Я отвечаю за свою страну

Чокнулись… Нина с удовольствием ела мороженое, Андрей поглядывал на нее. При неярком освещении лицо женщины выглядело совсем юным.

— Что-нибудь не так? — забеспокоилась Нина, поймав его пристальный взгляд.

— Все в порядке, — заверил тот, поглощая свою порцию. — Просто сижу и любуюсь. Красивая ты!

— Татьяна у тебя не хуже, — ответила она.

— И что в свое время за меня не пошла? — закручинился Дивеев.

— Сам виноват. Нашел когда объясниться: мы уже с Юрой сочетались и я даже… на третьем месяце была.

— Что в своем Юре нашла? Тихоня такой в домашних тапочках.

— Вот и прекрасно, — убежденно ответила Нина. — Именно это мне и нужно. Супермены, знаешь ли, на работе надоели. Да я сама супермен. Ты даже не представляешь, как муж бытовые тылы обеспечивает, — горячо продолжала она. — Именно он дал развернуться моей личности. Быть может, в ущерб себе. Юра ведь пианист талантливый… Кстати, вернемся лучше к нашим делам.

— Я считаю, Ковригина следует вызвать, допросить, — начал было Дивеев.

— Успеется! — запальчиво возразила Вересова. — У меня совершенно другая версия крутится.

— Вечно ты зажимаешь инициативу!

К их разгоравшемуся спору стала приглядываться полная неулыбчивая буфетчица. И когда Нина в пылу грохнула по столу кулаком, она произнесла зычно:

— Свои отношения, молодые люди, можете выяснять в домашней обстановке.

Андрей и Нина растерянно оглянулись, рассчитались и смущенно выбрались на улицу.

— Теперь видишь, какой была бы наша семейная жизнь, — сказала она.

Оба рассмеялись.

Дверь своей квартиры Нина открыла тихо. Стараясь не шуметь, разделась. С видимым удовольствием сменила высокие шпильки на мягкие тапочки, заглянула в комнату дочери — та безмятежно спала. В другой комнате посапывал муж.

— Пришла? Молодец, — сонно пробормотал он, услышав легкие шаги. — Ужин на столе. — И перевернулся на другой бок.

— Спасибо, кормилец. — Нина нежно чмокнула мужа в висок и, прихватив телефонный аппарат, тихо выскользнула на кухню.

Там, заботливо укутанный полотенцем, ее ждал котелок с пюре. На сковородке — кружки поджаренной колбасы, в салатнике — помидоры и огурцы. Нина улыбнулась, взяв в руки записку, где фломастером было крупно выведено: «Меню». Она устроилась за столом.

Ее взгляд упал на коробку конфет — и сразу улыбка сошла с лица. Она вспомнила, что сегодня видела в серванте лже-Цыганковой большую коробку конфет. Вспомнила, как аккуратно сняла за уголки крышку, заглянула внутрь коробки…

Отставив тарелку, Нина пошла в прихожую, достала из сумки рабочий блокнот, вписала туда короткую фразу и подчеркнула одно из слов. Будильник показывал уже половину первого. Мирная тишина стояла в квартире.

Утром следующего дня Вересова, сидя в автобусе, смотрела в окно, думала… Автобус медленно продвигался в туго набитой транспортом горловине Каменноостровского проспекта. День выдался пасмурный. Но Каменный остров казался залитым солнечным светом: клены, окрасившие свои листья во все оттенки теплых тонов — от ярко-желтого до багрового, — словно возвращали то солнце, которое вобрали в себя летом.

Когда Вересова вошла в знакомое парадное и поднялась на первый этаж, она окинула взглядом дверь бывшей ковригинской квартиры, потрогала пломбу и позвонила в соседнюю дверь.

— Иду-иду, — донесся оттуда немолодой голос.

Через минуту Нина уже сидела за круглым столом, накрытым скатертью с бахромой. Напротив удобно устроилась Елизавета Ивановна. Круглое, доброе лицо старушки выражало живейшее внимание к собеседнице. На вопросы она отвечала с большой охотой.

— Знала, знала я Ефимушку. С того самого дня, как сюда въехал. Обменялся, стало-ть… Хоть куда, скажу тебе, парень: и пошутить, и сыграть на гитаре. И компании у себя собирал веселые, но не нахальные. Потом словно подменили парня.

— В каком смысле?

— Ну, как сглазили, когда женился. Жена-то ему, не приведи господи, какая попалась: и курила Галька, и пила, и гуляла… Через это скандалы у них, почитай, каждый день, когда Ефим не в рейсе.

— Вам известно, почему они не ладили?

— Дело соседское: через стенку слыхать. Особливо последнее время ссорились. А потом Ефим плюнул — вовсе ушел. Жаль вот, квартиру оставил стерве этакой! Гляди, чего она удумала!

— В каком же отношении изменился Ефим после женитьбы?

— Да нелюдимом заделался. Не то что компании водить перестал, а и соседей-то не каждый раз к себе пускали. — В голосе Елизаветы Ивановны послышалась обида. — Кофточка на тебе импортная будет?

— А? — Не сразу включилась в неожиданный переход Нина. — Нет, племянница сшила… А как Цыганкова после развода жила?

— Вовсе редко ее видали, все где-то пропадала. Не иначе, по мужикам шаталась. А два раза… — Елизавета Ивановна сделала многозначительную паузу, — я мужчину-то у ей засекла.

— Неужели? Как это было и когда?

— Месяц-полтора назад, когда вечером с Кузьмой погулять пошли. — И старушка указала на громадного дымчатого кота, который уютно растянулся вдоль диванной спинки и с большим вниманием вслушивался в разговор. — Ну стало-ть, народу во дворе никого, почитай, не было — все же вечерами у телевизоров пропадают. Гуляем это мы с Кузьмой. Гляжу — хочет, проказник, в подвал пойти — там внизу окошечко такое маленькое. Я к нему, взяла животину на руки, чтобы не шмыгнул туда. А было это аккурат под окнами Галькиной квартиры — комнаты, стало-ть… Ну заглянула я туда.

— Свет горел?

— Гореть-то горел, да окна у них завсегда темными шторами завешены. Сами знаете, как на первом этаже от посторонних глаз хоронются.

— Но вам удалось кого-то увидеть?

— Истинно, — удовлетворенно согласилась Елизавета Ивановна. — Сбоку окна — между шторой и стенкой — зазор у ей остался. И… — старушка с видом заговорщицы понизила голос, — увидела: по комнате мужчина ходит. Молодой, лет под тридцать, стрижен коротко. А одет был… — Елизавета Ивановна прищурилась и выдохнула шепотом: — В плавках! Ну, под чужим окном долго стоять неудобственно, сама понимаешь… Пошли мы с Кузьмой домой.

Словно подтверждая слова хозяйки, Кузьма спрыгнул с дивана и потерся о ноги Нины.

— А какие приметы у этого молодого человека? — спросила Вересова. — Цвет глаз, волос. Рост у него какой?

— Да ведь он только мельк — и нету, — сокрушалась старушка. — Мне ж и самой интересно было. Волосом, похоже, темный… Росту — ничего себе вроде.

— Вроде, — вздохнула Нина. — Ну а второй раз?

— В другой раз позвонила я Гальке, хотела спичек попросить. Галька ж курила, ну словно пепельница ходячая. Звоню это я раз, другой, — продолжала Елизавета Ивановна. — Наконец открыла она мне дверь, сподобилась. Волосы растрепаны, халат длинный, только-только, видать, напялить успела — даже не застегнула. Попросила я спичек. А она прямо из кармана халата коробок мне сунула да дверью хлоп! Перед самым моим носом. — И в голосе старушки вновь зазвучали нотки уязвленного самолюбия.

— А мужчину-то видели? — нетерпеливо спросила Нина.

— Нет. Но точно знаю: у ей он тогда был. Уж в этих-то делах я разбираюсь, — с достоинством ответила Елизавета Ивановна. — А разведенок современных насквозь чую.

— Ясно, — Вересова сменила направление разговора. — Вы сказали, Ковригин въехал в эту квартиру по обмену. А кто до него там жил, знаете?

— Пенсионер один. Смолин Петр Семенович звали. Меняться хулиганы его довели. Точно. Враги у него появились. И откуда бы? Душевный человек-то был. Так враги те по ночам и стекла ему били, и ящик почтовый поджигали.

— У вас есть его адрес и телефон? — живо спросила Вересова.

— Как же! Пиши: Новоизмайловский, дом 21, квартира 146.

Нина записала в блокнот и поднялась:

— Спасибо, Елизавета Ивановна.

— Что ж так рано? — явно омрачилась хозяйка. — Чайку бы попили с пирожками домашними.

— Надо еще раз квартиру Цыганковой посмотреть. Благодарю вас. Всего доброго.

В квартире лже-Цыганковой Нина перебирала и внимательно осматривала ее носильные вещи: платья, кофточки, блузки… Изредка подносила вещи к свету и проводила лупой вдоль ворота.

В уголке на стульях примостились уже знакомые понятые — мужчина и бабуся из очереди.

Раздался телефонный звонок. Вересова сняла трубку:

— Спасибо, Андрюша, — ответила она, выслушав. — Молодец. Жду.

И она вновь принялась осматривать вещь за вещью. Раздался звонок. На сей раз в дверь. Нина открыла. На пороге стоял Дивеев.

— Как реактивный, — удивилась она.

— Да загс всего-то в двух минутах езды, — сказал Андрей, проходя на кухню. И, понизив голос, начал докладывать: — Сотрудницы загса фотографию Ковригина узнали сразу. Цыганкову тоже вспомнили. Пара эта показалась им тогда странной. Регистрировались на удивление буднично: без свидетелей. Словно б торопились куда-то. Помнят их и по разводу. Теперь смотри, что я раздобыл: образец почерка лже-Цыганковой.

Дивеев достал из папки и протянул анкету-заявление Нине.

— Но она могла заранее заполнить это чьим угодно почерком, — возразила женщина.

— В том-то и дело, что почерк подлинный. Хотя поначалу было наверняка сделано так, как ты и предполагаешь. Анкета невесты оказалась заполненной неверно. И сотрудницы загса попросили ее переписать. А теперь я помчался на фототелеграф, снимки забрать нужно. Приходи, посмотришь.

— Андрюша, занеси это заявление Носовой. Прямо сейчас. Там отпечатки, возможно, еще сохранились. К тебе загляну ближе к вечеру. Сперва с Ольгой над экспертизами подумаем. А до этого хочу еще здесь посмотреть. Крутится, понимаешь, одна мысль, да никак не могу ее поймать.

Дивеев ушел. Нина сняла телефонную трубку:

— Оля, к тебе идет Дивеев. У него заявление, написанное этой лже-Цыганковой. Две просьбы: первая — отпечатки. Вторая — личная, к тебе: проанализируй написанное. Нужна личностная характеристика по почерку.

В трубке горячо заговорили. Вересова терпеливо выслушала:

— Верю, Оля. И я занята не меньше твоего. Но ведь дело по сберкассе — это ЧП. Так что займись в первую очередь загсовскими заявлениями. Буду после четырех.

Нина положила трубку и снова принялась за обследование квартиры. Достала из серванта большую нарядную коробку конфет с надписью «Ассорти». Держа крышку за углы, осмотрела на свет глянец поверхности. Потом заглянула на основание, где был оттиснут фиолетовый штемпель даты изготовления. Внимательно обследовав содержимое и записав что-то в рабочий блокнот, задумалась…

Как и обещала, Нина была у Ольги Носовой уже в начале пятого.

— Отпечатков на заявлении нет, — говорила та. — Что касается анализа почерка, сама понимаешь, Нина: психология почерка пока официальной наукой не признана. Правда, я считаю, что это — наука. Так что выскажу кое-какие личные соображения. Неофициальные, учти.

— Ну же, — нетерпеливо попросила Нина.

— Интересная жена была у Ковригина, — задумчиво глядя на заполненные строки загсовского заявления, начала Ольга. — Человек авантюрного характера. Психологически, думаю, неустойчивого, склонного к неожиданным решениям. Похоже, не лишенного некоторого артистизма. И последнее: по типу почерк значительно ближе к мужскому, нежели к женскому. Но повторяю: эти мои умозаключения никакой официальной силы не имеют, — завершила Носова.

— Да-да… Вот что, Оленька. Еще одна просьба. — Вересова достала несколько целлофановых пакетов. — Тут платья, свитеры, блузки… Погляди, что из них носили, а что нет. Если можно, побыстрей. Пока я у Дивеева. Ладно?

— Вот спасибо-то, — насмешливо протянула Носова. — А то я сижу и думаю, чем бы мне заняться. Нина! Имей совесть! Я ведь сегодня хотела домой нормально появиться. Хотя бы к ужину.

— Не горюй. У нас мужья, слава богу, понимающие, — и Нина чмокнула Ольгу в щеку.

В кабинете у Дивеева Нина устроилась за пустым, сверкающим светлой полировкой столом. Майор сел напротив и одну за другой стал выкладывать перед ней фотографии мужских и женских лиц. Нина внимательно вглядывалась в каждый из снимков.

— На обороте, — Андрей перевернул одну из фотографий, — краткие сведения о каждом.

— В основном мужчины, — подытожила Нина.

Майор провел рукой над всеми фотографиями.

— Женщины, с которыми Ковригин встречался за это время, только из числа сослуживиц. Цели встреч — исключительно служебные вопросы.

— И ни одна не напоминает Цыганкову, — продолжала Вересова. — Даже отдаленно. О Ковригине, будь добр, расскажи поподробнее, — попросила Нина.

— Алиби у него железное, — начал Дивеев. — Парень действительно был в рейсе. Далее: по работе характеризуется хорошо — никаких нареканий, ни одного конфликтного случая с багажом. После армии закончил три курса училища гражданской авиации, но бросил… Близких друзей нет, однако со всеми он в хороших отношениях. Новую семью очень любит, безмерно рад рождению дочери… Что еще? Начитан, знает английский. Может выпить, хотя головы при этом не теряет.

Вересова, слушая, внимательно рассматривала фотографии.

— Подозревать его трудно, — продолжал майор. — Но все же пора парня вызвать, побеседовать. Представь, если он каким-то образом все же причастен к краже, наверняка удивляется: почему до сих пор не вызвали поговорить о бывшей жене? И в таком случае поймет, что мы держим его в поле зрения. Станет осторожничать. Если же он ни при чем, то посодействует в поисках бывшей супруги. А? Как ни кинь, поговорить с ним все-таки надо.

— Отложим этот вопрос до утра, — предложила Нина. — Подбери мне пока по два экземпляра каждого снимка.

Вересова сняла трубку, набрала четыре цифры местного телефона:

— Оля? Не рано? Готово? — Нина раскрыла рабочий блокнот. — Записываю. Так: платье черное… да. Блузка гипюровая… ясно. Свитер черный… Понятно. Все? Умница ты моя! Даже не представляешь, в какой версии меня укрепила! Если подтвердится, мы молодцы.

Вернулся Дивеев с фотографиями. Нина положила трубку и взяла пачку фотографий, которую ей протянул майор.

— Отлично, Андрюша. Заезжай за мной завтра пораньше, часов в семь.

Домашние не услышали, как Нина открыла дверь и вошла в прихожую: квартира была заполнена бурными, стремительными звуками шопеновской фантазии-экспромта.

Она привычно сняла туфли, сунула ноги в тапочки и опустилась на стул, сразу ощутив усталость от прошедшего дня.

Музыкальная фраза оборвалась. Хлопнула крышка инструмента.

— В чем дело, Марья? — спросил мужской голос.