Помоги проекту - поделись книгой:
Справа, ближе к двери, сидел человек средних лет в костюме полувоенного покроя, с надменным лицом и гнусными тонкими усиками. Сложив руки на груди, он пристально рассматривал меня. На двух других креслах — абсолютно другие личности: они поерзывали, словно находиться тут им было неловко. Одеты оба были в разные по стилю, но одинаково далекие от строгости костюмы, у одного к тому же поверх был накинут халат. Только прически как-то роднили всех троих — короткие, аккуратные, без всяких там цветных прядей или бантиков. Человек в халате выглядел немного испуганным и постоянно облизывал пересохшие губы, а тот, что отделял его от надменного усача, хмурился и играл желваками.
— Он на нас смотрит, — сказал вдруг человек в полувоенном костюме. Скривив губы, он повернулся к сидящему в Центре и медленно процедил: — Смотрит с правом победителя. Он победил вашу дурацкую программу.
Человек в центре хмыкнул и с презрением отвернулся от говорившего, но потом поглядел на меня и ответил:
— Нас победил не он, нас победил тот предатель, который прячется в недрах Резиденции. Вы просто хотите свалить на нас вину своего друга Монтроза. — Голос у этого парня был жесткий. Он говорил отрывисто и безапелляционно, что не понравилось обладателю полувоенного наряда.
— Не надо так говорить со мной, Бальтазар. Ты забываешь, кто ты и кто я. Я такого не прощаю…
— А я вас не боюсь, уважаемый Вальданес. Я тоже не последний человек,
— И далеко не первый. После этого позорного провала я постараюсь, чтобы ноги вашей не было в КРиК. Ни вашей, ни вашего выкормыша! — При этих словах человек в халате вздрогнул и вжал голову в плечи, глядя на Бальтазара и Вальданеса с ужасом.
— Невио — лучший специалист в области виртуальной реальности на всей этой вшивой планете! — взорвался Бальтазар.
— Почему же у меня нет имени вражеского резидента? — насмешливо спросил Вальданес. Похоже, что чем больше нервничал его противник, тем лучше чувствовал себя он сам. Однако стоило ему мельком посмотреть на меня, легкая улыбка испарилась, как попавшая на раскаленную сковородку вода.
— Да потому, что здесь завелась крыса, Вальданес!!! — взревел Бальтазар и в ярости стукнул по подлокотникам кресла. Вслед за этим, он вскочил на ноги и принялся мерить шагами комнату между мной и креслами.
— Извините, — пролепетал Невио. — Но все шло просто прекрасно, пока неизвестный субъект не внедрился в течение процесса моделирования и не сообщил объекту важных сведений… Скажите, господин Гаккель, вы ведь продолжили бы выполнять задание, если бы тот человек в кафе не сбил вас с толку?
Я не сразу понял, что он обращался ко мне. С трудом вспомнил — что это за фамилия такая, Гаккель. Моя ведь… Пока я соображал, остальные тоже перевели взгляды на меня.
— Я просто хотел поехать на берег океана и отдохнуть… — устало сказал я им. Вальданес запрокинул голову и негромко рассмеялся. Легонько похлопав ладонью о ладонь, он сказал:
— Вот это профессионал! Он до сих пор не сдался! — Если б он только знал, как далеки от истины эти слова. — Ему плевать, что он там говорил в вашей дурацкой нереальности! Всегда можно заявить: «Я просто думал, что это милое развлечение, часть туристской программы, и поэтому вам подыгрывал!»
Бальтазар гневно пронзил смеющегося Вальданеса взглядом василиска.
— Вам весело? Вы уверены в себе? Ничего, я погляжу, будет ли улыбка на вашем лице, когда нас вызовут к начальству. Между прочим, я припомню вам вмешательство в процесс нашей работы. Сразу же после появления человека в кафе следовало свернуть программу! Каждая следующая фаза становилась все более и более смехотворной…
— Пытаетесь списать на меня гибель наших людей на подставном адресе? А кто кричал «Он попался!», когда мы засекли этот адрес?
— Все, с вами бессмысленно говорить. — Бальтазар сложил губы бантиком и кивнул: — Невио, идем. Нам тут делать нечего.
Они вышли, провожаемые высокомерным взглядом Вальданеса. Кто он такой? Я не знал. Наверное, шишка среднего масштаба. Второй уровень управления… Если я сейчас брошусь и задушу его, то… Что это изменит? Если бы я мог упасть перед ним на колени и рассказать, по какому адресу проживает тот человек, к которому я шел, то сделал бы это немедленно. Может, тогда они отпустили бы меня. А сейчас… Я не верил, что сижу в настоящей комнате рядом с настоящей шишкой из пресловутого КРиК. Слишком картинно они ругались здесь. Слишком горько я научен предыдущими случаями. И в любом случае у меня нет сил, чтобы задушить даже ребенка…
Некоторое время мы сидели в молчании, разглядывая друг друга. Потом в дверь постучали и Вальданес коротко ответил: «Войдите!» На пороге комнаты появился высокий крепыш в безупречном костюме.
— За ним приехали, — почтительно сказал он. Вальданес кивнул и поднялся на ноги. Прищурившись, он поглядел на меня и нехотя выдавил:
— Прощайте, незнакомец. Эту игру выиграли вы, но не думайте, что это чистый выигрыш. Мы ведь тоже кое-чему научились. И в следующий раз, быть может, победа будет за нами!
После этого он круто повернулся на каблуках и вышел прочь. Крепыш, чуть ли не беря под козырек, посторонился, а потом зашел внутрь. Сейчас он разделается со мной в этих противных зеленых стенах? Нет, кажется, шел разговор о том, что за мной приехали? Специальная команда убийц, которая должна как следует замести следы? Я криво улыбнулся, когда представил, что они повезут меня кончать на площадь Рембрандта. Да запросто! Я сейчас разом готов придумать правдоподобный сценарий для нового этапа компьютерной игры со мной в качестве главного героя. Они привезут меня на площадь, по дороге рассказав, что вот сейчас застрелят и бросят рядом с тем самым уличным кафе, где все началось, чтобы дело выглядело как совершенно случайное уличное убийство. Потом даже найдут виновных и засудят их как следует. Но пуля скользнет по ребру, а контрольный они делать не будут, для правдоподобности, я останусь жив и смогу побродить по площади Рембрандта… От подобных мыслей меня бросило в холод. Сколько же еще это будет продолжаться? Нет, ради бога, нельзя так мучить человека! Я что-то замычал тащившему меня крепышу, но что толку… Никто не будет меня слушать, если только я не стану говорить то, что им нужно. А этого я просто не знаю. Очевидно, зря я ругал умников из технического отдела СС — спрятали они эти знания лучше не бывает. Однако, ненавидеть я их стал еще больше.
Рядом с лифтом в стену было вправлено зеркало в темной бронзовой раме с завитушками и цветами. Когда я увидел свое отражение, то не узнал его, так же, как не сразу узнал «свою» фамилию. Оттуда на меня глядел изможденный человек с ввалившимися глазами, пепельной кожей, покрытой нездоровыми багровыми пятнами. Помятая куртка и такие же штаны висели на мне мешками, а кисти рук торчали из рукавов, как у пятилетнего пацана, одевшего одежду отца… Что они со мной сделали? — подумал я. Но потом вспомнил: это ведь не я. Просто им захотелось разнообразить визуальный ряд или как это называется.
На лифте мы спустились в холл. Тот самый, в котором толкалось множество людей, непонятно что делавших в здании Спецслужбы. Два охранника у дверей и один чуть в стороне от них, за конторкой. Фикусы, зеркала, разные киоски, торгующие мелочевкой… Я немного удивился — зачем меня повели через главный вход? Впрочем, какая разница?
Навстречу к нам с диванчика рядом с журнальным столиком поднялся широколицый старик, с крепкой еще фигурой, но уже очень старым, морщинистым лицом. Сотрудник КРиК толкнул меня в его сторону и буркнул:
— Забирайте!
Старик кивнул и подхватил меня под руку, очевидно боясь, что упаду.
— Эк они тебя отделали, сынок! — сокрушенно покачал головой он, не забывая идти к выходу. — Ну ничего, теперь ты в безопасности.
— Кто ты такой? — безучастно спросил я, даже не глядя на него, а только на дверь. За ней широкая лестница, спускающаяся к стоянке флаеров, а на той стороне высокие дома с голубыми стенами и окнами…
— Я твой друг, — ласково ответил старик. — Полномочный посол Весны на этом гадком шарике. Сейчас я отвезу тебя прямо на корабль до дома, а потом займусь сочинительством гневных протестов властям, учинившим такое беззаконие над гражданином суверенной, хоть и маленькой, планеты!
Я грустно кивнул. Что ж, они придумали нечто новенькое! Как они хотят вывернуться в этой ситуации? Мы молча пересчитали ногами все ступени, сели в блестящий, шикарный флаер с зелено-голубым флагом на крыше и полетели прочь.
— Ну все, — облегченно сказал старик в кабине. — Теперь можно считать тебя почти что в безопасности… По крайней мере говорить мы можем смело.
Это точно, подумал я. Все, что можно сказать о себе разоблачающего, я уже сказал. Старик улыбался всеми своими Морщинами, коих набиралось лет на сто, не меньше. Тут они изрядно переборщили, такие старцы не служат в поле, они могут сидеть только в кабинетах начальников, да и то вряд ли. На пенсии, вот где им самое место. Правда, можно предположить, что вся его внешность — не более чем маскировка. Вот, опять начинается это… Гадания на кофейной гуще, метания туда-сюда, которые я так ненавижу. «За» и «против», каждое из которых в равной степени имеет право на существование.
— Что же они с тобой сотворили? Знаешь, я ведь видел твое изображение и могу сказать — ба-а-альшая разница! — Старик открыл бар и налил мне в стакан немного какой-то прозрачной жидкости. — Не знаю, можно ли тебе спиртное? Хотя оно, думается мне, никому и никогда повредить не может. Вангуаль, местная водка. Пей.
Она была отвратительной, жгучей и вонючей, как тот поддельный омар. Может, ее на них и настаивают? Толкают этих тварей в каждое свое блюдо, как на Петакуле, где не садятся за стол без пряностей из лиан. И приправа из этих лиан, и водка из лиан, и суп тоже из них варят. Надо сказать, алкоголь меня взбодрил. Давненько я его… гм… не чувствовал. Вроде как мой ослабленный организм быстро хмелел? Мне стало намного лучше, руки и ноги лишились значительной части той тяжести, что висела на них с момента пробуждения. Я даже немного улыбнулся в ответ на какую-то шутку старичка, и тут же прикусил язык. Может, это и есть их план, простой и верный: напоить и так выведать ответ? Э:.. ну а я-то чего испугался? Ведь выведать они ничего не смогут, зато я как следует напьюсь.
— Налей мне еще, добрый человек! — протянул я стакан, но старик, взглянув на меня пристально, покачал головой.
— Нет, тебе уже хватит. Сейчас мы едем прямо в космопорт. Я посажу тебя на рейс до Весны, а там встретят. Не могу сказать, просто не знаю, будет ли кто присматривать за тобой на корабле, так что ты постарайся сам за собой уследить. Сразу помногу не ешь и не пей. Постепенно придешь в норму. Покажись врачу, только не рассказывай правду, соври что-нибудь… Не мне тебя учить.
Я помотал головой, надеясь, что так смогу привести в порядок мысли. Неужели я слышал сейчас про космопорт? Неужели я все-таки дождался? Нет, не может быть. Я не должен верить — иначе потом будет больнее. Они выдумали особенно хитрый ход и теперь его разыгрывают.
— А как же мое задание? — хрипло спросил я тем не менее. Этот вопрос сам вырвался наружу, несмотря ни на какие посторонние мысли.
— Ты его выполнил как следует, — ухмыльнулся старик. — Смотри, мы уже на месте! Корабль летит через двадцать минут — не правда ли, здорово будет так быстро убраться из этого дрянного местечка?
Я отрешенно кивнул, даже не поняв толком, что такое он сказал, так как в мозгу билась его предыдущая фраза. «Ты выполнил его как следует»… Что это значит?
— Что это значит — выполнил задание? — с нотками истерики в голосе воскликнул я, схватив старика за рукав. Тот ласково накрыл мои скрюченные пальцы своей холодной, иссохшей ладонью и ободряюще улыбнулся — сначала мне, потом таможеннику, до поста которого мы уже добрались. Досматривать на мне было нечего — мой чемоданчик, с коим я прилетел сюда, отдали мне только на той стороне, в начале ведущего к посадочным тоннелям коридора. Старик не остался со мной, попросив довести «молодого человека» до места. Он по-прежнему держал меня под руку и не переставал беседовать…
— Ты все же не кричи так громко… Хотя я понимаю, как несладко тебе пришлось. Тем не менее ты выполнил свое задание.
— Как? — прошептал я, готовый расплакаться. — Что ты мелешь, старик! Они сломали меня, превратили в инвалида! Я сдал им адрес, я сделал это просто, без всякой борьбы!
— Чепуха. Это был подставной адрес, квартира-ловушка. Когда их бугаи вломились туда, их ждал сюрприз! — Старик гаденько хихикнул.
— Я был готов сдать им все, что знал, я хотел этого больше всего на свете. Я хотел, чтобы все кончилось. Я провалился с громким треском. Только вот оказалось, что я не знаю НИЧЕГО. Как так, старик? К кому же я тогда шел?
— Ты? Ты ни к кому не шел. У тебя не было настоящего адреса. Ты был нашим отвлекающим маневром, парень. Пока они мучились, пытаясь извлечь из тебя несуществующие тайны, настоящий курьер доставил посылку в место назначения.
Я тихо рассмеялся, так тихо, что даже сам не слышал ни звука. Просто разинул рот и трясся на ходу, шатаясь и грозя свалить тщедушного провожатого на пол. Оказывается, я был глупой подсадной уткой, вот как. Я терпел, пытался бороться, страдал и в конце концов стал почти шизиком — и все это ради прикрытия?
— Я знаю, тебе больно было услышать, — сказал старик, когда мы приблизились к повороту коридора. — Но ты должен четко понимать: на нашей службе всегда жертвуют кем-то или чем-то. Такова наша работа. Ты шел, не подозревая о настоящем предназначении собственной миссии, и выполнил ее как нельзя лучше. Не расстраивайся, все будет хорошо. Тебя ждет отдых, лечение…
Он мерно говорил своим немного дребезжащим, но все же хорошо поставленным голосом профессионального болтуна, а я с ужасом смотрел на приближающийся поворот. Все это было зря. Кто вернет мне теперь чувство уверенности в реальности? Кто вычистит из головы ужас, который засел там крепче некуда? Да, конечно, в СС прекрасные специалисты. Они покопаются в моей голове, чтобы заблокировать все плохие воспоминания, все мои страхи. Но как мне дожить до встречи с ними? Как я буду ждать, живя вместе со своей паранойей, во время долгого перелета до Весны? И кто гарантирует, что чистка будет полной? Вспомни Рембрандта, мысль о котором пролезла сквозь все барьеры.
Я шел, тяжело дыша, но вскоре все мысли улетучились из-под моего многострадального черепа, вытесненные паникой. С каждым шагом я непроизвольно прижимался к старику все сильнее и сильнее, сжимал его рукав в своих скрюченных пальцах и никак не мог проглотить слюну. Впереди меня ждал поворот коридора. Все предыдущие мысли не имеют никакого значения по сравнению с этим, ибо теперь я осознал, что никуда не лечу. Стоит мне подойти к этой загогулине, как они выключат свой компьютер и станут злобно хохотать, так ловко отобрав у меня свободу, в которую я готов поверить. Это просто новая пытка, гораздо более изощренная, чем отрезание пальцев и вырывание кишок, это истязание разума. Они будут мучить меня долго, раз за разом ставя на порог веры в свободу и выбивая почву из-под ног в последний момент…
С такими мыслями, в которые не хотелось верить, из последних сил я шел к повороту, как на заклание, потому что на самом деле мне хотелось бежать в обратную сторону. Если сейчас мы свернем и увидим там тьму, ту, что означает не просто отсутствие света, а отсутствие чего бы то ни было? И даже если за ним будет все в порядке, сколько еще поворотов ждет меня впереди? На каком я не выдержу ожидания?
Дмитрий Володихин
МЯТЕЖНОЕ СЕМЯ
«Раб, будь готов к моим услугам». — «Да, господин мой, да». — «Восстание я хочу поднять». — «Так подними же, господин мой, подними. Если не поднимешь ты восстание, как сохранишь ты свои припасы?» — «О раб, я восстание не хочу поднять». — «Не поднимай, господин мой, не поднимай. Человека, поднявшего восстание, или убивают, или ослепляют, или оскопляют, или схватывают и кидают в темницу».
Луна покинула небесную таблицу.
Для нежного и холодного существа по имени Син[1] несносны грубоватые ухаживания крепыша Ууту. В месяцы дождя и долгих теней этот неотесаный грубиян выступает не в полной силе. Его можно терпеть, можно даже оспаривать его право овладевать небесной таблицей изо дня в день… ибо изысканным натурам неприятна любая регулярность. Порой они подолгу ведут беседу среди бледнеющей тьмы. Она, высокая, худощавая Син, осыпает мужлана колкостями, тонкие губы ее растянуты в презрительной усмешке… Он, кряжистый коротышка, мускулистый живчик Ууту, терпит ее издевательства, все пытается завести с нею дружеский разговор, но, конечно же, напрасно. В конце концов он прекращает спор своей властью, поскольку именно он владеет временем света. «Уходи!» — повелевает он Син. Тогда ей остается только смириться и уйти в изысканные сады тьмы. Но для столь неторопливой беседы пригодны лишь месяцы дождя и долгих теней. Сейчас другое время. Реки полноводны, из земли не ушла плодоносная сырость, но месяцы зноя еще впереди. Стоит второй месяц суши, солнечный диск просыпается рано, жар его нестерпим для белой кожи Син. Уста его источают странный аромат, от которого хочется быть побежденной… Но Ууту и сейчас еще не в полной силе, лишь время зноя и коротких теней сделает его владыкой.
…Луна убежала с небесной таблицы.
Миновала последняя доля второго шареха. Ибо на земле, занятой победоносным воинством полдневных городов, доли отсчитываются от лунного заката и следующего лунного заката — по шесть доль в шарехе. Во втором шарехе Син появлялась в виде сияющего серпа. В первом она шествовала посреди небесных знаков юным серпиком. Наступила первая доля нового шареха текущей луны, третьего. По ночам холодная красавица будет выходить из города теней в наряде полнолуния…
Каждую долю в Высоком шатре войска Баб-Ану сменяется командующий, а вместе с ним ануннак, дающий силу и мудрость его приказам. Три лугаля трех мятежных городов и три ануннака, чья сила безгранична… Что может остановить могучий Урук, священный Ниппур, богатый Эреду, когда силы трех великих городов собраны воедино? Кто устоит против них?
Лугаль Халаш, князь священного города Ниппура, откуда начался великий путь ануннаков-освободителей, занял кресло из черного дерева. В такую рань сюда не зайдет никто из тысячников. Войско должно отдохнуть перед битвой. Они устали. Долю назад подошли отряды из-под Сиппара. Гарнизон сопротивлялся до последнего, в рядах борцов Баб-Ану, осаждавших сиппарскую цитадель, не хватало теперь каждого третьего. Шарех назад пала Барсиппа. И тоже пришлось потрудиться. Пускай отдыхают. Возможно, сегодняшняя доля завершит все их предприятие. А ведь в самом начале риск представлялся столь высоким, а прибыль столь сомнительной…
Халаш был родом из молодой семьи, еще два поколения назад не имевшей права защищать свою жизнь, свое имущество и свой скот в стенах ниппурской крепости, когда город осаждали враги. Даже за право торга приходилось платить! Теперь все переменилось. Ан! У твоих ног лежу я в пыли, тебе пою, твоей власти жертвую лучшее. Ты дал мне сияние мощи, какого не имеют и цари бабаллонские. Ты возвысил меня, и я слуга твой. Теперь все переменилось. Лугаль ниппурский, поставленный царем Донатом, мертв. Старые семьи унижены и смирились, а те, кто не смирился, пошли под нож. Праведники изгнаны из священного города, столичные чиновники скормлены псам. Молодые сильные семьи никому не уступят власть над Ниппуром. Ан! Послужим тебе до конца и совершим тот очистительный обряд над дерзким Баб-Аллоном, какой тебе нужен. О Ан!
Его семья — из купцов, а еще того раньше они кочевали на самых границах Царства, не желая платить подати, рыть каналы и отдавать родичей в солдаты. Отец Халаша помнил те времена, когда старейшие никак не могли решить: осесть ли роду на земле ниппурской или сделать город своей добычей.
Лугаль раздувал ноздри. Привычка торговца: по запаху, исходящему от драгоценной ароматической палочки, определять, сколько сиклей серебра сейчас тлеет и превращается в дым. Напрасная трата. Да и весь этот поход следовало бы несколько… удешевить. Слишком много запасных стрел. Люди дешевле бронзы. Слишком много провизии. Конечно, войско идет по землям союзников, и негоже обижать славный город Киш. Но ведь война… Да и земля — не священная земля Ниппура. Кое-чем можно было бы и попользоваться.
Тонкий аромат перемешивался со смрадом, силился победить его и не мог. Полбеды, что всю ночь в шатре пробыли буйные влюбленные и запах их неистовых схваток все еще не выветрился. У звероподобного урукского лугаля Энкиду кожи не видно под шерстью, а его ануннак Инанна имеет странную привычку являться в обличье хрупкой девушки, на вид ему (ей? кто их поймет?) не дашь и пятнадцати солнечных кругов… Так вот, это полбеды Но чем, великий Ан, так несет от его собственного, ниппурского ануннака Энлиля? Чем? Сколько мы с ним вместе, но привыкнуть невозможно. Сидит на другом кресле, из чистой бронзы, до чего же дорогая блажь! Пребывает в любимом обличье — человекобыка. Бычьего в нем — рогатая голова и… разумный человек не обратит внимания, а женщины долго провожают взглядом. Никогда, ни единого разу Энлиль не прикрывал этого одеждой. Все что угодно, только не это. Ну хорошо. Бык. Но запах-то не бычий. Простая ходячая говядина пахнет привычно; вообще скотина, она и есть скотина, пахнет она вся уютно, по-домашнему. Как можно не любить скотские ароматы? А этот… Только по видимости бычьей породы. Тянет от него чем-то непонятным, но очень, очень опасным. Оно и понятно: ануннаки — сильный род, люди против них, как псы против львов. И глаза — совсем не бычьи. Когда Энлиль является в человекоподобном виде, нет в нем ничего необычного. А сейчас… Даже смотреть страшновато. Добро бы один стоячий зрачок, как у кота. А тут — по три таких зрачка в каждом глазу.
Энлиль заговорил. У него был голос зрелого мужчины. Глубокий, звучный. Но совершенно обыкновенный. Ничего особенного. Язык городов темного Полдня он знал, похоже, с рождения. Все ануннаки говорят на полдневном наречии чисто и складно, точно выговаривая все слова. Впрочем, они также чисто говорят и на столичных говорах; никакой разницы — высокая эта речь или низкая. То же и с языком низкорослых эламитов. И даже редкие пришельцы с темной Полночи, люди-быки, чья мощь ужасает, говорят с ануннаками свободно, хотя их птичье щелканье, кажется, позабыто уже всеми со времен Исхода. У бородатых и черноголовых людей суммэрк, первейших слуг ануннаков, — своя речь. Ануннаки понимают ее, а люди Полдня — нет… ну, почти нет. Ведь все языки суть дети одного, старшего. Может быть, это речь людей-быков… Когда-то Халаш поинтересовался, как называется язык ануннаков в тех местах, откуда они сами родом. Энлиль засмеялся и в ответ издал странное басовитое гудение. Ничего человеческого… Вот, мол, Халаш, как называется. Запомни, мол, может, пригодится.
Так вот, Энлиль заговорил:
— В полдень к тебе придут послы от царя Доната. Они попросят вернуть Урук. И еще кое-что. Помельче. Наверное, Сиппар. Взамен предложат мир. Так вот, я советую тебе принять его.
— Советуешь или повелеваешь?
— Ты давно рядом со мной, ты знаешь, я никогда не приказываю. Я предлагаю взять что-нибудь и называю цену. Иногда я советую тебе, как лучше поступить. За это ты кормишь меня, поишь и приводишь ко мне жриц. Ну и славишь меня, согнув колени, когда потребуется.
«Как будто он из рода купцов, а не я», — досадовал лугаль. Странные боги. Не повелевают, а торгуются. Втроем стоят целого войска, но ленятся поднимать оружие… Вот Энмешарра, тот был да-а-а. Но для него не существовало своих и чужих. Он различал только то, что стоит на его пути, и то, что там не стоит… Энмешарра… Ан, что это было за существо? Бог?
— Господь Энлиль, если позволишь, я пренебрегу твоим советом.
— Ничего иного я и не ждал. Для нас не столь уж важно, что именно сегодня произойдет. Будет ли заключен мир, погибнет ли ваше войско…
— Войско борцов Баб-Ану, господь.
— Какая разница? От этого оно не перестает быть вашим.
Лугаль этого не понимал. Впрочем, важнее было другое.
— Господь Энлиль! Ты говоришь странные вещи. Либо мир, либо нас разобьют… Но сегодня у нас по два или даже по три бойца на каждого воина в царском войске. Время главенства Баб-Аллона закончилось. Царь Донат и его эбихи пришли к славному городу Кишу за собственной смертью…
Халаш мог бы добавить многое в пользу своих слов. Гордый Баб-Аллон взят в кольцо. Борцы не дают землепашцам собрать урожай с полей, палят ячмень, отгоняют кочевников, не позволяя им продавать скот. А великая река Еввав-Рат, по которой могли бы подняться к столице Царства торговцы рыбой, перекрыта кораблями людей суммэрк: им сполна заплачено серебром, тканями и драгоценными дощечками из кедра. В столице скоро начнется голод, если уже не начался.
Правда, упрямый лугаль Урнанши, владыка славного города Лагаша, хоть и отложился от Царства, не пожелал присоединить свои силы к мятежной армии. Да и ануннака своего, Нингирсу, не впустил за стену, не поселил в храме… за что и лишен сияния мощи. Но ведь и в спину не ударил. Правда, Эшнунна осталась верной царю Донату III… Но она далека от столицы и слаба. Правда, за Иссин пришлось заплатить полной мерой… Но это было давно, и раны мятежного войска затянулись.
С начала великого похода и до сих пор Творец пальцем не шевельнул, дабы защитить «излюбленных сыновей» своих. Неудачи одна за другой преследуют царя Доната.
— Послушай, лугаль. Ты ведь не дурак, хотя и низкого рода. Ты видел мою силу. Ты знаешь, как далеко я вижу. Я даю тебе хороший совет. Ни Инанна, ни Энки не пожалели своих лугалей, не сказали им ничего. Я — говорю. Я знаю, что ты еще можешь нам пригодиться.
— Но почему, господь? Мы побеждаем…
— Вы — никто. Пыль под ногами. Жидкая глина, которую научили шевелиться и не расползаться в бесформенные груды. Ваша война — это битвы слепых и одноглазых. Слепые — вы. Царь кое-что понимает. То, что сейчас кажется победой, — не более чем иллюзия собственной силы. Слышал ли ты когда-нибудь о пехоте ночи?
— Клинок царства? Последний резерв? Но их совсем немного.
— Даже если бы царь Донат не привел семьдесят два раза по тридцать шесть ладоней воинов, то и одной пехоты ночи было бы достаточно, чтобы разогнать ваш сброд. Слышишь ты? Их, черных, будет всего-навсего двадцать четыре раза по тридцать шесть ладоней, но вам — хватит. Нетрудно одноглазым убивать слепых…
Энлиль засмеялся. И насколько обычным был его голос, настолько же странным — смех. Словно камнем били о металл, не щадя ни того, ни другого. Лугалю захотелось уязвить ануннака. Есть на свете существа, которых боится и он. Во всяком случае, боялся когда-то.
— Господь, ты помнишь Энмешар…
Многое произошло в следующий миг. В шатре стало холодно, свет померк, а Энлиль исчез со своего кресла в мгновение ока. Сейчас же длинные и тонкие, как у женщины, пальцы с неженской силой сжали губы лугаля.
— Ты! Как ты смеешь! — зашипел названный бог Ниппура.
Тьма понемногу рассеялась, пропал и холод. Но рука ануннака все еще запирала уста Халаша.
— Послушай меня, дурак. Я как раз решаю вопрос: убить тебя сейчас же ради собственной безопасности или подождать?
Халаш сидел ни жив ни мертв. Боялся пошевелить перстом, даже вдохнуть поглубже. С тех пор как выпал его жребий и жители освобожденного Ниппура выбрали его своим лугалем, прочие же пять вождей ушли из стен города, вокруг головы, плеч и ладоней Халаша пылало радужное сияние мощи — меламму. Такое же меламму было даровано Нараму из Эреду и Энкиду из Урука. Сияние тускнело, когда ануннаки выражали недовольство повелителями городов, и, напротив, жарко вспыхивало, когда им нравились деяния лугалей. Больше всего Халаша пугали не слова наглой священной коровы, не тон, которым они были сказаны, не сила пальцев ануннака. О нет. Долго пребывая рядом с чем-нибудь величественным и страшным, понемногу привыкаешь… Но прежде не было такого, чтобы меламму превращалось из ослепительного ковра в сеточку из редких и тусклых блесток. Краём глаза лугаль видел именно это: ладони почти не светились… Как жутко, Ан, как жутко!
— Так вот, послушай меня. Ты — не простой человек. Ты лугаль. И слово твое полновеснее целой толпы слов, если они изречены любым из тех, кем ты правишь… Одни только имена, произнесенные тобой, могут вызвать из царства теней таких существ, от которых земля смешается с водой и небом, кровь зальет весь твой город на высоту человеческого роста, огонь пожрет все живое. И даже тридцати шести раз по тридцать шесть слов тебе не хватит, чтобы загнать их обратно… А мне, поверь, жалко город, призванный отдавать мне все лучшее, чем владеют его жители… Простофиля, обещаешь ли ты никогда не произносить имя, которое только что чуть не слетело с твоих уст? Если да, медленно кивни. Если нет или если ты неискренен со мной, твоя голова утратит связь с плечами… Мне нетрудно будет узнать самые потаенные твои желания.
Халаш кивнул. Пальцы отпустили его губы. Когда ануннак уселся на свое место, лугаль разочарованно спросил:
— Но почему, господь? Ведь нам никогда не найти союзника сильнее…
Очень странно видеть смеющуюся корову. Рога чиркают по бронзовым фигуркам крылатых козлов, вставших по углам спинки кресла, как люди, во весь рост; струйки слюней брызжут во все стороны.
— Союзник? Страж матери богов — союзник тебе? Охо-хо. Да он в этом мире никому не враг и не союзник. Он просто — верная смерть. Для всех. Даже для меня. Я не знаю, как устроена его голова. Но тебя, меня, всех жителей Баб-Аллона, Урука, Ниппура, Эреду, всех людей суммэрк, всех эламитов, да вообще — всех, он видит не как людей или живых существ, а как обстоятельства. Он не понимает разницы между тобой, медным ножом и пшеничной лепешкой. Охо-хо, союзник! Ты понял меня, лугаль?
— Да, господь.
Поделиться книгой: