Мимо течет Дунай: Современная австрийская новелла

— Вот так влип, — пробормотал я и вышел.

Прошла всего неделя с тех пор, как я был принят во «Всемирный театр Буссе», и, хотя в первые дни я ужасно злился, теперь мне иногда кажется, что не так уж я и влип. В кармане у меня опять болтается шиллинг; если я обойдусь без пива и без кино, то в следующую субботу у меня будет уже два шиллинга и я смогу пригласить новую девушку выпить со мной стакан пива или сходить в кино или смогу попытать счастья у одной из прежних моих девушек, то есть пригласить ее в кино, а самому остаться ждать на улице и потом угостить ее стаканом пива, из которого, быть может, и я отопью глоток-другой… Я вспоминаю также, что сказал мне человек из «Всемирного театра Буссе»: временно все останется, как было. Повторяю: временно.

Петер фон Трамин. Недолгая жизнь Джо Кавона[29]

Судьба этого билета в концерт столь же заурядна, сколь зауряден сам молодой человек, попавший по нему в ложу, где он никоим образом не оказался бы по собственному почину и за собственные деньги. Билеты, предназначенные генеральным директорам, часто используются не генеральными директорами. Это почти правило. Генеральные директора заняты, и билеты, согласно протоколу, попадают к секретаршам — тем самым, что заказывали их по телефону. Но секретарши обременены мужьями или женихами, которые предпочитают смотреть футбол при вечернем освещении, а не слушать Бартока или Вебера, и еще накануне обеспечили себя билетами на матч. Следующая инстанция обычно — управляющий делами. Он тоже занят, но, не желая прослыть врагом культуры, засовывает полоски бумаги в карман и тут же забывает о них, перед уходом домой он их находит и либо передает далее по инстанции, либо, упрощая дело, отдает билеты курьеру, который только что появился, чтобы отнести вечернюю почту на почтамт.

На сей раз курьеру было восемнадцать лет, выглядел он лет на пять старше, что обычно в наше время, но в остальном ничем не отличался от других таких же служащих, что также не редкость, был одержим стандартными мечтами; угадывать эти мечты — специальность шлагеров, а иллюстрировать их — притом всегда одним и тем же образом — предназначение иллюстрированных кино-газет. Имя и фамилия молодого человека Иосиф Новак, почему и зовут его обычно Пепи, однако друзья величают Джо. Добился он этого терпеливым многолетним внушением.

Друзей у него немного, девушек нету вовсе. Тому есть причины как внешнего, так и внутреннего свойства. Внешние — жирная кожа, никогда не проходящие прыщи и мышино-серые волосы, сальные пряди которых, едва он проводит по ним гребнем, падают на лоб и на уши. Внутренние причины относительного одиночества Джо Новака, как это обычно бывает с внутренними причинами, сложнее: во-первых, он избегает мытья, объяснение чему следует искать не столько в конфликте между поколениями, побуждающем его решительно противиться всем увещеваниям матери, сколько в более рациональных основаниях — таким образом он выигрывает утром драгоценные полчаса сна, чего лишены те, кто безо всяких разумных поводов считает необходимым совершать омовения дважды в день. Во-вторых, логически обосновав свое нежелание умываться, приняв и осуществив на деле такое решение, Пепи воздвиг невидимую стену между собой и своими немногочисленными друзьями, которым более правильный обмен веществ позволял безнаказанно обходиться без туалетного мыла, — невидимую стену, хотя и не обрекавшую его на полное одиночество, но все же обособлявшую его. Заключенные ищут выхода, исключенные ищут входа — так, во всяком случае, считает все остальное человечество. А если входа нет, они создают воображаемые двери.

Иосиф Новак, столь неожиданно получив билеты, воспринял их как ключ к этим дверям. Этому особенно способствовало то, что, как ему было известно, фрау Петра Штейнвальд — об этой даме мы еще будем говорить далее — страстная любительница концертов.

Но поскольку управляющий делами подарил ему настоящие билеты, воображаемые двери Пепи Новака обрели реальность, а так как он решил сегодня же воспользоваться этим ключом, можно было полагать, что воображаемый вход, обретя реальное существование, незамедлительно откроет ему двери действительные.

«С сегодняшнего дня, — подумал Пепи Новак, — я другой человек. Билеты — знамение свыше. Я готов».

Ему действительно удалось совершить первый шаг, чтобы опровергнуть оценку, которую, покачивая головой, давал ему шеф, из чувства такта умалчивая об основном, так сказать, косметическом аспекте: «Если бы у тебя был пиджак, застегивающийся на одну пуговицу, ты все равно ухитрился бы застегнуться криво!»

Но теперь Пепи Новак не казался больше криво застегнутым. Сегодня на его лице, впервые с детства, не было прыщей.

Лептосом — субъект слабого, астенического сложения, предрасположенный к романтической мечтательности, сдобренной крупицей весьма недостаточного интеллекта, плотно окутанного ленью, — склонен рассматривать каждый свой отдельный шаг как первый, а каждый первый как возможное приближение к цели и полагает, что подлинное ее осуществление, если принимать в расчет самые невероятные шансы, не заставит себя долго ждать.

Короче говоря, далекая цель Пепи Новака стать однажды Джо Кавоном — так его будут называть на киноафишах благодаря хитроумной метаболе (перестановке слогов в имени), шапокляк, косо надвинутый на высокомерно поднятую бровь, шелковое кашне, небрежно переброшенное через плечо, — казалась ему уже осуществленной. Сегодня он стал им не только в воображении, преобразилось не только его лицо — благодаря билетам он получил возможность действовать.

Не будем недооценивать количество тех, кто, надеясь на эффект некоторых специальных видов лечения, углубленно изучает объявления в газетах и иллюстрированных еженедельниках. Пепи Новак принадлежал к их числу. С некоторых пор он перешел к действиям, выписав книгу, которая и на самом деле избавила его от «внезапного покраснения», преподала ему «уверенные манеры», познакомила с «искусством светской беседы» и, кроме того, рекомендовала соблюдение строжайшей личной гигиены.

Пепи накупил щеток и мыла разных сортов. Пепи начал вставать на полчаса раньше и проводил эти полчаса, энергично растираясь и фыркая под холодным душем.

Теперь самое время упомянуть о том, что обладание акциями — так утверждают специалисты — связано с риском.

Дело в том, что Петра Штейнвальд — мы уже упоминали это имя — не только обладала целыми пачками этих подверженных приливообразным колебаниям ценностей, но, вложив свой капитал в разные предприятия и усложнив себе таким образом возможность следить за своим состоянием, нуждалась в обстоятельных советах. Некий директор банка охотно давал ей советы с глазу на глаз, но фрау Штейнвальд, памятуя о высокой сумме вкладов, подозревала любезного директора банка в том, что он, охотно предоставляя ей эти услуги, и притом на особо благоприятных условиях, все же постоянно балансирует между нею и интересами банка и, как истинный банковский деятель, отдается последним с неменьшей страстностью. Посему там, где дело шло об особенно существенных вложениях, ей казалось необходимым иметь противовес.

Другу семьи Штейнвальд, опытнейшему биржевику, было поручено взвешивать советы банкира и определять, в какой степени следование им пойдет на благо владелице капитала. Петра совещалась с ним охотнее, чем с мужем. Каждая разумная женщина, которая, вступив в брак, не разделила с мужем свое большое состояние, легко поймет мудрость такого решения.

Того, кто принял на себя почетную миссию второго советчика по денежным вопросам, фрау Петра как по деловым соображениям, так и из чувства такта по отношению к семье навещала только в служебном кабинете. Он был важнейшим колесом той машины, в которой Пени Новак был самым крошечным, то есть тем самым генеральным директором, отдавшим билеты, о коих шла речь выше, он был членом многих контрольных советов, и звали его Вильгельм Пейхель.

Таинственный и чарующий взор бархатно-темных глаз иногда объясняется близорукостью. В случае с Петрой Штейнвальд дело обстояло именно так. Упомянем же в этой связи успехи в шлифовании линз, благодаря которым появились чудесные контактные микролинзы для глаз, а также убеждение Петры Штейнвальд, что очки ей не к лицу.

Следует еще добавить, что особенно жаркий день поздней весны побудил фрау Петру Штейнвальд после очередного успешного обсуждения финансовых проблем в доме, где помещалась фирма господина Пейхеля, пойти умыться, для чего пришлось на минуту снять контактные линзы, и эти крошечные предметы в силу тех непонятных причин, которыми наша жизнь столь богата, что вынудила знаменитого гегельянца Фридриха Теодора фон Фишера ввести понятие «недоброжелательность объектов», — эти вот крошечные стеклышки исчезли, а когда пальцы Петры нащупали невидимок, они со звоном ускользнули в отлив умывальника.

Фрау Петра Штейнвальд, трижды топнув ногой — шпильки ее туфель глубоко вонзились в линолеум, — решила не портить себе ни настроения, ни счастливого дня. Принять такое решение ей было нетрудно, потому что именно сегодня выяснилось, сколь на благо ей послужили мудрые предначертания ее советников — банкира и генерального директора.

Итак, Петра, вновь обретя спокойствие, вышла в коридор и бросила приветливый взгляд своих дивных глаз, ставших на три диоптрии еще более таинственными, на Пепи Новака, который устроил себе перекур и отдыхал от утомительной деятельности курьера, прислонившись к стене между дверьми вестибюля (по тактическим соображениям), каковая позиция позволяла ему, даже если двери открывались, оставаться на долю секунды незаметным для входящего; он благополучно успевал вернуться к рачительному исполнению своих обязанностей и избегнуть резкого замечания за минуты тихой праздности.

— Вы умеете водить машину? — спросила Петра.

Пепи умел.

Есть такие дамские ручки, в которых даже генеральные директора подобны мягкому воску, и, вместо того чтобы надрать уши мальчишке-посыльному, как поступали в прошлом веке, не зараженном профсоюзным духом, его отпускают на полчаса раньше, давая таким образом возможность заработать чаевые за услугу Петре, а услугу подобной женщине многие, не исключая и самого Пейхеля, рассматривали бы скорее как награду, чем как вежливое выполнение долга.

Однако господин Пейхель недооценил господина Новака. С другой стороны, он переоценил сумму чаевых, которые так и не были выплачены: светский человек Джо Кавон, скрытый в Пепи Новаке, правда еще в зародыше, осознал честь, выпавшую на его долю. Он не протянул руку за чаевыми. Если бы он протянул руку, она осталась бы рукой Пепи Новака, но ни в коем случае не превратилась бы в руку Джо Кавона.

Отказ был для него необычайно важен, как только он может быть важен для человека, для которого чековая книжка и роскошная машина, за отсутствием других недостижимых вещей, являются не просто признаками хорошего тона, но одновременно и символами и реальностью, населенной людьми, дорасти до которых он стремится, желая улучшить свое положение, и поэтому ему неоспоримо ясно, что чаевые, подобно дождю, всегда падают сверху вниз, падают с той самой высоты, преодолеть которую он вознамерился.

Когда Петра Штейнвальд, ничего этого не поняв, но все схватив на лету — Петрам Штейнвальд не нужно думать для того, чтобы действовать безупречно, — убрала, так и не раскрыв, свою сумочку и молча приняла достаточно удивительный отказ, для Пепи возможность стать Джо Кавоном перешла из стадии воображаемой в стадию действительную.

Надо ли говорить, что перед старым домом, где жила Петра Штейнвальд, он остановил машину так же уверенно, как до того вел ее, хотя прежде никогда не имел дела с подобной машиной, — качество, которым дух времени снабжает его поколение едва ли не с колыбели.

Пепи за рулем машины, повиновавшейся ему так, словно она была продолжением его вазомоторных мускулов, ничуть не утратил способности оценить своего пассажира.

Напротив, он вдохнул чарующий аромат неведомых духов в ожидании, уже не казавшемся столь безнадежным, слил в единый образ золотистый загар безупречной кожи, прическу, уложенную рукой мастера, ошеломительное совершенство полураскрытых губ — они не могли выглядеть более чувственными даже на рекламе губной помады, идеальные зубы — они не могли бы сверкать ярче даже на рекламе зубной пасты, утонченную форму нервных рук, тонкие пальцы, безупречный лак ногтей, два восхитительных чуда, сокрытых за тканью джерси ее столь скромно сшитого платья-костюма, — слил в единый образ, эманация которого не превращала богиню, излучавшую ее, в нечто недостижимое и потому почти нечеловеческое, но, напротив, делала ее настолько реальным воплощением женщины, что он с острой болью внезапного прозрения устыдился неких своих грехов в одинокой постели. Cherchez la femme? Il а trouve la femme![30] И это не могло хорошо кончиться.

Теперь вернемся к началу рассказа и посмотрим, что предпринял Пепи Новак в день, когда он ушел со службы с билетами на концерт в кармане. Он поспешно оседлал свой мопед и стремительно отправился домой.

Там он посвятил целый час омовению тела, завершив его применением патентованной жидкости для волос, придавшей почти неразрушимую прочность его безупречной прическе. Засим он извлек из прозрачной упаковки новую сорочку в скромную полоску, решительно надел чистые трусы и чистые носки. Правый прохудился около большого пальца, но что поделать — это была единственная пара в тон к галстуку и костюму. Он облачился в новый темный однобортный костюм и надел туфли, начищенные до сверкающего блеска. Не претенциозный кружевной платочек, а платочек с узкой каемкой и строгого рисунка он положил в карман пиджака так, чтобы были видны три кончика — платочек, подобающий элегантному мужчине, от которого чуть пахнет одеколоном, это и завершило переодевание и преображение в Джо Кавона, торжественность чего подчеркнула слегка приподнятая бровь.

От уже извлеченных на свет шляпы и перчаток пришлось отказаться по соображениям разумной бережливости, напомнившей, что в гардеробе надо платить деньги, которые в такое теплое время года можно сэкономить без всякого ущерба.

Джо подошел к зеркалу, оглядел себя и нашел, что он безупречен. С момента, когда трамвай довез его до концертного зала, он более не шел, но шествовал. И, шествуя по фойе, он не проходил мимо нарядных людей, ожидающих начала, а проплывал мимо них, устремляя стопы в направлении лестницы. И в тот самый миг, когда он весь — от макушки до кончиков пальцев на ногах — ощутил, что сейчас это свершится, он увидел ее.

Она стояла около лестницы и улыбалась ему. Улыбалась, хмуря брови. Пожалуй, она казалась чуточку рассерженной, но отнюдь не недовольной. Чуть удивленной и пораженной, пораженной приятно — вот какой предстала она перед ним, когда он, с пылающими ушами и улыбаясь во весь рот, перешел с размеренного на быстрый, несколько запинающийся шаг и от сильного сердцебиения ему едва не стало дурно — он ощутил странную боль, поднимавшуюся от желудка, она стиснула гортань и перехватила дыхание, он не мог проглотить эту боль, потому что во рту у него не было слюны. Он поднял руку, но тут же вынужден был с ужасающей стремительностью проделать чрезвычайно сложный жест, чтобы снова спрятать ее в карман, потому что в эту минуту его обогнал некто, кому, как оказалось, и были предназначены взгляды, направленные совсем не на Джо Кавона и лишь скользнувшие над плечом Пепи Новака. И этот некто, обогнав его, с отвратительной уверенностью взял обе руки красавицы и запечатлел на них множество поцелуев.

— Ах, Артур! Какими судьбами? Откуда? Ведь мы… — промолвила она тоном упрека.

— Неужели ты забыла, что мы познакомились с тобой в концертной кассе? Неужели ты думаешь, что я не заверборал там шпиона? Ты купила билет в концерт — и voilä[31] я тут!

Джо Кавон, вновь обратившийся в Пепи Новака, проплелся мимо них на ватных ногах с потемневшим от огорчения лицом, мечтая научиться боксировать. И вот он уже научился, вот он подстерег в ночи и тумане этого Артура, расквасил ему нос, растоптал его ногами, но — ах! — это не принесло ему облегчения, его ярость была слишком беспомощной, его фантазия — слишком слабой и бледной.

Пробормотав что-то про себя, он отыскал свое место в ложе, успев напоследок заметить, что этот бессовестный человек не носит обручального кольца, и, мучая самого себя, стал искать их в зале и нашел почти рядом с собой. Они сидели наискосок от него в первом ряду партера, и, подстегиваемый тем, что их было так хорошо видно, он стал совершенствовать свои мстительные мечты, в чем ему, с одной стороны, помогала мощно и грозно грянувшая музыка, с другой — мешал облик его соперника. Тот умудрился быть вдвойне похожим на образцы с киноэкрана: он выглядел как Марчелло Мастрояни, но как Марчелло Мастрояни, занимающийся bodybuilding.[32]

Не станем утверждать, что Джо Кавон, только что родившийся, уже лежал в агонии, но, во всяком случае, он был смертельно болен. Его ярость становилась все более жалкой и постепенно перешла в сострадание к самому себе, чему снова весьма способствовал оркестр, перестроившийся на лирический лад, — оркестр, которому дирижер больше не угрожал, размахивая руками, а который он скорее поглаживал своей белой палочкой. Страдалец решил в антракте удалиться и вкусить всю боль своего одиночества по пути домой, избрав для этого самую длинную дорогу. Укрепиться в этой решимости ему помогло одно наблюдение, не позволявшее сомневаться в том, каковы отношения этой пары. У Джо или у Пепи — это не существенно — были зоркие глаза, и они очень ясно увидели, как у Петры с колен упала сумочка и из нее на пол высыпалось все содержимое. Марчелло поднял сумочку, вложил туда рассыпавшиеся вещи, но одну из них, поблескивающую металлом, задержал в руке. Пепи увидел, что Петра отрицательно покачала головой и попыталась отнять у него добычу. Мужчина, улыбаясь, отвел ее руку в сторону. Блестящий предмет зазвенел и распался на отдельные части. Оказалось, что это связка ключей. Мастрояни снял с кольца один ключ, опустил его себе в карман, отдал остальное владелице, пожимая плечами с видом одновременно сокрушенным и бесстыдным, как бы говоря: «Я не в силах поступить иначе».

А Петра? Петра улыбнулась. Даже не нахмурив бровей. Не нахмурила она бровей и тогда, когда Марчелло просительно потянулся к ее рукам.

Джо Кавон зажмурил глаза. Когда он снова открыл их, любовники смотрели на него. Кавон-Новак вознамерился сделать каменное лицо, но, поскольку это ему не удалось, он ограничился мрачным полупоклоном. Засим он со стальной решимостью сосредоточил свое внимание на дирижере. Музыка, устав от лирики, снова начала грохотать громами и вспыхивать молниями. Наш посетитель концерта без труда распознал в этом грохоте музыкальное воплощение конца света. Он не стал бы возражать, если бы действительно наступил конец света.

Последний грохочущий удар литавр выбросил его в антракт, перейти к которому сразу он был не в состоянии. С трудом преодолев ощущение глубокой скованности, вынуждавшей его сидеть неподвижно, он вышел в тесную аванложу, постоял там несколько минут перед зеркалом, разглядывая гримасы своего отчаяния, и лишь постепенно овладел собою настолько, чтобы поправить галстук и отереть пот со лба.

Произошло ли дальнейшее потому, что глубоко сидящий в нем Новак, склонный к мучительному самоуничижению, перечеркнул холодную решимость более близкого к поверхности Кавона, потому ли, что с ним сыграла шутку запутанная архитектура здания, но, так или иначе, несколько раз поднявшись и спустившись по лестницам, он оказался не у выхода, а у дверей курительного салона и — могло ли быть иначе? — столкнулся лицом к лицу с Петрой Штейнвальд. Она только что послала своего спутника в буфет за лимонадом.

Она улыбнулась.

Джо Кавон сдержанно поклонился.

— Добрый вечер, госпожа Штейнвальд, — проговорил он с враждебным сарказмом в голосе. Чрезвычайно трудно окрасить эти слова враждебностью и иронией, но Джо Кавон сделал все, что мог. Так как повод для его сарказма остался скрытым, не удивительно, что такая красивая женщина вообще не заметила сарказма.

Напротив, она даже намеревалась задать услужливому молодому человеку несколько ласково-благожелательных вопросов, например, спросить его, как он поживает и согласен ли он с тем, что господин Пейхель очень-очень славный человек. Она не задумалась бы при этом, сколь двойственным будет чувство, вызванное в душе скромнейшего из служащих самим опущением титула генерального директора, ибо таким образом признала бы его достойным общения с его богом и повелителем, так сказать на равной ноге, как если бы имена Пейхель и Новак были равноценны и могли безнаказанно заменять одно другое.

Но так далеко дело не зашло. Пепи едва успел очнуться от первого в его жизни поцелуя руки, едва не расцарапав себе нос о филигранные украшения изумительного золотого кольца, от чего никак не предостерегал соответствующий параграф учебника хорошего тона, как в еще не существующую, но уже успевшую подвергнуться таким испытаниям связь госпожи Петры и Джо Кавона, эсквайра, ворвался другой нарушитель спокойствия в лице мужа вышеназванной дамы, который, внезапно вернувшись из Линца, обнаружил, что не может войти в собственный дом, где, как это часто случается в частных домах, не было привратника, а ключи остались в Линце. К счастью, сказал он со смехом, когда Пепи отошел в сторону, он вспомнил о концерте, поспешил сюда, чтобы взять у Петры ее ключи, он просто не станет запирать наружную парадную дверь… нет, он вовсе не собирается остаться на второе отделение концерта.

Джо Кавон с немалым изумлением увидел, с какой невозмутимостью Петра порылась в сумочке, так что оставшиеся ключи не звякнули при этом, и сделала вид, что ничего не нашла. Он увидел — и горестное разочарование Кавона смешалось со злорадством Новака, — с каким присутствием духа Марчелло Мастрояни с двумя бокалами лимонада в руках незаметно повернулся в другую сторону и скрылся за широкими дверьми фойе.

— Я только что уронила сумочку, она раскрылась, и все высыпалось. Ключи, наверно, лежат под креслом, — спокойно проговорила Петра.

Джо Кавон был замечен лишь после третьего поклона.

Но это никак не могло умалить изгиб его бровей, поднятых с чувством превосходства, ироническую улыбку в углах его губ, спокойное sang froid,[33] струившееся по его жилам.

— Это господин… — начала Петра, делая жест представления.

Джо Кавон ответствовал такой сардонической улыбкой, что она не знала, как продолжить начатое.

— Иосиф Новак, — произнес он, пренебрежительно пожимая протянутую пухлую руку и не глядя на того, кто ее протянул.

— Если вы, сударыня, дадите мне ваш билет, я принесу ваши ключи.

— Господин Новак — сотрудник господина Пейхеля, — объяснила Петра.

Джо Кавон спокойно, не моргнув глазом, принял и это. Петра приоткрыла сумочку. По тактическим соображениям он подошел к ней поближе, и связка ключей, даже не звякнув, вместе с билетом перекочевала из рук в руки, Кавон удалился.

Марчелло Мастрояни стоял в коридоре и озабоченно смотрел сквозь стеклянные двери в курительный салон. Джо Кавона сейчас не устрашил бы даже Тарзан.

— Попрошу ключ фрау Штейнвальд, — сказал он и требовательно покрутил связку ключей на пальце.

Марчелло словно язык прикусил.

— Какой ключ? — спросил он, заикаясь и теряя самообладание.

— Полагаю, что это ключ от парадной двери, — холодно ответствовал Джо Кавон.

— Ах, вот что, — проговорил Марчелло, улыбаясь с облегчением. Он охотно отдал ключ.

Джо Кавон не ответил на его улыбку. Он не станет подмигивать этому человеку и как мужчина мужчине по-товарищески ухмыляться в адрес этой женщины. Он пренебрежительно надел ключ на кольцо.

— Всего доброго, — произнес он ледяным голосом.

— Минуточку, — снова улыбнулся Марчелло.

Джо Кавон, уже собиравшийся открыть двери, полуобернулся, чтобы бросить еще два взгляда, полных пренебрежения и превосходства, — два взгляда, подобных двум выстрелам.

— Спасибо, милейший, — сказал Марчелло и, даже не глядя на него, быстро всунул ему что-то между уголками платочка, торчащего из кармана пиджака. Он удовлетворенно кивнул, повернулся и исчез.

Джо Кавон, стоя в полуоткрытых дверях, не решился потрогать рукой то, что ему положили. Но он уже все знал. И потому к чете Штейнвальд приблизился уже не Джо Кавон, а бледный Пепи Новак. Петра улыбнулась, ее супруг засмеялся.

«Меня — прочь?» — Была ли это еще мысль Джо? Была это уже мысль Пепи?

— Ваши ключи, сударыня.

— Спасибо, господин Новак, — сказала госпожа Штейнвальд.

— Весьма вам признателен, молодой человек, — благодушно проговорил господин Штейнвальд.

— Разрешите откланяться, — пробормотал Джо Кавон, не сомневаясь, что умирает.

— Вы так побледнели, — озабоченно проговорила Петра.

— Я поеду домой, — объявил умирающий и бросил леденящий душу взгляд, значения которого никто не понял. — Сегодняшний концерт меня очень разочаровал, очень.

— Да, эти современные композиторы действительно пишут не для всех, — согласился господин Штейнвальд. — Я вас хорошо понимаю, молодой человек. На меня они действуют так же. Где вы живете? У вас есть машина?

Молодой человек покачал головой. Он живет недалеко.

— Значит, по дороге. Вы позволите отвезти вас домой?

Господин Штейнвальд получил позволение.

И вот Джо Кавон сидит на краю кровати и разоблачается. В полном смысле этого слова. Обнаружив дыру на носке, из которой торчит грязный палец, он окончательно и без остатка превращается в Пепи Новака.

Не беремся утверждать, воспринял ли он дыру и палец как некий символ. Известно только, что рядом со своим карманным платочком он нашел купюру в пятьдесят шиллингов, которую он вполне удовлетворенно развернул и переложил в свой бумажник. Известно и то, что он перевел стрелку будильника вперед, чтобы поспать на полчаса дольше. И впредь он всегда поступал так.

Рейнгард Федерман. Преступление следователя Будила[34]

Разнесся слух, что судебный советник Будил не в себе. Чей это был домысел, не известно, но вскоре об этом проведали все свободные обитатели Первого земельного суда. Во всяком случае, они смотрели на него, разговаривали и были осторожны с ним так, будто он и впрямь сумасшедший. Чиновники перемигивались, когда Будил, растерянно озираясь по сторонам, пробирался по длинным коридорам, словно переходил шумные перекрестки улиц. Рассказывали, что он частенько после работы остается в суде и долго сидит в одиночестве в своем кабинете. Да еще запирается при этом на ключ. Секретарша Кунерт слышала однажды, как старик сторож, посмеиваясь, говорил, что не иначе как Будил его боится, вот и запирается на все запоры.

Советник Будил работал в суде только два месяца, но сослуживцы уже утверждали, что он бездельник и самый ленивый следователь в округе. Но это было не так — порой он часами вышагивал по кабинету, диктуя что-то своим тихим напряженным голосом. Говорили даже, что вечером он набивает свой потрепанный коричневый портфель делами и уносит их домой. Секретарша Кунерт была готова это подтвердить, поскольку видела каждое утро, как он вынимает бумаги из портфеля и тщательно складывает их стопкой. Однажды кто-то уверял, что слышит тихий плач, доносящийся из-за двери.

Никто из молодых следователей никогда не разговаривал с ним по душам, видимо, из-за разницы в возрасте. Будил отслужил в судах двадцать шесть лет и мог бы теперь уже быть в сенате или по крайней мере занимать пост окружного следователя. Собственно, так оно и было некоторое время назад: Алоис Будил работал окружным следователем где-то в Нижней Австрии. Никто не знал, почему он оставил эту должность. Вообще-то ему нельзя было дать его пятидесяти лет. Он напоминал скорей угрюмого подростка: костлявое лицо, тонюсенькая шея, а над низким лбом — копна еще совсем черных волос, только кожа желтая, как у человека с больной печенью. В суде да и в других местах он появлялся неизменно в черных брюках в белую полосу, которые пузырились на коленях, и в пиджаке грязновато-коричневого цвета с обтрепанными рукавами; впрочем, редко кому доводилось встретить его вне суда. Молодые следователи обычно ходили обедать все вместе, он же всегда держался в стороне.

Вот и сегодня Будил одиноко отправился в отдаленный ресторанчик, который выбрал после тщательных поисков именно потому, что он находился от суда в получасе ходьбы. На ходу Будилу думалось особенно хорошо, поэтому он и избегал сослуживцев, которые мешали ему своей болтовней. Обычно он предавался раздумью по пути, а потом и за едой, ведь это было так увлекательно — думать.

Он сидел в неверном свете скупого февральского солнца за столом, покрытым скатертью в черную клетку, неторопливо поглощал скромную порцию гуляша, не спеша запивая обед пивом. На сей раз он думал о женщине, убившей своего ребенка. Впервые он допрашивал преступницу, по имени Антония Мрацек, десять дней назад. Согласно протоколу, она задушила трехмесячного младенца подушкой, а трупик запрятала в мусорный ящик соседнего дома. Антония не отпиралась. И не отвечала лишь на один вопрос: кто отец ребенка. Сорокалетняя Мрацек вела дом некоего подполковника в отставке. Обладательница округлых плеч и серых шерстяных чулок, она была отчаянно глупа.

Настолько, что вдруг пошла на попятную. У подполковника есть племянница, заявила она, так вот эта особа, изредка навещавшая своего дядю, и есть настоящая мать ребенка. Скорей всего, именно она и убила его.

Советник Будил выслушал Антонию, покачал головой и спросил, отдает ли она себе отчет в том, что такое ложное обвинение. Детоубийца расплакалась.

— А может, никакого ребенка вовсе и не было? — всхлипывала она.

Советник Будил сохранял хладнокровие. У него было правило учитывать даже самые незначительные обстоятельства в показаниях подсудимых. И он принялся расспрашивать о племяннице, которая вдруг появилась из тьмы неведения. Может, эта девица и впрямь имеет какое-то отношение к делу.

— И на пианино играет и наряжается, как картинка! — рыдала детоубийца.

В конце концов Будилу удалось разобрать, что племянница будто бы опасалась, как бы подполковник не завещал все состояние Мрацек. Поэтому она и стала петь подполковнику в уши, что экономка его грязнуха да еще и на руку нечиста.

— Эта особа давно задумала выжить меня из дому, — рыдала Мрацек, — и вот выгнала наконец!

Будил, по обыкновению, выслушал подследственную сочувственно, но, когда она умолкла, вспомнил, в чем ее обвиняют, и показал ей справку из родильного дома, которая недвусмысленно подтверждала тот факт, что она, Антония, благополучно произвела на свет здорового ребенка. Но Мрацек читать не умела, а потому продолжала отрицать свою вину.