Помоги проекту - поделись книгой:
— А сейчас?
— Послушайте, — решительно начала она. — Ни к какому врачу, ни на какие обследования я идти не собираюсь. Я не хотела уходить, пока не скажу это и не увижу, что вы мне поверили.
— Пойдемте, перекусим.
— Не могу. Ноги затекли.
Не раздумывая, он подошел к ней, подхватил на руки и понес. Обняв за шею, она не отрывала от него глаз. — Вы мне верите?
Мужчина продолжал идти, пока не оказался возле деревянного ящика; здесь он остановился, поймал ее взгляд. — Верю. Не знаю, почему вы решили так поступить, но все равно верю.
Он посадил девушку на ящик.
— Это символ веры, о котором вы говорили. — Лицо ее выражало сосредоточенность и решимость. — Наверное, вы заслужили такое хоть раз в жизни. Чтобы никогда больше не пришлось повторять то, что сказали мне.
Она осторожно стукнула пятками по каменному полу и скривилась. — Ух ты! Ну и мурашки!
— Я вижу, вы основательно все обдумали.
— Да. Можно я продолжу?
— Конечно.
— Вы ожесточились, вас не отпускает страх.
Казалось, он в полном восторге от ее слов. — Продолжайте, пожалуйста!
— Нет, — спокойно откликнулась она. — Лучше продолжите вы сами. Я считаю, что в этом суть проблемы. Почему вы всегда такой злой?
— Неправда.
— Почему вы такой злой? Почему?
— Еще раз, это неправда. Хотя, — добродушно добавил он, — вы делаете все, чтобы я таким стал.
— Спрашиваю еще раз: почему?
Ей показалось, что он необычно долго не отрывает от нее взгляда.
— Вы на самом деле хотите знать причину?
Она молча кивнула.
Мужчина взмахнул рукой. — Как по-вашему, откуда тут все взялось — дом, участок, аппаратура?
Она замерла, выжидательно глядя на него.
— Система удаления выхлопных газов, — голос его звучал хрипловато. Знакомый признак. — При выходе из двигателя они совершают вихревое движение. Несгоревшие частицы откладываются на стенках глушителя на слой стекловаты, которую можно вынуть и заменить свежей через несколько тысяч миль. Остаток выхлопа воспламеняется запальной свечой. Таким образом сгорает все, что способно гореть, жар разогревает топливо, а остатки вновь осаждаются на вату, которой хватает на пять тысяч миль. То, что в конечном итоге выходит наружу, может считаться, — во всяком случае, по нынешним меркам, — практически полностью очищенным от вредных элементов. А благодаря подогреву достигается большая эффективность работы двигателя.
— Значит, вы заработали на этом целую кучу денег?
— Да, заработал кучу денег, — повторил он. — Но вовсе не потому, что мое изобретение активно внедрялось и помогло сохранить чистый воздух. Ее купила одна автомобильная фирма, чтобы держать секрет под семью замками; конечно, им не понравилось новшество, ведь установка системы на новых моделях требовала дополнительных затрат. А раз повышается эффективность двигателя, изобретение не пришлось по вкусу и их дружкам из топливной промышленности. Что тут поделаешь!
— Человек учится на собственных ошибках. Я такой ошибки больше никогда не совершу. Но вы правы — я злюсь. Ярость кипела во мне, еще когда я, совсем молодой парень, служил на танкере. Как-то раз мне велели хорошенько надраить переборку с помощью серого мыла и тряпки. Я сошел на берег, купил средство для мытья, которое оказалось лучше, дешевле и отмывало грязь гораздо быстрее. Показал боцману и сразу получил по физиономии за то, что хотел показаться умнее его. Правда, он был тогда пьян… Но самое худшее началось потом. Вся команда, — старые морские волки, — объединилась против меня. Они называли меня стукачом, а на корабле это самое обидное прозвище. Я никак не мог понять, почему люди с таким ослиным упрямством противятся новому.
— Я боролся с этим всю жизнь. В голове у меня постоянно работает какое-то устройство, и оно заставляет постоянно спрашивать: почему надо делать непременно так? Почему нельзя сделать эдак? Любое событие провоцирует работу мысли, возникают новые проблемы, а они рождают изобретения. Главное — не останавливаться, особенно если хочешь получить ясные ответы, ведь они рождаются только после того, как задаешь вопросы. А нынешняя публика просто не желает спрашивать о чем бы то и было.
— Я получил кучу денег за вещи, которые никогда не послужат людям. То, что меня вечно трясет от злости — моя, и только моя вина, потому что я все-таки не могу удержаться от новых вопросов, а стало быть, ищу ответы. Здесь, в моей лаборатории, есть полдюжины по-настоящему стоящих изобретений, и еще штук пятьдесят существуют пока только у меня в голове. Но разве нужны они в мире, где люди охотнее перебьют друг друга, стоя в пустыне, даже если ми доказать, что можно превратить ее в цветущий оазис? В мире, где миллионы уходят на разведку и освоение нефтяных месторождений, хотя имеется бесчисленное множество доказательств, говорящих, что подобный вид топлива несет нам всем гибель!
— Да, я постоянно злюсь, но разве у меня недостаточно причин для этого?
Она терпеливо ждала, когда тишина поглотит эти гулкие тирады, разнесет их эхом в свежем морозном воздухе. Потом помолчала еще немного, чтобы до него дошло: сейчас он не сидит здесь наедине со своим вечным спутником — гневом. У него есть собеседница. Наконец мужчина осознал это и смущенно улыбнулся.
— А что, если вы неверно формулируете свои вопросы? — заговорила она. — Возможно, люди, живущие по старым правилам, действительно стараются не забивать голову мыслями о будущем. Но я знаю одно правило, над которым стоит задуматься: «Если ты верно задал вопрос, считай, что уже получил ответ».
Она сделала паузу, чтобы убедиться, что он слушает.
— Ну, вот например, вы опустили руку на кусок раскаленного железа. Можно задать вопрос: «Что делать, чтобы она не сгорела?» Ответ очевиден, правда? Если мир не хочет принимать ваши изобретения, вы можете так сформулировать вопрос, чтобы в нем содержался ответ, почему происходит так, а не иначе?
— Тут все ясно, — коротко сказал он. — Люди глупы.
— Неправильный ответ, и вы сами прекрасно это знаете.
— Интересно, какой же будет правильный?
— Не знаю, конечно! Могу сказать одно: для нас главное не что делается, а как. Вы ведь уже знаете, как поступать с бонсаи, чтобы он рос, повинуясь вашим желаниям?
— Ах ты черт!
— Люди тоже живые существа, им так же свойственно расти. У меня нет и сотой доли вашего опыта обращения с бонсаи, но я почему-то уверена, что когда вы начинаете его формировать, дерево редко бывает здоровым, стройным, сильным. Но именно из наиболее чахлых и искривленных могут вырасти самые красивые экземпляры. Не забывайте об этом, если уж взялись формировать все человечество!
— То, что вы сказали… Не знаю, что лучше — рассмеяться в лицо или стукнуть по нему хорошенько!
Девушка встала. Только сейчас он заметил, какая она высокая и стройная.
— Наверное, мне лучше уйти.
— Нет, нет, я ведь не в прямом смысле!
— Я совсем не испугалась. Просто мне лучше уйти сейчас.
— Боитесь задать следующий вопрос? — теперь он сумел отгадать ее мысли.
— Ужасно.
— Все-таки попробуйте.
— Нет.
— Хорошо, я спрошу сам. Вы сказали, что я стал злым, ожесточился, что меня не отпускает страх. Хотите знать, чего я боюсь?
— Да.
— Вас. Я смертельно боюсь вас.
— Не может быть!
— В вас есть что-то, вызывающее на откровенность, — с трудом произнес он. — Знаю, знаю, что вы сейчас думаете: боится сблизиться с другим человеком. Боится всего, с чем нельзя справиться при помощи отвертки, спектроскопа или таблицы косинусов и тангенсов. Да. С этой штукой я ничего поделать не могу.
Он очень старался сохранить в голосе иронию, но руки предательски дрожали.
— С «этой штукой» вы справитесь, поливая только одну сторону или выставляя ее на солнце, — тихо сказала она. — Просто обходитесь с ней как с любым живым существом, бонсаи или женщиной — неважно, и она станет такой, как вы хотите. При условии, что сумеете остаться самим собой.
Не жалейте ни времени, ни сил. Вложите в нее часть себя.
— Наверное, это можно считать чем-то вроде предложения. Почему?
— Я сидела здесь почти всю ночь. В конце концов, в голову пришла одна безумная мысль. Как вы думаете, могут два чахлых скрюченных деревца сформировать друг из друга бонсаи?
— Как тебя зовут?…
Джек Вэнс
Люди возвращаются
Реликт, изможденное существо с измученными глазами, крадучись спускался по скалистому склону. Он двигался стремительными бросками, прячась за плотные слои непрозрачного воздуха, за быстро бегущие тени, временами опускался на четвереньки и полз, прижав к земле голову. Добравшись до подножья, остановился и оглядел раскинувшуюся перед глазами равнину.
Вдалеке виднелись невысокие холмы, они почти сливались с бледно-желтым и крапчатым, словно матовое стекло с пузырьками воздуха, небом. Земля между скалами и холмами походила на ветхий изорванный черный бархат. Справа из земли вырывалась струя расплавленного гранита, а прямо перед Реликтом целое семейство странных серых тварей деловито меняло свою форму: шары, подтаяв, становились пирамидами, потом куполами, покрытыми пучками белых спиральных нитей. Вот они вытянулись в высокие обелиски и, наконец, превратились в четырехугольные кристаллы.
Но Реликт не обратил на них внимания: он был голоден, а за равниной можно найти растения. Раз уж ничего лучшего нет, они станут его пищей сегодня. Кусты и травы росли на земле, иногда на летающем клочке воды или вокруг засохшей корки твердого черного газа. Попадались почерневшие влажные плоские листья, комки спутанных тонких колючек, хилые стебли с вялыми почками и уродливыми цветами, бледно-зеленые луковицы. Растения непохожи друг на друга; невозможно определить, какое из них окажется ядовитым.
Реликт осторожно ступил на землю. Гладкая стекловидная поверхность, словно составленная из красных и серо-зеленых пирамидок, выдержала его вес, но внезапно попыталась засосать ногу. Он молниеносно вырвался, отпрыгнул и распластался на спасительно твердой и надежной скале.
Голод терзал его, пустой желудок мучительно сжимался. Он должен найти что-нибудь съедобное. Реликт огляделся. Неподалеку играли два Организма — скользили, сгибались, плясали, принимали необычные и вызывающие позы. Подойди они поближе, он попытался бы убить одного из них. Существа похожи на людей, значит из них выйдет неплохая еда.
Реликт ждал. Прошел час — или минута? И то, и другое могло оказаться верным. Исчезло солнце, а с ним и регулярно повторяющийся цикл. Слово «время» потеряло всякий смысл и больше не отражало реальность.
Так было не всегда. Реликт смутно помнил о давнем прошлом, когда понятия «логика» и «система» еще не устарели. Человек завоевал господство на Земле, потому что осознал: любое действие или явление вызвано некой причиной, а она, в свою очередь, стала следствием какого-то действия.
Использование этого основного закона принесло богатые плоды; казалось, логика — главное достижение человека. Применяя ее, он сумел бы выжить в любых условиях: в пустыне, на равнинах или среди льдов, в городе и в лесу. Природа не приспособила его только к одной среде.
Люди могут существовать там, где есть логика и причинно-следственная связь; только здесь они способны использовать уникальное орудие — человеческий мозг. Это оказалось их слабостью.
Ибо наступил ужасный час, когда Земля попала в зону отсутствия причинности, когда расторглись казавшиеся нерушимыми узы причины и следствия. Рассудок оказался бесполезным: он потерял всякую связь с действительностью. Из двух миллиардов людей уцелели лишь немногие — сумасшедшие, лишенные разума. Они стали Организмами, властелинами эры безумия, ведь их расстроенное воображение так гармонично сочеталось с причудливыми изменениями окружающего мира, что нелепые поступки становились проявлением своеобразной мудрости. А может быть, утратившие привычный порядок элементы мировой материи оказались необычайно восприимчивы к психокинезу.
Прочие, Реликты, еще влачили жалкое существование, но лишь там, где сохранялись благоприятные условия. Они крепче других верили в причинно-следственную связь, которая словно зарядила их своей динамикой. Этого хватало на то, чтобы контролировать телесный метаболизм, но не более. Реликты погибали один за другим, потому что человек в здравом уме не мог приспособиться к среде, лишенной порядка и системы. Иногда разум не выдерживал и будто расплескивался, уподобляясь окружающему миру, а несчастный бросался бегом по равнине, вопя и размахивая руками.
Организмы наблюдали за всем этим без тени удивления и любопытства: чему тут удивляться? Обезумевший Реликт зачастую останавливался возле кого-нибудь из них, словно воображал себя его двойником, и подражал каждому движению. Организм срывал какие-то растения и поедал их; так же поступал и Реликт. Тот тер ноги окаменевшей водой, и Реликт делал то же самое. Он мог умереть несколько минут спустя, отравившись ядовитыми листьями, корчился от рези в животе и обдирал кожу с ног, а его невольный учитель спокойно валялся на сырой траве. Иногда Организму приходило в голову погнаться за Реликтом, чтобы съесть, и тот бежал в ужасе, выкатив глаза и широко распахнув рот, не в силах найти убежище в этом лишенном логики мире. Он двигался беспорядочными скачками, рассекая грудью неподатливый плотный воздух, вопил, задыхался и, наконец, тонул в черной луже растаявшего железа или попадал в зону невесомости, где бессильно кружился, не зная как выбраться, словно муха в бутылке.
Реликтов осталось совсем мало. Финн, тот, что оглядывал равнину, скорчившись на скале, был одним из пяти. Двое его сородичей уже совсем одряхлели и вскоре умрут. Финн тоже не выживет, если не найдет сейчас пропитание.
А на равнине один из Организмов, Альфа, сел, набрал в пригоршню воздух, поднял с земли шар голубой жидкости и кусок камня, смешал все, растянул как тесто и высоко подбросил в воздух, держа за один конец. Субстанция развернулась, словно длинная веревка. Финн приник к скале. Кто знает, что может прийти такому в голову? Этот Организм, как и все прочие, совершенно непредсказуем! Реликт ценил их как хорошую еду, но если представится случай, они сами съедят его. У них бесспорное преимущество в борьбе за существование. Нелепые поступки Организмов сбивают с толку. Попытайся он убежать — и может случиться самое худшее. Если выберет направление, непредвиденные преграды заставят изменить его. Организмы и их поступки так же нелогичны, не подчиняются закономерности, как и все окружающее; беспорядок внутренний и внешний, сочетаясь, часто порождали гармонию. Если такое случится, Организмы схватят его…
Необъяснимо. Но что сейчас поддается объяснению? Это слово тоже утратило всякий смысл.
Организмы шли прямо на него — неужели заметили? Финн как можно плотнее прижался к тусклому желтому камню.
Они остановились совсем близко. Теперь он слышал их голоса и скорчился, борясь с дурнотой. В нем боролись страх и голод.
Альфа опустился на колени, потом опрокинулся на спину и лег, раскинув руки и ноги в причудливой позе, глядя на небо. Он то ли пел, то ли вопил, с губ его срывались шипящие, гортанные звуки, жалобы, стоны. Это был его собственный язык, который он сам придумал, но Бета, второй Организм, хорошо понимал его.
— Видение! — кричал Альфа. — Я проникаю взором за небеса! Вижу узлы и спирали. Они стягиваются в плотную массу, их нельзя ни развязать, ни распутать!
Бета взобрался на пирамиду, оглянулся, посмотрел на пятнистое небо.
— Прозрение! — восклицал тем временем Альфа. — Я вижу картину из другого времени, безжалостного, жесткого, несгибаемого!
Бета на своей пирамиде сложил руки, словно собирался нырнуть, потом на самом деле сделал это, проплыв сквозь твердую стекловидную поверхность, вынырнул возле Альфы и улегся на спину рядом с ним.
— Взгляни-ка на Реликта там, на скале, — сказал ему Альфа. — Он унаследовал все недостатки старой расы, ограниченных существ с узким, словно щели, умишком. Он начисто лишен интуиции, дара прозрения. Нелепое создание, путаник, ошибка природы.
— Они вымерли все до одного, — откликнулся Бета, — правда, трое или четверо еще живы (когда от прошлого, настоящего и будущего остаются лишь слова — примета иных времен, — словно лодки на берегу высохшего озера, невозможно сказать, завершилось что-либо или еще нет).
Альфа объявил:
— На меня снизошло прозрение. Я вижу: Реликты кишат на Земле, потом улетают в никуда, как мошки под порывом ветра. Это все уже было.
Организмы лежали молча, обдумывая Видение.
Сверху упал кусок скалы или метеор, ударился о поверхность пруда, наполненного темной жидкостью. Он оставил круглое отверстие, которое медленно затянулось. С другой стороны пруда выплеснулась в воздух струя и улетела в небо.
Альфа воскликнул:
— Вот оно, снова! Видение становится сильнее! В небе появятся огни и светочи!
Потом его волнение улеглось. Он согнул палец крючком, помахал рукой, поднялся.
Бета лежал неподвижно. Слизняки, муравьи, мухи, жуки ползали по его телу, щекотали, спаривались на нем. Альфа знал, что его приятель может встать, стряхнуть с себя насекомых, унестись на другой конец равнины. Но как видно Бета предпочитал абсолютный покой. Ну и пусть. Захочу — создам другого Бету, подумал Альфа, или целую дюжину таких, как он. Иногда мир наполнялся Организмами самых разных видов — высокими, словно колокольня, низенькими, круглыми, как цветочные горшки.
— Чувствую, чего-то мне не хватает, — объявил Альфа. — Пойду съем Реликта.
Он двинулся наугад по скользкой поверхности равнины и непонятно как оказался рядом с желтой скалой. Финн в панике вскочил на ноги. Альфа попытался заговорить с Реликтом и убедить его стоять спокойно, пока им будут утолять голод. Однако Финн не желал прислушиваться к тщательно продуманным полутонам в голосе Организма. Он схватил камень и швырнул в Альфу. Но булыжник рассыпался, став облаком пыли, которая непонятным образом полетела ему в лицо и запорошила глаза.
Вытянув длинные руки, Альфа подобрался ближе. Реликт ударил его ногой, потерял равновесие и соскользнул со скалы на равнину. Организм самодовольно и спокойно трусил за ним. Финн упал на четвереньки и пополз прочь. Альфа неожиданно повернул направо — одно направление ничем не отличалось от другого. Он наткнулся на лежавшего неподвижно Бету и начал его поедать, забыв про Реликта. Финн колебался недолго; присоединившись к Альфе, он стал торопливо совать в рот куски розового мяса.
Поделиться книгой: