Время покупать черные перстни

В лаборатории № 1 двое бородатых ребят в джинсах (я давно их приметил, приятные ребята, но жутко законспирированные) колдовали над установкой, которую я во время своего первого визита сюда принял за модернизированный самогонный аппарат. Перед установкой сидел тоже бородатый, но еще и рыжий экономист Павленко. Он сосредоточенно смотрел на нелепый металлический веник, торчащий из прибора ему в лицо, и напряженно шевелил губами.

— Товарищи! — обратился Рипкин к нескольким мужчинам, сидящим, прислонясь к стене, поодаль. — Позвольте Славе без очереди.

— Почему это? — зашумели ожидающие, — у нас тут ветеранам Бородинской битвы льгот не установлено. Пусть как все — ждет.

— Слышали же: через час он будет в изоляторе. А вы успеете еще.

— Ладно, фиг с ним, пусть идет, — сказал один. И остальные промолчали.

Один из бородачей (не знаю, может быть, они и совсем разные по своим генетическим задаткам, но бороды, джинсы и худоба превратили их в однояйцевых близнецов) приблизился к Павленко и потряс его за плечо. Тот ошалело взглянул на него, потом на веник, потом опять на него… засмеялся, сказал: «Класс» и пошел к двери. Потом резко обернулся и попросил до истеричности проникновенно: «Еще немножко, а? Я там не успел…» — «Все, все, — сурово ответили ему. — Следующий».

Борис Яковлевич подпихнул меня, я сел на табуретку и стал пялиться на «веник». «Костя», — протянул мне руку бородач. «Слава», — ответил я. «Правильно смотришь, сюда», — он стал делать что-то на пульте прибора, а я неожиданно испытал такую дикую тоску, такую щемящую, сладкую тоску… Я ужасно давно не видел Эльку. И вдруг я почувствовал, как соскучилась по мне она. Она сидит в «научке», перед ней учебник по термодинамике, но она не читает, а мысленно разговаривает со мной: «Славка-Славка, — думает она, — куда же ты запропастился, обезьяна ты этакая? Я уже и голос твой забыла, еще немного, и я забуду, как я люблю тебя… Господи, мне кажется, ты сейчас где-то совсем рядом». — «Я или Господи?» — «Ты, ты. Кажется, открою глаза — нет этой проклятой книги, этой проклятой библиотеки, а есть ты». — «И мне кажется, протяну руку — и коснусь тебя». — «Но ведь это я просто разговариваю с тобой про себя». — «Я все время разговариваю с тобой. Ты всегда рядом». — «Но не так, как сейчас. Мне кажется, я все про тебя знаю — где ты, как себя чувствуешь, как ты меня любишь, как тебе плохо… Ты почему такой худой, одни кости?..» — «Все в порядке. Худею, чтобы зря время не терять». — «Не лги, обезьяна. Знаешь, твоя мама болеет; она вбила себе в голову…»

— Все, парень, — постучал меня по плечу Костя, — уступи место товарищу.

На ватных ногах я выбрался в коридор. Рипкин поддерживал меня под локоть и все спрашивал: «Получилось? Получилось?»

— Получилось, — выдавил я. — Это что, телепатия?

— Не у каждого получается. У меня вот, например, не вышло.

— Это телепатия?

— А кто их знает. Так объясняют: «Любовь, — говорят, — это не элементарное чувство, как страх или радость. Это когда и страх и радость на двоих. Люди как бы настроены друг на друга, в унисон. И когда звучит один, другой, резонирует». Влюбленные понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда. Мы так к этому привыкли, что не считаем чем-то сверхъестественным. А у них вот такая теория. И прибор этот усиливает резонанс.

— Какая романтическая гипотеза — психополе любви, пронизывающее пространство… И все-таки, не понял, я разговаривал с ней? То есть она слышала мои мысли?

— Они и сами не знают. Проверить-то нет возможности. Говорят, скорее всего, нет. Между вами всегда есть слабая связь, и они на одном конце сигнал усилили. Как если люди говорят по телефону, и вдруг к одному из аппаратов подключили усилитель. У тебя — орет на всю улицу, а на другом конце ничего даже не заметили.

Вот же черти, у меня даже ее фотографии с собой нет.

Под конвоем я, Жора и Сан Саныч прошли вслед за Зоновым через дворик, где в мерзлой земле копался один наш «дурак» — селекционер из института Вавилова, к небольшому двухэтажному каменному домику. Мы уже успели выяснить, что на первом его этаже находятся склады и живет Зонов, а на втором — «канцелярия», оружейная комната охраны и госпитальное отделение на шесть коек. Вслед нам брехали сторожевые псы, и Жора, плутовато ухмыльнувшись, пропел: «Собака лаяла на дядю-фраера, сама не знаяла, кого кусаяла…»

Все. Доступа к моей системе электропитания больше нет. Если мы еще хоть пару дней поголодаем, не миновать нам дистрофии. А можно и вовсе коньки отбросить. А это в наши планы не входит. Так что, когда Зонов на новом месте предложил нам обед, мы благосклонно ответили согласием. Но дали понять, что это — в первый и последний раз, как бы небольшая уступка в благодарность за заботу и честное ведение игры. Съели мы лишь по нескольку ложек бульона и по кусочку хлеба. Но животами после этого маялись до самого отбоя.

А ночью состоялся «военный совет». Решили: ждать смысла нет, вряд ли что-то изменится к лучшему. Тем более, завтра должны появиться врачи, которые будут нас лечить, и задача усложнится. Нынешние условия — наиболее благоприятные.

И вот Сан Саныч лезет под матрац и достает внесенные сюда контрабандой флакончики. По нашему плану преодолеть предстоит минимум три стены — от нас в оружейку, из нее в коридор и, спустившись на первый этаж, из коридора в комнату Зонова. Поэтому Сан Саныч экономен. Он отрывает клочок от простыни, смачивает его одним раствором и рисует им на стене небольшой, в половину человеческого роста, прямоугольник. Затем повторяет операцию с другим раствором.

Сели на две-три минуты, и я затеял разговор:

— Заметили, все здесь чего-то изобретают? Интересно, почему?

— Со скуки, — проворчал Жора. — Если б только изобретали. Ты знаешь, что прошлой ночью Псих учудил?

«Психом» за глаза мы называли толстого носатого дядьку, сотрудника института то ли психиатрии, то ли психологии. В нашем засилье технарей он смотрелся белой вороной.

— Мужики рассказывают, — продолжал Жора, — засиделись вечером за преферансом, глядь, Психа нету, как ушел — не видели. Ладно. Только начали снова играть, глядь, Псих на месте. Спит. Где был? А он глазами хлопает, ничего понять не может. Тогда его спрашивают, снилось что? «Снилось, — гундосит, — что я еще не родился…», представляете? Тогда ему рассказали, как он исчезал, и у него всю печаль как рукой сняло: «Я, — говорит, — много лет работаю над реализацией сновидений, изучаю африканский оккультизм, заклинания многие знаю. И вот, так неожиданно, кажется, что-то вышло!» Мужики теперь дежурить будут, спать ему не давать. А то ведь мало ли что ему приснится — потоп или землетрясение. Или что он-то как раз родился, а вот остальные — нет.

— Если даже и приключится такая нелепость, — вмешался Сан Саныч, — опыт показал, что в момент пробуждения все вернется на свои места.

— Ага, а если ему приснится, что мы не только не родились, но уже никогда и не родимся? — возразил Жора. — Или родимся, но не мы?

Призадумались. Сан Саныч нарушил молчание глубокомысленным высказыванием:

— Надо бы его поставить на службу народному хозяйству. Пусть видит во сне необходимые вещи.

— Точно, — подхватил Жора, — приставить его блюсти сбалансированность советской экономики. Пропал с прилавков стиральный порошок — пусть видит тонны порошка, исчез сахар — за него пусть берется. Короче, на дефицит Психа.

— Пусть уж ему сразу приснится, взамен нашего, благополучное общество. А вместо нас — счастливые и благородные люди.

— Не пора? — кивнул я на стенку.

— Давно пора, — согласился Сан Саныч, подошел к стене и слегка толкнул в центр нарисованной им рамки. Неожиданно кусок стены не просто поддался, а плавно, как по маслу, прошел внутрь и с грохотом рухнул по ту сторону. Матюгнувшись, Жора первым ринулся в образовавшийся проем.

Я успел лишь схватить автомат из пирамиды, Жора уже снял свой с предохранителя и передернул затвор, а Сан Саныч только-только протиснулся в оружейку, когда властно и отчетливо прозвучал в наших ушах голос Зонова:

— Оружие бросить. Руки за голову.

Ствол его пистолета злобно обнюхивал нас.

Мы с Жорой подчинились.

— Я знал, что вы и здесь не угомонитесь, — процедил Зонов. Он стоял, отгороженный от нас запертой дверью-решеткой.

— Да какого, в конце концов, дьявола! — пискляво, но все-таки грозно вскричал Сан Саныч, отряхивая кожаный пиджак от цементной пыли и будто бы не замечая направленного на него оружия. — Что вам от нас нужно?! Долго вы еще будете истязать нас?!

— Руки, руки, — напомнил Зонов. — Я не шучу.

Сан Саныч нехотя поднял руки, но продолжал обличать:

— Если бы вы не скрывали, кому и зачем все это нужно, мы бы, возможно, еще терпели. Но так долго люди не могут. Они бунтовать начинают. Вы должны это понимать, вы ведь не очень глупый человек.

— Ни в ваших комплиментах, ни в ваших советах я не нуждаюсь, — Зонов вынул свободной рукой из кармана связку ключей и, продолжая держать нас на мушке, попытался открыть висячий замок. Было ясно, что он находится в затруднительном положении: он мог приказать нам вернуться через пролом в комнату, но тогда мы, во-первых, выпали бы из его поля зрения, во-вторых, доступ к оружию остался бы. Скорее всего он открывает дверь для того, чтобы сработала сигнализация и прибежали охранники.

Замок звякнул о прутья решетки, Зонов приоткрыл дверь, и, как я и ожидал, где-то далеко, синхронно с замигавшей над дверью тревожной красной лампочкой, забился колеблющийся визг сирены. И в тот же миг за спиной Зонова я уловил какое-то движение. Он обернулся и увидел то, что за секунду до него успели разглядеть мы: толпу «дураков» во главе с майором Юрой. В руках Юра сжимал конец шланга, выходящего из громоздкого сооружения, которое держали за ручки четверо. Вокруг наконечника-раструба клубился дымок.

— Что это? — спросил Зонов, глядя на раструб дикими глазами.

— Дистанционный рефрижератор, — проинформировал Юра. — Для здоровья не опасно, в крайнем случае, — легкая простуда. — Он деловито водил наконечником, словно поливая из него руки Зонова невидимой жидкостью. Тот резко перевел ствол с нас на новоприбывших, но пистолет неожиданно выскользнул из его рук и глухо ударился об пол. Зонов поднес к глазам скрюченные пальцы и оторопело уставился на них.

— Поверхностное обморожение конечностей, — констатировал диагноз Юра.

Наверное, это было смешно, но нам было не до комизма ситуации. Я и Жора схватили брошенные автоматы, и это спасло всех нас, так как еще через пару секунд в корпус вломились пятеро охранников. Увидев шефа безоружным, они растерянно остановились.

— Бросили пушки, живо, — скомандовал Сан Саныч, — а не то мы этого парня пристрелим к чертовой матери.

— Все, ребята, я проиграл, — нервно сказал Зонов охранникам. — Делайте что они говорят.

— У нас другие инструкции на этот случай, — отозвался сержантик — пацан-пацаном.

— Какие, к матери, инструкции, — начал злиться Зонов, и его трудно было не понять. — Если вы немедленно не сдадите оружие…

Но тут он примолк, наблюдая неожиданную сцену:

Юра, бормоча про себя: «Такие гарные хлопчики, а такие непонятливые». — поливал охранников из своего шланга. Мы увидели, как бляхи на их ремнях покрылись инеем. Моментально побелели и автоматы. Майор Юра проворчал при этом: «Кто сказал, что автомат — не холодное оружие?» Воины стали испуганно отдергивать руки от обжигающего морозного металла. Сан Саныч крикнул в этот момент: «Бросьте, ребята, уходите по-хорошему, без вас разберемся!»

— Делайте что они говорят! — повторил Зонов.

— А! Пошли вы! — вдруг обиженно воскликнул сержантик. — В гробу я видел такую службу! — Все пятеро развернулись и, продолжая костерить на чем свет стоит армию, внутренние войска, институты, ученых, страну и жизнь вообще, побрели к лесенке.

На пресс-конференции (или допросе?) с Зоновым присутствовали все. Проходило это дело в столовой. Мы с Жорой держали его на прицелах, хотя он и сказал укоризненно: «Ну хватит, мы же интеллигентные люди…» — «Мы тут уже месяц бачим, какой вы интеллигент», — ответил майор Юра, неожиданно оказавшийся лидером засекреченного — пересекреченного подполья. Мы уже знали: это чистейшей воды счастливое совпадение, что захват Зонова и побег подполье готовило именно на эту ночь.

Борис Яковлевич (поправляя очки): Итак, Зонов, по вашему собственному признанию, вы проиграли. Будьте же так любезны, проясните нам суть этой странной игры.

Зонов: Я не намерен ничего объяснять до тех пор, пока не перестану служить мишенью для ваших «голодающих».

Жора: Дядька, не капризничай, убьем ведь.

Майор Юра: Кто вами руководит?

Зонов: Все, что здесь происходит, моя личная инициатива. Содействовать же мне дали согласие все учреждения, в которых вы работаете. После того, как я представил документы из Академии наук и заручился поддержкой Министерства обороны и КГБ.

Борис Яковлевич: Ближе к делу. Зачем мы здесь?

Зонов (массирует обмороженные пальцы): Очень жалко расставаться с идеей, сулившей большие результаты. Второй раз мне уже не пробить всех инстанций.

Сан Саныч (как всегда ехидно и пискляво): Григорий Ефимович, мы понимаем вас. Но помочь, увы, ничем не можем.

Зонов: Коротко. Идея моя состоит в том, что в наших научных учреждениях скопился огромный творческий потенциал, не имеющий практически никаких перспектив на реализацию. Я говорю о так называемых неудачниках, чудаках, дурачках. Исторически сложилось так, что легко воплотить свои идеи в жизнь может у нас лишь горстка ученых, так или иначе добившихся определенных высот…

Борис Яковлевич: И это логично. Ведь на высотах люди оказываются благодаря таланту, работоспособности.

Вокруг зашумели, заспорили, кто-то отреагировал горьким смешком. Зонов же покачал головой и стал говорить дальше:

— Самый подлый вид рабства — рабство, принимаемое с благодарностью. Как видите, ваши коллеги не согласны с вами. Опыт показывает, что в продвижении к «высотам» не менее, нежели талант, важны способности к плетению интриг, отсутствие принципов, связи, случай, внешность и многое другое. Я лично не вижу, как с этим бороться.

Жора: Выходит, все наши профессора и академики — подлецы и дураки? Так, что ли?

Зонов: Нет, среди них встречаются порядочные и неглупые люди. Но это скорее исключение, чем правило. И на каждого такого приходится добрая сотня не менее талантливых мэнээсов, которые мэнээсами и умрут. Уверен, любой из вас знает хотя бы одного спившегося гения. Но еще больше даже не тех, кто спивается, а тех, кто смиряется. Кто превращается в ноль. Дай им средства, возможности, людей, они все равно ничего уже не сделают. Они привыкли сознавать себя нолями в той системе, которая их к этому привела. Их таланты заблокированы сознанием собственного ничтожества. Это — вы.

— Елки! — стукнул себя по лбу носатый, нехарактерно для него оживившийся Псих. — И вы решили изъять нас из привычной среды, собрать вместе, дать все для работы и поддержать в состоянии неопределенности, странности, непривычности. Дерзко!

Зонов: Но я не предполагал, что вы так скоро сумеете организовать «освободительное движение». Я с радостью наблюдал, что многие из вас принялись за работу, но, по моим наблюдениям никто, кроме Юрия Николаевича, не довел ее до конца. Да и это-то я узнал только что. Испытал на себе (он продолжал массировать пальцы). А его дистанционный рефрижератор не окупит и десятой доли затрат. А значит, меня ждут неприятности. Очень большие неприятности.

Жора (с пролетарской иронией в голосе): А чего, мужики, может останемся здесь, а? Пожалеем дядю Зонова? (И, повернувшись к Зонову): Идешь ты, пляшешь вдоль забора и болт ворованный жуешь!..

Зонов (подчеркнуто сдержанно): Если бы вы и остались, теперь, без того психологического настроя, который я вам задал, без ощущения экстремальности ситуации, вы бы работали здесь точно так же, как в своих НИИ — безрезультатно.

Борис Яковлевич: Кто вам отстроил этот концлагерь?

Зонов: Это склады одного закрытого предприятия. Их недавно перевели в новое помещение, а здесь все пока осталось: забор, КПП, вышки… Все это теперь, конечно, отберут. У нас ведь только победителей не судят.

Сан Саныч: Выходит, вы и сами — неудачник. Добро пожаловать в родную компанию.

Зонов: Да, это был мой единственный шанс. Авантюрный, но шанс. И я упустил его.

Сан Саныч: Я не хотел бы хоть чем-нибудь помочь вам оправдать это ваше хулиганство, но не могу не заметить: рассчитали вы все правильно. Видели дыру в стене? А ведь мы ее не проламывали. Мы вытравили ее специальным веществом за какие-то две-три минуты. Мое изобретение, сделанное здесь, стоит дорого.

Майор Юра: А чего это вы так пренебрежительно отзываетесь о моем рефрижераторе? Я на него полжизни угробил. Да за такой патент за рубежом фирмы глотки будут друг другу грызть.

Моложавый брюнет-социолог: Я был уверен, что ваш эксперимент носит чисто социологический характер, и решил вести наблюдение параллельно. И вот у меня готова стройная теория поведения замкнутой группы интеллигентов. Не бог весть что, конечно, но эта теория поможет разобраться в кое-каких исторических неясностях.

Я (не без гордости, которую пытаюсь спрятать за безразличие тона): Прибавьте мой преобразователь электрической энергии в физиологическую. Вы думали, мы голодаем, а мы электричеством питались.

Народ недоверчиво загудел, а Юра хмыкнул, поглаживая усы: дескать, недооценили «дураков», недооценили.

Минут за двадцать мы выяснили, что за время нашего заключения в НИИ ДУРА обитателями его сделано 22 изобретения и проведено два серьезных теоретических исследования, не имеющих пока практических перспектив. Кроме того, исчезновения носатого Психа, которые, оказывается, имели место в действительности, а не были, как я думал раньше, сочиненной Жорой байкой, получили название «непосредственное влияние психики спящего на объективную реальность» и признаны зародышем фундаментального открытия.

Даже больше нас поражен был Зонов: «Как это могло случиться? Признаюсь, среди вас находится мой человек. Правда, он и сам не знал, что конкретно меня интересует, но он информировал меня обо всем, что у вас происходило, и он не мог пройти мимо…» Прервал Борис Яковлевич: «Не утруждайте себя откровениями, мы уже давно прекрасно знаем, кто ваш осведомитель, и позаботились о нем, чтобы утечки информации не было».

Я вспомнил ту мерзкую ночь, стоны, Рипкина «на шухере»… «Темная».

Интересно все-таки, кто?

Майор Юра сменил тему, обратившись ко всем:

— Что будем делать, хлопцы, казнить Зонова Григория Ефимовича или миловать?

Жора, для которого все уже было ясно, удивился:

— Да вроде бы победителей и правда не судят. Он хоть и гад, а ведь вон сколько всего наизобретали. Одно обидно: почему я-то тут так ничего и не сделал?

— Наверное, Жора, ты не такой пропащий как мы, — успокоил я его, — а вся эта система только на совсем уж законченных бедолаг рассчитана. А про Зонова я согласен. Хоть меня здесь и били, хоть я и похудел здесь килограммов на двадцать…

Но тут со своего места сорвался Рипкин:

— Если мы оставим безнаказанной эту выходку, мы тем самым признаем право на насилие во имя благих целей. А это — иезуитство, фашизм и сталинизм. Мало ли что тут изобретено?! Это мы сделали, мы, а не он. А он издевался над нами, и больше ничего. Я не удивлюсь, если узнаю, что следующий эксперимент Зонова будет связан с пытками. Его деятельность антигуманна в корне. В войну тоже много изобретают, но кому придет в голову оправдывать этим войну? Лично я даже предложил бы во имя гуманизма отречься от всего здесь созданного.