Танк на Медвежьем болоте

Тот начинал мудрить с объективами, пленками, освещением, многократно переснимал, проявлял, и на выцветшей серой бумаге неожиданно появлялись четкие буквы. Он колдовал над жалованной грамотой царя Федора или фрагментом монастырской летописи, проводя в лаборатории по трое суток, питаясь сушками и черным кофе, пока наконец небрежно не выносил на свет фотоотпечатки. Текст в них, словно по волшебству, был теперь ясным и понятным. Копейкину приносили древние, ветхие землистого цвета листы пергамента, испещренные одними черными точками и мазками. Увидев чудо превращения этих точек и мазков в строчки, в невидимые прежде рисунки, витиеватые буквицы, люди долго вертели фотокопии документов, не в силах вымолвить ни слова. И только потом какой-нибудь седобородый профессор, вчитавшись в восстановленный Копейкиным текст, хватался за голову или за сердце и восклицал: «Ах, боже мой, как же я не догадался, ведь это же утраченная статья из законов Мономаха!»

Да, магом и чародеем был Саша Копейкин…

Другим серьезным увлечением его были языки.

В год, когда десятилетний Саша Копейкин пришел во Дворец пионеров, чтобы начать там постигать тайны диафрагмы и экспозиции, он прочитал рассказ писателя Тихонова «Вамбери». Рассказ был про мальчишку, который с невиданной страстью изучал языки. Овладев персидским, Вамбери набрасывался на санскрит, одолев санскрит, брался за китайский. Немецкий, английский, французский — языки, которые, как известно, произошли от латинского, а значит, имеют между собой много общего, он раскусил, как орехи… Знание языков дало ему в дальнейшем возможность путешествовать: он прошел всю Южную Азию и даже побывал в Тибете, там, куда до него не ступала нога европейца…

Короче, прочитав этот рассказ, Саша, не изменяя любимой фотографии, занялся языками. К тому времени, когда он стал работать в лаборатории, Копейкин уже знал полдюжины европейских языков, два восточных, два из пестрых языков Полинезии и даже занимался одно время расшифровкой письма острова Пасхи — деревянных дощечек, исписанных никому не ведомыми знаками, среди которых есть даже значки, похожие на акул и осьминогов.

Вот к этому-то Саше Копейкину и направился, возвратившись в город, Виктор Петрович.

Самолет прилетел в шестнадцать ноль-ноль, Копейкин заканчивал работу в лаборатории в восемнадцать. В половине седьмого вечера Виктор Петрович, держа в одной руке сетку с купленным в Энске арбузом, а в другой Нинин портфель и завернутый в газету ствол, постучал носком ботинка в двери однокомнатной квартиры, где Саша Копейкин проживал с интеллигентной, всем на свете интересующейся, мамой-старушкой…

— Что, звонок не работает? — спросил, открывая дверь, Саша. — А — руки заняты! Это ты! Откуда?.. Ну, входи, входи…

— Привет! — сказал Виктор Петрович. — Держи подарок. Мама дома? Елизавета Васильевна, арбуз — вам.

— Мама, к нам гость, Виктор пришел! — сказал Копейкин. — Клади арбуз на стол, сейчас мы его попробуем… А это что такое? Водопроводная труба времен Анны Иоановны?

— Располагайтесь, располагайтесь… Саша, неужели ты не видишь, что это ружейный ствол. И кажется — карабин, — сказала Елизавета Васильевна. — Сейчас я поставлю чай…

— Угадали, — сказал Виктор Петрович. — Ствол. Начну все по порядку…

— Нет, нет, сперва, — сказал Копейкин, — арбуз.

— Давай нож!..

Виктор Петрович надрезал арбуз, и тот, опережая лезвие, с треском расселся, крякнув, развалился на две половины.

— Вот это да! — воскликнул Копейкин. — Алый со слезой. Умеешь выбирать! Мф! — добавил он, погружая щеки в холодноватую, искрящуюся кристалликами сахара мякоть. — Знаешь, Витя, о чем я буду жалеть без зубов, в старости? Что не есть мне арбузов…

— Сдаваться нам рано… — сказал Виктор Петрович. — Нам с тобой вдвоем нет шестидесяти. И уж во всяком случае сначала ты должен прочитать номер этого карабина… И вот это.

Он положил рядом со стволом карабина портсигар, найденный на болоте.

— В нем лежала вот эта бумажка. Видны буковки, но не разобрать ни черта… А нашел же я все это, понимаешь, при таких обстоятельствах: есть в одной деревне замечательные ребята и у них замечательная собака…

И Виктор Петрович рассказал Саше Копейкину о своих приключениях в Старом Бору.

Не утрачивая, интереса к арбузу, Копейкин выслушал историю внимательно и все в ней запомнил. Потом он бережно положил записку, которая была по-прежнему кое-где покрыта коричневыми пятнами от размокших сигарет, на дно тарелки, накрыл кусочком стекла, наклонил голову. Казалось, он принюхивается к записке, — так близко придвинулся к ней его толстоватый нос.

— Две буквы различимы и без лупы, — сказал он. — Латинские «I» и «W».

— Конечно, ведь написано по-немецки, — заметил Виктор Петрович.

— Не обязательно. Это надо еще доказать. К сожалению, вода и табачный сок плохо действуют на современную бумагу. Старая, тряпичная, прошлых веков, гораздо устойчивей. О пергаменте я уже и не говорю.

— А это что за бумага?

— Трудно сказать… В Европе в сороковые годы ее можно было встретить и французского, и швейцарского, и голландского, и немецкого производства, — Копейкин повертел бумажку перед светом. — Скорее всего обыкновенная почтовая бумага без водяных знаков, не мелованная и не глянцевая. Написано простым карандашом, к сожалению, мягким и плохо заточенным…

— Почему «к сожалению»?

— Потому что жесткий карандаш оставляет на бумаге резкий след. Даже если частички графита осыпались, текст восстанавливается по следу. Чем графит мягче — тем хуже. Вообще, если карандаш хорошо заточен, прочитать — пара пустяков! Фотографируем бороздки при сильном боковом освещении — тени дают текст. С тупым карандашом — сам понимаешь — хуже. С размокшей бумагой вообще швах.

— Что, можешь мою записку и не прочесть?

— Не гарантирую. Если бы это было написано чернилами и пером. О, тогда много способов: пробуем реактивами, проявляются остатки чернил. А главное: перо всегда царапает бумагу!

— Надо же… — сказал Виктор Петрович. — Я и не знал.

— Вот так, если хочешь, чтобы твои гениальные статьи в журнале, их черновики смогли прочесть далекие потомки, советую пользоваться стальным пером или хорошо отточенными карандашами… Давай-ка теперь взглянем на ружье.

И он принялся за ржавый ствол.

Место, где когда-то был выбит номер, он для начала поковырял самым обыкновенным образом ногтем указательного пальца. Подумал. Достал с полки набор пузырьков в длинной коробочке и кисточку, чем-то смазал ржавчину, протер чистой тряпочкой, сунул кисточку в другой пузырек, мазнул пару раз и снова протер.

После этого в дело был пущен инструмент, похожий на небольшую отверточку. Затем Копейкин снова заработал кисточками и тряпочкой, и — опять отверточкой. Наконец то место, где надлежало быть номеру, заблестело.

— Читай…

На стволе Виктор Петрович отчетливо увидел две буквы «GF» и цифры — 5633072.

— Дело в том, — объяснил он, — что там вроде бы была засада. Говорят, танки шли выручать партизан и наткнулись на засаду. К сожалению, нет никаких фамилий. Есть только воспоминания людей, которые в этом бою не участвовали, а были где-то рядом. В том же лесу. Ну, еще осколки, патроны. И сам танк.

— Вот вам, мальчики, чай! — сказала, входя, Елизавета Васильевна. — Поджарила каждому по ломтику хлеба, ничем другим не побалую. Приходить надо предупредив. Так расскажите, что тут у вас?

Прихлебывая чай, заваренный с малиной и смородиновым листом, Виктор Петрович повторил историю записки и ствола.

— Я продолжаю настаивать на том, что это немецкий карабин, — задумчиво сказала копейкинская мама. — Хотя во время войны я была всего-навсего санитаркой, но чего-чего, а оружия насмотрелась. Ну, а что касается танка… Конечно, надо искать вашего Хазбулаева. Лесогорск — это ведь недалеко, доедете электричкой. Не удастся найти его в Лесогорске, попробую помочь: ведь в нашей дивизии тоже есть Совет ветеранов, а воевали мы с дивизией Хазбулаева на одном фронте.

— Ну, брат, она у тебя и молодец! — сказал Виктор Петрович, когда Елизавета Васильевна ушла на кухню мыть чашки и тарелку, не знал, не знал.

— Старая закалка! Часто бывает: принесут мне в лабораторию найденное оружие или гильзу с запиской, я — к маме, она в Совет и не было случая, чтобы не находился человек, который имеет отношение к этим местам или боям. Живет, живет память о войне… Собрался? Ну, иди. Вернешься, сразу — ко мне в лабораторию, а я постараюсь к твоему приезду кое-что сделать.

12

Хотя Лесогорск и находился всего в часе езды от города, Левашов не был в нем уже много лет. Последний раз он жил здесь вместе с родителями. Дом, где они снимали комнату, находился рядом с бывшей дачей знаменитого писателя. Местные мальчишки говорили, что призрак человека, сочинившего страшный, рассказ о семи повешенных, до сих пор любит гулять в вечерние часы по запущенному саду. Поэтому, когда Витя Левашов забирался в сад за яблоками, он всегда с тревогой поглядывал на заросшие синей травой дорожки. Но призрак так ни разу и не появился.

В ту пору Лесогорск был поселком, хотя и довольно большим, каменных строений почти не встречалось. Теперь он превратился в уютный курортный городок со множеством многоэтажных, белых и голубых зданий, разбросанных по извилистому берегу залива. Сойдя с электрички, Виктор Петрович бодро зашагал по утопающему в зелени шоссе, с волнением пытаясь найти приметы старого, но как ни напрягал зрение и память, ничего знакомого не попадалось. Шоссе повторяло берег мелкого, каменистого залива, по нему Левашов вышел на улицу с дощечками: «Улица сержанта Павлова» и сразу увидел дом под номером три. Это был небольшой двухэтажный дом из красного кирпича. Квартира № 2 оказалась почему-то на втором этаже. Поднявшись, он хотел уже было позвонить, но дверь неожиданно распахнулась, и на пороге появился мальчик лет пяти с большим эмалированным бидоном в руке. Свободной рукой он размазывал по щекам крупные слезы, а увидев Левашова, замер, открыв рот.

— Все ясно, — сказал Виктор Петрович. — Тебя послали за молоком, а по телевизору сейчас мультфильм. Угадал?

— За квасом, — мальчишка всхлипнул и с горечью добавил: — Ну почему всегда я? За квасом — я, за хлебом — я. А Вовка на что?

На этот законный вопрос Левашов не успел ответить — в дверях появилась молодая женщина. Она стукнула пацана по затылку и вопросительно посмотрела на Левашова.

— Здравствуйте, — сказал Виктор Петрович. — Я ищу человека по фамилии Хазбулаев, Фильдрус Ахлямович.

— Да нет у нас таких, — раздраженно ответила женщина. — Что такое? То спрашивают его, то письмо. Ничем не могу помочь… Ты пойдешь за квасом?

Мальчишка не спешил уходить.

— Простите, — сказал Левашов, — а вы давно тут живете? — И, заметив некоторое замешательство женщины, добавил: — Я журналист, разыскиваю ветерана войны.

— Первый год живем, — неожиданно басом сказал мальчишка.

— Может, вам поговорить с соседкой? — уже как-то не уверенно предложила женщина. — Может, она знает?

— Это кто пришел? — из глубины квартиры послышался голос, и в коридор вышла старушка, закутанная в шерстяной, завязанный вокруг поясницы, платок.

— Да вот, товарищ разыскивает какого-то Хазбулаева. Я говорю — нет у нас такого, не жил.

— Почему же не жил? — обиженно ответила старушка. — До вас жил. Федор Александрович. После него двое жильцов сменилось, — пояснила она. — Ему отдельную квартиру, как ветерану войны, дали. Хороший человек, вежливый. Вот жена только у него болела. Тоже фронтовичка. У меня и адрес их есть.

Она ушла в свою комнату, а через минуту в блокноте Левашова появилась запись: «Улица Художников, дом 96, квартира 5».

— Я вас провожу, — шепнул мальчишка, обгоняя Виктора Петровича на лестнице, — не умрем без кваса. Тут близко.

И через полчаса Левашов стоял на лестнице точечного девятиэтажного дома и нажимал раз за разом кнопку электрического звонка.

Дверь открыли не сразу. Открыл человек маленького роста, с худым смуглым скуластым лицом, побитым оспой, с остатками коротких, с сединой, волос на висках. Одет он был в китель защитного цвета со споротыми погонами, но с тремя рядами орденских планок на груди.

Извинился, что плохо слышит, спросил, кто такой, — Левашов назвал себя, — пригласил войти. Еще раз извинился, что в квартире беспорядок: «Жена в больнице». Говорил резко, быстро, с сильным восточным акцентом. Прошли в столовую, уселись за квадратный, покрытый простой серой скатертью стол. Сказал:

— Ну, что ж, я тот, кого вы ищите. В сорок первом воевал под Старым Бором… Что помню об этих боях? — Задумался, попросил разрешения курить. — Вы даже не балуетесь? Ну и правильно делаете, а я все никак бросить не могу…

Погасив сигарету, начал:

— Причина тех боев — события осени сорок первого… Вы давно в тех местах были?

— Только что оттуда.

— Значит, сами видели: края топкие, болотистые. Фронт подошел и остановился — часть болот у немцев, часть — у нас. В тылу врага — партизаны. Надо сказать, они буквально громили его. Это представить трудно — одних железнодорожных эшелонов пускали под откос каждый месяц пятнадцать-двадцать. И тогда фашистское командование решило партизан уничтожить. Сняли с фронта дивизию СС, подтянули тыловые части, перебросили авиацию. Наступали две недели — никакого успеха. Партизаны отошли в самую глубь болот, на островки…

— Я уже был на таком, — перебил его Виктор Петрович, — туда, не зная местности, лучше не соваться!

— Вот-вот. Засели там партизаны, замаскировались от наблюдения с воздуха. А когда выпал снег, да мороз ударил, немцы хотели возобновить наступление, а тут как раз наши начали под Москвой! Разгром нескольких армий, отступление… Короче говоря, им стало не до партизан. Но в штабе нашей армии тоже не дремали. Кольцо окружения есть, значит ближе к весне немец может оправиться, собраться с силами и попробует с партизанами покончить. А тут, когда болота замерзли, появилась возможность использовать наши танки: нанести внезапный удар, прорваться танковым десантом в район окружения.

— И ведь зима та была суровая, болота, наверно, насквозь промерзли?

— Суровая? Это верно… Так вот, удар предполагали сперва нанести с одного направления… Тут я должен вас предупредить, чтобы вы не думали, что речь шла о какой-то крупной операции. Нет, участок фронта наш был довольно спокойный, тихий, силы и наши и немцев не особо крупные, и поэтому то, что в моем рассказе выглядит, как целое сражение, на самом деле было по масштабам фронта всего лишь эпизодом, «отдельными боевыми столкновениями», как говорило тогда в сводках радио…

— Я не согласен, — прервал его Виктор Петрович, — это для фронта, как вы сказали, «отдельные боевые столкновения». А для тех, кто в них участвовал?.. Я не был на войне, но могу себе представить: два солдата, наш и вражеский, сошлись на нейтральной полосе, оба начали стрелять. Для них это не «отдельное столкновение», на карту поставлена жизнь! Да и не только для них. У нашего солдата где-то в тылу жена, дети…

Хазбулаев с уважением взглянул на него.

— А как же, как же… Это теперь, разглядывая карты со стрелками, кто-то может про это забыть, а тогда… Вот почему каждый день на фронте — подвиг, а каждый, кто отдал жизнь за победу, — герой. Память о погибших священна.

Виктор Петрович хотел сказать, что именно поэтому он и сидит сейчас здесь, с ним, но промолчал.

— Так вот, теперь о самом себе. Для участия в бою были выделены из состава полка два взвода. Мой и старшего лейтенанта Михайлова. Предполагалось, что будем действовать мы вместе, в два эшелона. А Михайлова я знал уже месяца два. На фронте много времени, чтобы сдружиться, не надо» Осенью мы были в одном бою, он мне помог, я ему — вот и друзья. Да еще — одного возраста, да учились, оказывается в одном училище, любили спорт — оба занимались боксом. Вон сколько общего! Но учили нас тогда быстро, времени ни на что не оставалось, так друг друга в училище мы и не заметили. И вот теперь снова бок о бок. Парень, я вам доложу, он был по-настоящему храбрый. А как помог?.. В том бою наш полк наступал на укрепленный район. Танки в засаде, в лесу. По сигналу вышли двумя узкими клиньями — на немца. Чтобы расчленить оборону. Раздавил я гусеницами один окоп, говорю водителю: «Жми!» Рванулись вперед и не заметили с боку немецкое противотанковое орудие с целым расчетом. А у танка самая тонкая броня — борт, значит, это орудие сейчас как врежет! Прошьет насквозь. Конец! Только я хотел скомандовать поворот, вижу справа наш танк. Взлетел на пригорок и с него на немецкое орудие — всем весом… Потом развернулся — и еще! Ну, там каша — сталь, земля, люди… Бой окончился, наши танки рядом стали, я вылез, подошел, обнял Володю — Михайлова Владимиром звали, — вытащил из нагрудного кармана часы и отдал ему. На вечную память, говорю, носи, никогда не снимай. Часы для меня самого память — отцовские золотые, на крышке вензель отца — буква Х, он у меня был первым в Казани татарином-врачом. А Володя свои, ручные, простенькие снял и — мне. Они до сих пор у меня лежат. Не ходят давно, а храню…

— Значит, в бою на Медвежьем болоте и вы были?

— Нет. Перед самым наступлением пришел приказ — нам разделиться. Командование решило наступать с двух направлений. Володе, как и планировалось, — идти от Старого Бора, а меня перебросили в другой конец леса. На два дня из-за этого наступление задержалось. Помню, когда мы с ним расстались, долго сидели, вспоминали. Я спросил: как у тебя дома? Он сказал: письмо недавно пришло, все в порядке, дочка растет, жена ждет. В общем, как у всех. Лишь бы поскорей эта война проклятая кончилась!.. А теперь скажу вам самое неприятное. По приказу его танковый взвод должен был выдвинуться заранее, ночью, за сутки в Старый Бор и замаскироваться там в сараях. Расстались мы. Приходит момент «ч», операция началась. На третий день наступления пробились мы к партизанам. И тут я узнаю: взвод Михайлова из Старого Бора вышел и весь в лесу погиб. Меня этой новостью как ударили. Пошли слухи, разбирательства… Когда танки обнаружили, стало ясно — напоролись на засаду. Но откуда засада? Посреди леса! Значит, немцы узнали о наступлении, узнали об этом взводе. Ну, самое простое объяснение: Михайлов танки плохо замаскировал, допустил контакты с местными жителями — отсюда провал. А тут и того хуже — из-за линии фронта поступили данные о каких-то пленных, среди них фамилия Михайлов…

— Но мало ли на свете Михайловых?

— Все правильно. Но факт остался фактом. Кто из взвода погиб, кто попал в плен? Вообще попали они в плен или нет — выяснить не удалось. Немцы через неделю, — после того, как партизаны вышли из окружения, — снова заняли те места — восстановили линию фронта… Так что это дело до сих пор загадка.

Хазбулаев снова нервно закурил. Оба помолчали.

Виктор Петрович подождал, когда он успокоится, и спросил:

— Скажите, а адреса жены Михайлова у вас нет?

— Как же нет? С Надеждой Павловной который год переписываемся. В Харькове живет, сколько лет прошло, все не может смириться: «пропал без вести». Пишет: «понимаю, Володи нет в живых, а весточку жду. Хотя бы знать, где погиб, приехать, преклонить колени…» Да, досталось ей. Я ведь говорил: слухи-то разные были, до нее все дошли… Да вот ее письма!

Он встал, полез в нижний ящик серванта, достал оттуда пачку писем, бережно перетянутую резиновым колечком.

— Хотите посмотреть?

— Если разрешите.

Внимательно прочитав все письма, — Фильдрус Ахлямович в это время сходил на кухню, заварил чай, достал и поставил на стол две чашки, вазочку с круглым развесным леченьем, — Виктор Петрович спросил:

— Можно я перепишу одно?

— Что-нибудь нашли?

— Нет. Просто оно удивительно по силе выраженного в нем чувства. Чтобы написать такое письмо, нужен талант, вера… Я не то говорю, простите… Короткое, но, видно, настоящее счастье было у нее.