать о целом ряде трепещущих ночных драм, совершающихся во мраке. Это действительно другая, ночная жизнь природы, жизнь, которая в полном разгаре тогда, когда прекращается движение и шум жизни дневной, жизни при солнечном свете. Сколько таких рассказов слыхали мы в детстве, в длинный осенний вечер, сидя возле оракула домашнего очага, старушки няни. Так, в нашем старом доме, в немецкой слободе,[3] водились привидения, но на то имелись достаточные причины: дома эти были перестроены из обгоревшей кирхи, от которой уцелели толстые, массивные стены. В подвале еще попадались остатки древних могильных камней, а где же и показываться привидениям, как не на кладбище? Зато самой мне не раз случалось слышать от старой няни рассказы, как в полночь в большой зале показывались немецкие пасторы в черной одежде с белыми окраинами, со свечами в руках или с книгой под мышкой. Походив по залу, они торжественной процессией отправлялись в сад, всегда через один и тот же угол комнаты, и исчезали у окон подвала. Но тут же, на дворе, стоял флигель совершенно новой постройки. Он был разделен на две половины: в одной помещалась людская и кухня, в другой жили дети с няньками и мамками. В нем также происходили сцены, где действующими лицами были жители нездешнего мира. «Однажды, — так мне рассказывала участница происшествия, умная, по-своему довольно образованная, или, как они выражаются, бывалая, женщина, — дети давно уже почивали, и мы все улеглись около них на полу. А ночь была довольно темная — только-только можно было различить человека. Мне что-то не спалось и вздумалось взглянуть в окна, не затворенные ставнями. Смотрю — в комнату глядит кто-то высокий и страшный, голова огромная, а лицо или морда какого-то животного, разобрать нельзя. Глаза сверкают! Так у меня сердце и замерло. Лежу да смотрю — до смерти страшно, а глаз оторвать не могу! Вот и зову тихонько: „Нянюшка-голубушка, взгляни в окно, что это там такое?“ А няня мне: „Молчи, девка, ни слова не промолвь, а закрой глаза да сотвори молитву!“ Параша лежала возле меня, и она: „Матушка, Авдотья Сергеевна, ведь и я тоже вижу. Господи, что это с нами будет!“ — „Говорю тебе, дура, молчи, не тронь! С нами крестная сила! Не дразни его!“ Мы с Парашей послушались, закрыли глаза — лежим. Под конец уж невмоготу стало, в пот бросило, взглянули — ничего нет! Слава тебе, Господи! Как гора с плеч свалилась!
И так явления повторялись не раз снаружи и внутри флигеля. Но никто о них много не говорил, потому что умная няня всех заставляла молчать. Только эти видения: явления домовых (или как хотите их назовите), шаги, мерно раздающиеся ночью в пустых комнатах, передвигание мебели незримой рукой, стук растворяющихся и затворяющихся дверей — составляют, как мы уже сказали, принадлежность всякого жилища, от хижины бедняка до княжеских палат. Но есть дома особенно любимые привидениями, мертвецами, домовыми и стяжавшие в этом отношении громкую известность. Никто не сомневается в явлениях, которые в них происходят, хотя никто не может объяснить их причины.»
Вот рассказ, слышанный мной от очевидцев, деревенских соседей — дамы почтенных лет и ее мужа. Оба пользуются репутацией людей правдивых и непричастных к хвастовству, обману. Они уверяли меня честью и как нельзя серьезнее, что все, что я хочу пересказать, они сами видели и слышали.
Это случилось в достопамятную для России эпоху, когда жители древней столицы, встревоженные слухами о приближении французов, как стаи испуганных птиц, рассеялись по разным дорогам, ведущим из Москвы в провинции. Семейство их также с детьми, слугами и пожитками, какие могли захватить, отправилось куда глаза глядят. Действительно, тогда не знали, куда и как далеко кто едет. Главное состояло в том, чтобы спастись из столицы, которой угрожало если не занятие басурманами, чего еще никто не предполагал, то по крайней мере все ужасы столкновения двух огромных армий.
Семейство, назовем их хоть Гориными, состояло из старухи матери, больной и безответной, мужа с женой, ее сестры, двух дочерей и двух маленьких сыновей.
Отъехав от Москвы — много ли, мало ли, мы не скажем, потому как это не относится к рассказу, — они остановились в уездном городе N-ской губернии. К счастью их, толпы валившего из Москвы народа избрали большей частью не это направление, и потому, хотя город был наполнен проезжающими, им удалось найти в большом каменном доме комнату, где поместилось все женское население с кучей разных мешков и всякой рухляди, которую только удалось им второпях захватить с собой. Отец выпросил себе уголок напротив через сени у знакомого семейства, глава которого, оказавшийся соседом его по деревне, славился во всем их околотке необыкновенным бесстрашием и присутствием духа. Усталые от дороги и от различных впечатлений, испытанных в продолжение дня, грустные путешественники расположились, где кто мог, лишь только кончили скромный ужин. Сестры, Машенька и Наташа, которые были особенно дружны, легли вместе. В доме воцарилась тишина. Лампада, горевшая под образами, освещала комнату так ясно, что можно было различить все предметы. Вдруг Маша вскочила, пробужденная сильным толчком. Смотрит, кто-то выхватил у нее из-под головы подушку, и девушка от этого соскользнула с перины на пол. Прежде всего ей пришла мысль, что это кто-нибудь шутит над ней. Она посмотрела: двое мальчиков, от которых можно было ожидать такой шалости, спокойно спали в углу, обняв один другого. Маше стало страшно. Она тихонько толкнула сестру, та проснулась, протерла глаза и долго не могла понять, чего от нее хотят. «Наташа, где моя подушка?» Наташа слыла в семействе храброй. Выслушав сестру, она покачала головой, посмотрела по сторонам — подушка лежала в углу комнаты на сундуке. Наташа встала, преспокойно взяла подушку и отдала сестре, сказав: «Тебе померещилось, душа моя, ты сама, верно, бросила от себя подушку», повернулась на другой бок и заснула. Маша, ободренная хладнокровием сестры, почти убедилась, что ей точно показалось. Она перекрестилась и постаралась заснуть, но сон долго не шел к встревоженной девушке. При малейшем шорохе она вздрагивала, и легкой дремоты как не бывало. Наконец она впала в какое-то усыпление, как вдруг голос Наташи разбудил ее. Наташа сидела на постели, ворчала и бранилась на сестру, что она так некстати расшутилась — и у нее из-под головы исчезла подушка. Напрасно Маша все отрицала, дрожа всем телом от страха. Они принялись искать подушку по всем углам и долго не могли найти. Говор Наташи разбудил мать, тетку, служанку. Пошли расспросы, поиски. Наконец, после долгого хождения по комнате, нашлась подушка — она была крепко-накрепко забита за печку, которая, как часто водится в подобных комнатах, стояла неплотно у стены. Девка, которой поручено было вытащить ее, с трепетом шепнула барышням: «Ох, матушки, чуяло мое сердце, что недоброе совершается в доме. Недаром слышалось мне, что кто-то в сенях охает да стонет». Между тем в толках, спорах и разговорах прошла ночь. Восходящее солнце разогнало призраки. Все успокоились. Наташа первая стала хохотать над собой и над другими. Одна Груша (горничная девушка) сохраняла важный и озабоченный вид. Собрались к завтраку. Андрей Николаевич Горин с товарищами много шутили над страхом барышень. К несчастью, ехать далее было невозможно — надо было по крайней мере дня два подождать известий из деревни. Важные и печальные заботы действительности изгнали из ума их всякую постороннюю мысль до той самой минуты, пока снова все семейство не отправилось на покой. На этот раз никто не мог заснуть — над всеми тяготело ожидание чего-то необыкновенного. Груша, свернувшись клубком у сундука, творила молитву и вздыхала. Одна только сестра хозяйки, тетка девушек, заснула крепким сном. Тетушка Марья Антоновна была самодушевленное хладнокровие и рассудительность. Казалось, никакие перевороты в мире не могли заставить ее выйти из нормального состояния. С тех пор, как они выехали из Москвы со слезами, горем и неизвестностью о будущем, она ни разу не забыла о своем чулке и не упускала ни одного случая вынуть его и заняться им с величайшим вниманием, лишь только они где-нибудь останавливались. Вдруг страшный шум раздался за печкой: кто-то мерно и протяжно царапал ее внутренние стенки почти около самого потолка, и этот звук никак нельзя было принять за движение мыши. Скорее, оно походило на условленный знак, когда кто-то тихонько скребется в дверь комнаты, желая дать знать о своем присутствии, — так мерны и четки были звуки, так одинаковы промежутки, их разделяющие. Вскоре за этим началось общее движение в комнате: подушки шевелились на своих местах, узлы двигались и катались по комнате. Потом все утихло. Но зато шум с еще большей силой возобновился внизу. Под комнатой жильцов находилась обширная зала, наполненная народом. Русский человек и во всякое время большой охотник поспать — уж коли заснет, его с трудом можно добудиться. В этот день ночевали в ней многочисленные беженцы, утомленные длинными переходами, торопившиеся выспаться вволю, чтобы на другой день встать спозаранку и отправиться в такой же дальний путь. Вдруг семейство Гориных услыхало шум, подобный тому, как будто вся кухня наполнилась поварами, занятыми приготовлениями на 40 человек. Слышно было, как они рубили котлеты, зелень и прочее, и этот мерный, всем знакомый звук так явственно раздавался в ушах, что всякому, кто его слышал, нетрудно было представить себе полную картину поварской деятельности. Утром все утихло. Тетушка Марья Антоновна, которую не разбудили трепещущие соседки, встала в недовольном духе и с важностью начала упрекать своих собеседниц в трусости. Пока она рассуждала, завтрак кончился, и Марья Антоновна пошла за своим чулком, чтобы по обыкновению сесть в угол и заняться любимой работой — вязанием, забыв обо всем. Только напрасно она искала его на том месте, где клала свои вещи в величайшем порядке, напрасно всех допрашивала и шарила по всем углам — чулок пропал. Тогда произошло явление еще никем не виданное. Марья Антоновна впервые в жизни рассердилась не на шутку — она начала бранить племянниц, говоря, что это их проказы, что неприлично издеваться над старшими и пр. В особенности ее упреки сыпались на Наташу, известную резвушку и затейницу, тем более что она, глядя на комический вид рассерженной тетушки, не могла удержаться от смеха. Наконец уже сама мать, желая прекратить сцену, крикнула на дочерей и на девку, которая, вздыхая и охая, терла посуду. Тогда все засуетились еще больше. Бросились искать по всем углам. Наконец девка засунула за печку руку, до плеча обнаженную, с торжеством вытащила оттуда сначала чулок, потом клубок Марьи Антоновны. Но увы! В каком виде! Все спицы были вынуты, согнуты и воткнуты кое-как в клубок. Прекрасное, ровное вязанье распущено по крайней мере на вершок. Не пощажена была и узорчатая дорожка, и самый решетчатый носок, который она так старательно выделывала и показывала с такой гордостью. Право, мне кажется, что она заплакала! Это-то Марья Антоновна, которая не выронила слезы, выезжая из Москвы, не зная, воротится ли в нее когда-нибудь. Долго и шумно спорили постояльцы. Призвали хозяина, который, по обыкновению русских людей, начал сразу клясться и божиться, не разобрав еще, в чем дело, а когда ему растолковали, то стал отделываться двусмысленными выражениями, прибавляя после каждой фразы: «Матушка! Мы люди крещеные. Слава тебе Господи! У нас образа святые по хоромам расставлены!» Даже наш храбрый и вольнодумный сосед, слушая всеобщие толки и свидетельства стольких лиц, поколебался в своем насмешливом неверии и попросил позволить ему взглянуть на ночные проделки неведомых лиц. Решили провести ночь, не раздеваясь, почти настороже. И вот снова в комнате и в доме все стихло. Уже начали надеяться, что ночь пройдет спокойно. Вдруг в урочный час в переднем углу что-то зашевелилось. Там, на разостланном ковре, разложены были разные вещи и среди них дорожная шкатулка Андрея Николаевича. Все обратились в ту сторону — на глазах у всех ковер начал шевелиться, свиваться и со стоящей на нем шкатулкой продвигаться на середину комнаты.
«Груша, беги, стучи в дверь к соседу…». Сосед, который только того и ждал, тотчас явился. Стоя в дверях комнаты, он собственными глазами увидел (фраза, которую он любил повторять, когда рассказывал впоследствии о приключениях в N), как ковер двигался на середину комнаты, свиваясь по краям клубком и вновь распрямляясь, а под ковром между тем что-то пыхтело и ворочалось. Но Семен Иванович не потерял присутствия духа. Он выхватил подушку из-под головы одной из сестер, которые, неподвижные и трепещущие, лежали на постели, и изо всех сил бросил ее в ковер. Раздался звук, похожий на крик испуганной стаи ворон. Потом что-то вроде хохота, затем все утихло и движение ковра прекратилось. После этого подвига, в котором он, вероятно, истощил все свои душевные силы, Семен Иванович удалился, чтобы скрыть несвойственное ему волнение, и долго ворчал про себя: «Что за чертовщина такая! Прости Господи!»
Однако в течение ночи постояльцев больше никто не тревожил, а на другой день они выехали. Дом этот существует и поныне, а находится на другом краю города от Московской заставы. Когда переедешь реку и станешь взбираться по крутому и извилистому въезду на гору, на которой расположен город, то он из первых представится взору. Он сохраняет и теперь недобрую славу. Нижний этаж его занят трактиром, а в комнате, где происходили невероятные вещи, помещаются иногда заезжие, которым об этом ничего не известно. Случалось ли что с ними — до меня не доходило. А то, что там случалось, передавали очевидцы, участвовавшие в ночных происшествиях, люди изведанной правдивости. Объяснить же это теперь не берусь. Охотно верю, что дух человека возвращается к местам, где он много страдал или совершил тяжкое преступление и к которым какими-то узами сильно привязано его сердце. Как не поверить, что матери, страстно любившей своих детей, позволено иногда являться к ним и носиться над ними с любовью и молитвой! Верю, что в случаях необыкновенных Творец допускает нарушение законов, управляющих природой. Но чтобы существа невидимые, одаренные некоторым могуществом стали проводить свое время в пустых забавах и употреблять свою власть на то, чтобы пугать женщин и детей, — признаюсь, с трудом верится! А между тем, не говоря уже об упомянутом случае, засвидетельствованном многими лицами, подобные происшествия случаются и были не раз описаны. Что это такое?
Н. Кривцов
ДУХ СТАРОГО БАРИНА
«— А слыхали ли вы, ребятки, — начал Ильюша, — что намеднись у нас на Варнавицах приключилось?
— На плотине-то? — спросил Федя.
— Да, да, на плотине, на прорванной. Вот уж нечистое место, так нечистое, и глухое такое. Кругом все буераки, овраги, а в оврагах все казюли (по-орловскому: змеи. — Примеч. Тургенева.) водятся».
Все, наверное, помнят эти разговоры мальчишек из хрестоматийного «Бежина луга» Тургенева. Но уверен, мало кто воспринимал их всерьез, отдавая лишь дань мастерству писателя, сумевшего столь ярко передать сельский фольклор. Надо сказать, что я тоже никогда не обращал внимания на содержание ребячьей болтовни на Бежином лугу и не задумывался, что стоит за ней. Пока не попал в Спасское-Лутовиново, что на Орловщине.
Бродя по имению Тургенева и его окрестностям, я вдруг обнаружил, что за тургеневскими героями, описанными им ситуациями и событиями, картинами быта и природы стоят вполне реальные места и прототипы, причем их легко увидеть даже сегодня, спустя век после смерти писателя.
Чаще любых других мест в произведениях Тургенева фигурирует его сад с прудом. «О мой сад, — писал он в повести „Дневник лишнего человека“, — о заросшие дорожки возле мелкого пруда! О печальное местечко под дряхлой плотиной, где я ловил пескарей и гольцов! И вы, высокие березы, с длинными висячими ветками, из-за которых с проселочной дороги, бывало, неслась унылая песенка мужика, неровно прерываемая толчками телеги…». В романе «Новь», по признанию самого автора, он тоже «слегка описал» свою усадьбу: «То был прадедовский черноземный сад, которого не увидишь по сю сторону Москвы…»
Но зримее всего любимый парк Тургенева присутствует в повести «Фауст», где он превращается как бы в одного из главных действующих лиц: «Люблю я эти аллеи. Люблю серо-зеленый нежный цвет и тонкий запах воздуха под их сводами; люблю пестреющую сетку светлых кружков по темной земле». Недаром в одном из писем писатель заметил: «…сад красив и обширен, с великолепными липовыми аллеями — если Вы вспомните мою повесть „Фауст“, там все изображено с натуры».
В романе «Рудин», по свидетельству современников, прообразом сцены свидания главного героя с Натальей у Авдюхина пруда явилась местность возле Ивановского пруда, что находилась поблизости от имения. В «Отцах и детях» и «Льгове» Тургенев изобразил старое кладбище, что и сегодня можно видеть на косогоре у дороги возле Спасского. Описание жизни и быта помещичьих усадеб в романе «Отцы и дети» также целиком основано на личных наблюдениях писателя в Спасском-Лутовинове и окрестных поместьях.
Можно считать, почти все места, расположенные вокруг Спасского, нашли отражение в творчестве Тургенева: неподалеку есть деревня Голоплеки, где живут Овсяниковы, потомки того самого однодворца Овсяникова, которого Тургенев описал в одноименном рассказе; деревня Протасово, где жил помещик, который подарил своим дочерям землю, а они после этого выгнали его из дома («Степной король Лир»); лес, в котором и сейчас заросший глухим осинником овраг зовется Кобыльим Верхом («Бирюк»).
Охотничьи путешествия писателя приводили его на просторную равнину Бежина луга. В орловском Полесье, любимых местах охоты Тургенева, память о «Хоре и Калиныче» и сегодня хранит деревушка Хоревка. Там добрая треть жителей ведет род от Хоря и носит фамилию Хоревы; там же — Хорев пруд и Хорев колодец…
Вот и те самые Варнавицы, которые появляются в рассказе «Бежин луг», — это, вне сомнения, глубокий овраг, что огибает парк с северо-востока: дно его укрыто почти непроходимыми зарослями черемухи и ежевики; а остатки старой плотины, темнеющей в овраге, сплошь застланы буйной порослью хмеля, малины и крапивы… Не случайно Варнавицы в «Бежином луге» появляются дважды.
«…— А точно, я слышал, это место у вас нечистое.
— Варнавицы?.. Еще бы! Еще какое нечистое! Там не раз, говорят, старого барина видели — покойного барина. Ходит, говорят, в кафтане долгополом и все это этак охает, чего-то на земле ищет. Его раз дедушка Трофимыч повстречал: „Что, мол, батюшка Иван Иваныч, изволишь искать на земле?“»
До сих пор овраг пользуется дурной славой. И надо сказать, что это не дань Тургеневу, который вложил в уста ребятишек страшные истории. Он, как и в других случаях, просто описал то, что уже существовало в этих местах. И что, оказывается, сохранилось и сегодня.
Знатоки здешних краев — северных пределов бывшего Мценского уезда — появление легенд о привидениях связывают с личностью деда Тургенева — Ивана Ивановича Лутовинова, того самого «старого барина». Говорят, он славился строгим и грозным нравом. Молодой Тургенев еще в детстве слышал от горничных и старых дворовых страшные истории о прежнем барине Иване Ивановиче — о том, что он ходит по ночам на Варнавицкую плотину и ищет разрыв-траву, чтобы выбраться из могилы.
«— Разрыв-травы, говорит, ищу. Да так глухо говорит, глухо — разрыв-травы. — А на что тебе, батюшка Иван Иваныч, разрыв-травы? — Давит, говорит, могила давит, Трофимыч: вон хочется, вон…
— Вишь какой! — заметил Федя, — мало, знать, пожил». Это и описал Тургенев в «Бежином луге».
Я бывал в Спасском и весной, и в начале июня, и в разгар летней жары. И приусадебный парк, который Тургенев называл «садом», — спокойный, романтичный, немного таинственный — всегда выглядел каким-то особым уголком среди окружающей, столь типичной для среднерусской полосы местности.
Старые аллеи, ведущие в глубь парка, сохранили в себе сам дух тургеневских произведений. По ним, когда они пустеют после дневного наплыва экскурсантов, будто входишь в литературный мир писателя. Кажется, стоит лишь населить парк и аллеи его героями — этот мир оживет, и ты окажешься одним из них, и будешь жить их жизнью…
Парк выходит к старому, заросшему пруду, над которым склонились березы и ивы. Кроме них, в нем отражаются лишь тишина и покой. С его подернутой легкой от неслышного ветра рябью поверхности то и дело с характерным хлопком поднимаются дикие утки.
Пруд и днем смотрится очень поэтично. А в сумерки, когда восходит луна, а над водой зависает пелена тумана, пейзаж становится еще более романтичным. В тургеневские времена, когда в парке был еще и лабиринт, любимый писателем сад выглядел, наверное, еще более загадочно.
Справа, у дальнего края пруда, — плотина. Деревянный водоскат с противоположной стороны давно уже стоит сухой, и серые доски тускло блестят на солнце. Он выходит в овраг, который вместе со своими многочисленными ответвлениями прорезает окружающие луга и березовые рощи на косогорах. А с холмов, Бог весть как сохранившийся, прямо к плотине спускается отрезок старинного Екатерининского тракта — широкий, до сих пор гладкий, с земляными валами по обочинам, где, отрастая вновь и вновь от старых корней, по-прежнему растут ракиты…
Я не случайно столь подробно описываю тамошние пейзажи — именно парк с прудом и есть то место, где обитают привидения. «Бежин луг» не единственное произведение Тургенева, где он обращается к этой теме. И в усадебном парке Спасского даже сегодня несложно найти те уголки, где героям писателя являлись призраки.
Как-то, когда, гуляя по парку с одной из сотрудниц музея Спасского, мы вышли к плотине, она спросила меня, причем совершенно серьезно: «Вы привидений не боитесь?» Я пожал плечами, не зная, как реагировать на такой вопрос, ибо всегда был скептиком в отношении подобных тем. «Говорят, они здесь появляются, — продолжала она. — Да вот и у Ивана Сергеевича как раз это место описано в „Призраках“.»
«Мы находились на плотине моего пруда. Прямо передо мною, сквозь острые листья ракит, виднелась его широкая гладь с кое-где приставшими волокнами пушистого тумана. Направо тускло лоснилось ржаное поле: налево вздымались деревья сада, длинные, неподвижные и как будто сырые…».
Да, именно там оказался герой «Призраков» после очередного полета с Эллис — женщиной-привидением, встречу с которой Тургенев описывает так: «Сперва я не заметил ничего особенного: но взглянул в сторону — и сердце во мне так и упало: белая фигура стояла неподвижно возле высокого куста, между дубом и лесом». Кстати, и это место, со старым дубом, сегодня вам тоже могут показать в парке Спасского-Лутовинова.
Весь сюжет этой фантазии, как назвал ее Тургенев, построен на общении героя с призрачной Эллис, навещающей его в старом парке. Женщина-привидение возникает и в «Фаусте», где, как мы помним, по словам самого автора, «все изображено с натуры».
«…Мне вдруг опять почудилось, что кто-то зовет меня умоляющим голосом… Я приподнял голову и вздрогнул; точно, я не обманывался: жалобный крик примчался издалека и прильнул, слабо дребезжа, к черным стеклам окон. Явственный сон ворвался в комнату и словно закружился надо мной. Весь похолодев от ужаса, внимал я его последним, замиравшим переливам. Казалось, кого-то резали в отдаленье, и несчастный напрасно молил о пощаде… На другой день перед обедом я отправился к Приимкову. Он встретил меня с озабоченным лицом. „Жена у меня больна, — начал он, — в постели лежит: я посылал за доктором“. „Что с ней?“ „Не понимаю. Вчера ввечеру пошла было в сад и вдруг вернулась вне себя, перепуганная. Горничная за мной побежала… Горничная мне сказала удивительную вещь: будто бы Верочке в саду мать покойница привиделась, будто бы ей показалось, что она идет к ней навстречу с раскрытыми руками…“.»
Похоже, что писатель, столь реалистично описывавший природу родных мест, крестьянский быт и фольклор, даже живописуя мистические происшествия, не выдумывал их, а лишь переносил на бумагу то, что уже слышал и, возможно, даже видел, — то, что существовало помимо его воображения.
До сих пор жители Спасского не перестают говорить о привидениях, бродящих иногда по старому парку и около пруда. В далекие, самые укромные уголки усадьбы и сегодня вряд ли кто из местных ребятишек отважится зайти с наступлением темноты.
Видел ли сам Тургенев эти призрачные фигуры или же его натолкнули на их описания здешние легенды и предания? Если и нет, то он по крайней мере верил в них, хотя и был человеком далеко не мистического склада. От местных жителей я сам слышал истории, что будто видели — и не раз — кого-то в белых одеяниях в вечернем и утреннем тумане у плотины. Оказавшись в ночные часы в диких уголках у пруда, я настолько поддавался окружающей обстановке, что сам был готов увидеть призрачные фигуры. Удивительно, но места, где, по рассказам селян, появляются привидения, совпадают с теми, которые описывал Тургенев. Причем многие из местных жителей, кроме «школьных» «Муму» и «Отцов и детей», других произведений писателя не читали.
Большой знаток Спасского и Тургенева бывший хранитель усадьбы Борис Васильевич Богданов, живущий в селе с самой войны, рассказывал мне, что начинал свою здешнюю карьеру сторожем в саду — яблоки по ночам охранял. «Здесь привидения ходят, не боишься?» — спрашивали его. Сейчас он говорит об этом с легкой улыбкой: хотели, мол, местные испугать, чтобы не выходил по ночам в сад, чтобы яблоки были без присмотра. И все же кажется мне, что-то в этом он воспринял и всерьез.
«Мифы и легенды, связанные с именем русского писателя, живы и поныне, — пишет журналист Татьяна Глинка в своем очерке о живущих ныне потомках Ивана Сергеевича. — Одна из легенд оказалась настолько прочной, что отмахнуться от нее не так уж и легко». И добавляет: «Я бы сама не поверила, если бы рассказал о ней кто другой, а не Аня Тургенева».
Несколько лет назад эта молодая женщина — внучка Николая Петровича Тургенева, внука двоюродного брата писателя, — по приглашению смотрителя музея-усадьбы в Спасском-Лутовинове вместе с мамой провела свой тургеневский «месяц в деревне».
«Первое, что мы услышали, — рассказывала Анна, — когда приехали, ну буквально от всех, музейных работников, жителей, — это слова: вам предстоит знакомство с Иваном Ивановичем Лутовиновым. Конечно, я знала от своего деда, что Лутовинов, дядя матери писателя, был жестоким помещиком, как и его племянница Варвара Петровна. Я, конечно, не верила вначале, как утверждали многие в Спасском, что дух Ивана Ивановича бродит по ночам по усадьбе и с каждым, кто приезжает надолго, знакомится особым образом.
Но с нами действительно стали происходить в некотором роде чудеса. Мы были в усадьбе в конце августа, в пору яблок. Ночи темные, теплые, сухие. Ветер с полей несет горьковатый запах полыни; степи Предчерноземья, так знакомые и по Бунину, и по Фету, и даже по Чехову. Вот такими темными, бархатными вечерами мы любили гулять, заходили за парным молоком к жителям Спасского, хотя хранитель усадьбы Богданов качал головой и говорил: „И не страшно вам?“
Однажды, — продолжает Анна, — нам действительно стало страшно. Мы шли знакомой дорогой, и вдруг мама вскрикнула, резко подалась вперед, чуть не упав. На мой испуганный вопрос, что с ней, сказала: „Нюша, меня кто-то сильно толкнул в плечо!“ Не смейтесь, спросите у мамы… А еще… Мы купили яблок, ссыпали их в большой пакет и поставили его на пол, прислонив к стене. А жили мы в богадельне, которую Иван Сергеевич построил для больных и престарелых крестьян. Так вот, пакет благополучно стоял несколько дней, но однажды просыпаемся утром и видим: яблоки рассыпаны по всему полу нашей комнаты. Вот такие странности и связываются с нашим предком».
И это рассказывает не какая-нибудь дремучая деревенская старуха, а вполне современный молодой человек, по профессии архитектор…
Я уже говорил, что легенды о привидениях в Спасском еще со времен детства Тургенева связывали с Иваном Ивановичем Лутовиновым — «старым барином» из «Бежина луга». И у этой легенды есть своя вполне реальная основа. Дело в том, что крестьяне очень не любили своего жестокого хозяина и в один из бунтов, еще до отмены крепостничества, вскрыли склеп, где Лутовинов был похоронен, и развеяли его прах по ветру. Вот теперь, говорят, его бесприютный дух обречен блуждать по Спасскому. В романтических же «Призраках» и «Фаусте» писатель лишь немного «приукрасил» то, что висело в воздухе его усадьбы, придав привидению женское обличье.
И, похоже, даже рассказывая о призраках, Тургенев не фантазировал, а, так же как и воссоздавая на бумаге картины столь знакомой ему русской природы и быта, реалистично описал все, что видел и слышал.
И может быть, неспокойная, грешная душа его деда до сих пор бродит по заросшим оврагам, парку и берегам пруда? Ведь если бы и сегодня кто-то взялся столь же реалистично, талантливо и со знанием предмета описывать современных мальчишек с Бежина луга, мы бы опять услышали такие же таинственные и страшные истории. Истории, исходящие не из книг, а из самой жизни.
Н. Дановский
АЛЛЕЯ ОДИНОКОГО МОНАХА
На острове Валаам многое может поразить воображение. Здесь, как и в некоторых других местах с богатым, но забытым прошлым, обилием руин и молчаливо-таинственной природой есть свои секреты. Это подземные ходы (и реальные, и существующие в легендах), клады, которые искали (взломав, например, пол храма в скиту Всех Святых) и не находили, но которые вполне могли бы существовать (предания говорят, что кое-какие ценности монахи, покидавшие Валаам в начале 1940 года, могли оставить на острове), и многие таинственные надгробия, по сей день окруженные легендами, — типа могилы шведского короля Магнуса, якобы похороненного там в 1371 году…
Но не все тайны Валаама связаны с его историей, перипетиями, выпавшими на долю этого замечательного острова на Ладоге, и пятидесятилетним перерывом в существовании там монастыря, когда период с 1940 по 1990 год, время запустения и разрухи, превратил многие не столь уж и загадочные факты в белые пятна. Приходилось там мне видеть и слышать такое, что связано скорее с мистикой, чем с забытыми делами былого…
Недалеко от монастырских построек, что разместились вокруг главного храма острова — Спасо-Преображенского собора, вдоль северной границы так называемого Верхнего сада протянулась пихтовая аллея. Это — аллея Одинокого Монаха. Два ряда деревьев посажены там так близко друг к другу, что между ними может пройти лишь один человек. Это якобы не давало возможности монахам, идущим по узкой тропинке между деревьев, отвлекаться от духовных дум. Тем более что пихту они явно любили больше других деревьев и ценили за красоту — недаром ее часто называют «монашеским деревом».
Исследователи валаамской флоры, правда, считают, что аллея была посажена в защитных целях: подобные же посадки были созданы на северо-восточной кромке церковного холма на Игуменском кладбище, а густые однорядные аллеи из пихты защищали сады и огороды скита Всех Святых, на Никольском и Святом островах… И все же…
Аллея Одинокого Монаха и сегодня производит на любого удивительное впечатление. Так как более полувека за посадками не ухаживали, многие деревья погибли и ряды их уже не такие тесные. Тропинка между ними почти совсем заросла — по ней редко кто ходит. Но не только потому, что аллея слишком узка для праздных прогулок, а рядом идет обычная дорога. В темное время суток разве только самый отчаянный смельчак отважится пройтись по тропке между старых пихт.
Местные жители рассказывают, что на аллее Одинокого Монаха в мглистые сумерки время от времени появляется незнакомая черная фигура. Я слышал это от нескольких людей, причем совершенно разного возраста. Важно отметить и другое — современное население Валаама никак не связано с существовавшим там многие века монастырем. Последние монахи покинули остров во время советско-финской войны, а первые из теперешних жителей появились на острове лишь в самом конце сороковых годов и до появления первых путеводителей по Валааму, в начале шестидесятых об истории монастыря толком ничего не знали. Тем более о каких-то легендах или старых преданиях, которые, возможно, и существовали в былые годы на острове. Так что рассказы о загадочной черной фигуре — это не дань прошлому и появились они в последние десятилетия. Кстати, их можно услышать от очевидцев, а не только в пересказе, и причем от вполне современных людей, далеких от разных предрассудков.
Интересно и другое. Еще сравнительно недавно Валаам был крайне изолированным местом, особенно с начала осени по конец весны, и приезжие, остававшиеся там на ночь, были, как говорится, наперечет и у всех на виду, так что за таинственную незнакомую фигуру на аллее вряд ли могли бы принять кого-то из туристов, любящих романтическое уединение.
Некоторые обитатели Валаама с появлением этой черной фигуры на аллее связывают всякие напасти. Мне рассказывали, что один человек, увидевший там как-то в сумерках «черного монаха», буквально на следующий день сломал ногу, другой, столкнувшийся с темной фигурой, вскоре тяжело заболел…
Конечно, к этим рассказам можно относиться скептически. Но те, кто побывал и пожил хоть немного на Валааме до начала туристского бума, когда его ежедневно в летние месяцы стали осаждать сотни экскурсантов, и открытия там вновь монастыря — в те годы, что остров лежал в запустении и забвении, — относятся к ним достаточно серьезно.
Помню, как в 1986 году июльской ночью я бродил у Владимирского моста, соединяющего сам Валаам и подходящий к нему почти вплотную Скитский остров. Здесь дорога делает плавный изгиб, обходя залив Монастырской бухты. Рядом поднимается мрачный и молчаливый лес, карабкающийся вверх по скалам, а на одной из них выбита надпись: «Построена сия дорога в 1869 году». Я шел по этой дороге. Было не слишком темно — еще стояли белые ночи. Рядом внизу поблескивала вода. И вдруг среди загадочной тишины раздались какие-то странные не то крики, не то вздохи, повторившиеся несколько раз. Конечно, скорее всего, это была какая-то ночная птица, но на несколько мгновений мне стало не по себе и даже, не побоюсь этого слова, жутковато. Трезвое, реалистическое объяснение происхождения этих звуков никак не подходило к таинственно-мрачноватому окружению…
Поделиться книгой: