Невыдуманные истории

Когда советский боксер уходил с ринга, он почувствовал, как сильно болит палец правой руки. Неужели в довершение всего он выбил и палец? Да, в пылу борьбы Геннадий не заметил, как повредил руку. Снова травма… А впереди был решающий бой с великолепным чилийским боксером Тапиа, который вышел в финал, сокрушив поляка Пюрковского, нокаутировав олимпийского чемпиона чеха Торму.

Чилиец случайно узнал о больной руке Шаткова. Прослышал он и о разбитой брови.

Бой этот, который должен войти во все учебники по боксу, длился 70 секунд. Но какие это были мгновения! 69 секунд чилиец лез напролом, он шел в яростную атаку. Шатков спокойно проводил «воспитательную работу», внушая уважение к своим ударам. Шла 69-я секунда. Чилиец рвался к победе. Шатков сделал красивое обманное движение — и атакующий Тапиа, как говорят боксеры, «провалился вперед» — бил в противника, а попал в воздух. И в тот же момент карающая перчатка Шаткова настигла чилийского чемпиона. Очередной нокаут!

Шатков стал олимпийским победителем, заслуженным мастером спорта. За мужество и высокое мастерство правительство наградило Геннадия Ивановича орденом Ленина. Этим самым дорогим орденом страна отмечает лучших своих сынов — полководцев, академиков, композиторов, писателей, людей, чьи имена являются гордостью нации. И среди них — Геннадий Шатков.

Владимир Коновалов

РАНО УТРОМ, ПОЗДНО ВЕЧЕРОМ

Это было в Ленинграде в марте 1966 года. В закрытом манеже собрались все сильнейшие легкоатлеты страны, чтобы разыграть золотые медали зимнего чемпионата СССР. Наша группа кинодокументалистов имела задание снять сюжет для киножурнала «Советский спорт».

В тесном зале манежа шла борьба по нескольким видам спорта одновременно, и очень трудно было реагировать сразу на все. Хотелось отобрать для съемки события наиболее интересные, драматически напряженные. Я стоял у выхода центральной трибуны, наблюдая за соревнованиями, советуясь с операторами, определяя объекты съемок.

На беговой дорожке сменяли друг друга спринтеры, барьеристы, стайеры. В правый сектор вслед за толкателями ядра приходили прыгуны в длину, потом в высоту. Но когда бы я ни посмотрел влево, там непрерывно состязалась одна и та же группа спортсменов, прыгающих с шестом.

Я поймал себя на том, что мне все больше и больше хотелось обосноваться именно в этом секторе, где была возможность неторопливого наблюдения за спортсменами, где внутренний, глубинный подтекст борьбы мог быть особенно ощутим. Спортсмены разминались, сосредоточивались перед прыжками, нервничали, разбегались по нескольку раз и снова возвращались к линии разбега.

Наконец прыжок. Удача или неудача — в любом случае прыгун еще долго стоял под планкой, выверяя высоту хвата шеста, силу толчка, отсчитывая шаги до рубежа разбега.

Я подхожу к прыгунам, вглядываюсь в лица в поисках старых знакомых, интересуюсь высотой.

На планке — четыре метра двадцать сантиметров.

Игорь Фельд здесь, но он еще не прыгает. Ходит туда-сюда, садится, опять встает.

Судьи спрашивают у него, не видел ли он Близнецова. Сейчас — нет.

Четыре сорок. Начинает Фельд. Долго стоит у линии разбега. Покачивается вперед-назад, меняя опорную ногу. Не решается. Наконец разбег. Скорее, это пробная пробежка, попытка найти нужный ритм. Вялый толчок, тоже словно разминочный. Фельд пролетает под планкой. Судей и участников это не удивляет. Видимо, здесь к такому привыкли.

Еще попытка. Всё значительно увереннее. Фельд берет высоту, берет технично, правда без большого запаса. Сразу видно, что его лучшие прыжки — впереди.

Четыре пятьдесят Фельд пропускает.

Наконец-то появляется Близнецов. Не для прыжка, нет. Просто уже пора появиться, а то волнуются судьи, тренеры. Да и публика интересуется. Случайно он садится на ту же скамейку, где отдыхает Фельд. Не смотрят друг на друга.

Какие же это разные люди!

Геннадий Близнецов выглядит настоящим атлетом, суператлетом. Говорит мало. Меланхоличен. Небольшие усики над верхней губой. Очень спокоен, словно совсем не волнуется.

Игорь Фельд — спортсмен невысокого роста, с очень интеллигентной внешностью. На нем три свитера. Готовясь к прыжку, он медленно снимает их один за другим. Потом надевает снова. Прыгуны берут четыре пятьдесят. Фельд встал, походил немного, успокаивая нервы. Потом снова сел. Вынул апельсин и начал чистить его.

Вот Близнецов что-то спросил у Фельда, повернувшись к нему. Тот ответил не оборачиваясь. Внешне спокойно. Но это только внешне. Никто не обратил внимания на то, как они разговаривают. И видимо, разговор был незначительный. Но стоило присмотреться, как тайное становилось явным. Они ни с кем так не говорят, как друг с другом. Близнецов улыбается, хотя и смущенно, пожимает плечами, даже жестикулирует. То поворачивается к Фельду, то опять отворачивается от него. А Фельд в одной позе. На Геннадия не глядит. Словно не решается или чувствует, что увидит в сопернике нечто такое, что может смутить, разволновать. Это уже борьба нервов. И оба явно берегут себя для главной схватки, схватки над высокой планкой под потолком манежа.

Близнецов начинает разминаться. Шеста в руки не берет. Бегает короткие отрезки, но очень быстро. Разминается вместе с лучшими спринтерами — Политико, Савчуком, Кащеевым. И не уступает им. Силища и скорость. Пара пробежек с шестом на весу, без всяких попыток толчка. И это все.

— Высота четыре метра шестьдесят сантиметров. Прыгает Близнецов. Кейдан приготовиться.

На линии разбега у Геннадия никаких волнений. Постоял немного, сосредоточившись, качнулся назад, подняв перед собой шест, и крупными шагами рванулся вперед. Очень сильный толчок, большой сгиб шеста (каждый раз ждешь, что он лопнет), выносящий атлета высоко вверх.

Высота взята. Во всем прыжке какая-то моторность, динамизм, простота. Явная ставка на силу и скорость.

Прыгает Николай Кейдан. Он не сразу обратил на себя внимание. Невысокий, атлетичный, легкий, как птица. Быстрый разбег, толчок, очень легкий взлет. После удачной попытки продолжает разминаться, не сидит ни секунды. Ходит и ходит, бегает с шестом, десятки раз имитирует толчок на тренировочной яме. Просто удивительная жажда движений! Стремление так освоить прыжок, чтобы предельно сократить его во времени. Легкость, быстрота — вот его идеал. Тут и сила и техника.

В это время прыгает Фельд. Отличный прыжок. Игорь явно прибавляет.

А Близнецов даже не взглянул на него. Сразу после своего прыжка он… лег на скамейку, предупредив, что пропускает четыре семьдесят. Геннадий закрыл глаза и, казалось, задремал. Только мышцы на ногах чуть заметно двигались. Это какой-то внутренний массаж, разминка в состоянии внешнего покоя. Такое сильно действует на соперников.

Кейдан по-прежнему активно разминается.

Фельд пьет какую-то розоватую жидкость.

А на четырех шестидесяти идет третья попытка. К Фельду подходит Носков.

— Дай попить, может, и мне поможет.

Игорь молча протягивает баллончик.

Прыжок. Не помогло.

А Фельд даже не взглянул. Четыре семьдесят он пропустил тоже.

Наконец они остаются втроем — Близнецов, Фельд, Кейдан.

Близнецов опять очень уверенно пошел на четыре восемьдесят… и не взял.

В первой попытке не взял и Фельд.

А Кейдан взял! Запахло сенсацией. Зал, пожалуй, впервые бурно среагировал на событие в секторе прыжков с шестом. Кейдан не просто взял. Пролетел как птица.

Но Близнецов по-прежнему спокоен. Правда, несколько раз подошел к яме с шестом, подсыпая в нее землю из стоящего рядом ведра. Земля в яме смягчает толчок, что при резкости Геннадия немаловажно. Никто другой этого не делал. Со второй попытки Близнецов взял высоту легко, с запасом.

А Фельд долго перематывал место хвата шеста, мочил его, но осекся и во второй раз. Как не хотелось, чтобы Игорь вышел из борьбы так рано! Верилось, что возьмет.

И вот третья попытка. Уж очень сильное волнение угадывается в холодном блеске глаз. Разбег, возвращение, разбег, возвращение. И так раза четыре. Вот он, настоящий разбег, какой-то удивительно эластичный толчок — и взлет. Тело поднимается к планке как будто неторопливо, плавно. Вот занесены ноги. Спортсмен буквально на какую-то долю миллиметра выше планки. Кажется, он касается ее материей костюма, кожей левой руки. Нет, это не полет. Это словно переплывание препятствия. Немыслимо рассчитанная координация движений, точность и лаконизм каждого штриха, фиксация техники. Да, это стиль! Заглядение! Какое отточенное мастерство! А что делать, ведь особенными физическими данными Игорь Фельд похвастать не может!

И все же четыре девяносто Фельд не взял. Это, конечно, нервы. Он сгорал на глазах. И сгорел. Не смог собраться еще для одного-двух удачных прыжков. Правда, и раньше и позднее Игорь доказывал, что и пять метров ему под силу.

Четыре девяносто не взял и Кейдан. Николай еще просто не был готов к такой высоте.

— Скоро возьмешь, — сказал я ему.

— Конечно, но очень хотелось сейчас, — ответил он и весело, легко улыбнулся. Даже закончив прыжки и разговаривая, он продолжал беспокойно переступать ногами, подпрыгивать. Вечный двигатель!

Близнецов взял пять метров с первой попытки и на этом остановился. Почувствовав себя чемпионом, он улыбнулся, стараясь все же сдержать радость.

Это было в десятом часу вечера. Так всегда на всех состязаниях вновь и вновь повторяется дуэль этих знаменитых прыгунов. И каждый раз они приходят в свой сектор рано утром, чтобы определить сильнейшего только поздно вечером.

Виктор Бабкин

СЕРЬЕЗНАЯ ШУТКА

В Свердловске проходила первая в истории Спартакиада народов СССР по зимним видам спорта. Многие участники разместились в гостинице «Большой Урал». И накануне соревнований по современному зимнему двоеборью, или, как его иначе называют, биатлону, в одном из номеров царило веселье.

Все началось с легкой руки тренера московских динамовцев Виктора Николаевича Бучина, воспитанники которого, ныне знаменитые спортсмены, а тогда молодые и малоизвестные Вячеслав Веденин и Анатолий Наседкин, заняли первые места в лыжной гонке юниоров на 10 километров и вообще отлично выступали в том сезоне.

Бучин всегда жизнерадостен, а вечером того дня был особенно оживлен. В биатлоне выступал еще один его ученик — Николай Мещеряков, и Виктор Николаевич был почему-то уверен в его завтрашней победе. Он был настолько уверен, что даже предложил затеять шутливую, очень забавную, хотя, может быть, и не совсем подходящую для предстартового дня игру. Решил прорепетировать торжественную церемонию награждения победителя.

— А может, не надо, Виктор Николаевич? — попросил Мещеряков. — Если бы я еще выиграл, то куда ни шло, но ведь я не выиграю…

— Ты победишь, — твердо сказал ему Бучин. — Обязательно. Вот увидишь.

— Но там же чемпион мира Меланин, там же все члены сборной, — отмахивался Николай.

Но Бучин больше его не слушал: он уже действовал. Быстро соорудил «пьедестал почета» из стульев и на верхнюю ступеньку заставил встать Николая. Сам же, изображая и главного судью, и представителя одновременно, «вручил» ему воображаемую награду.

Все смеялись и хлопали. Наконец рассмеялся и Николай Мещеряков. Конечно, он может получить только воображаемую награду. Совсем недавно начал он заниматься современным двоеборьем, лишь в трех гонках со стрельбой выступал этой зимой. В гонке сильнейших под Ленинградом занял лишь 13-е место, в Отепя был двенадцатым. Ну мог ли он по-настоящему конкурировать с асами?

Николай думал: «Нет». А Бучин действительно верил в ученика. У него были основания. Он хорошо помнил, как однажды Николай показал на крупных соревнованиях лучший результат и на дистанции гонки и в стрельбе. Тогда у него было двадцать попаданий, то есть все выстрелы попали в цель. И Николаю, как считал тренер, вполне по силам повторить этот успех.

На следующее утро биатлонисты приехали в Уктуссы. Был март, грянула скоротечная уральская весна, и в Уктуссах было настоящее половодье. Трасса проходила но мокрому снегу, и бежать на лыжах было совсем не легко. Как всегда, четыре раза приходилось останавливаться на огневых рубежах.

Когда Николай Мещеряков вышел на старт, он забыл о вчерашней шутке. Он только знал, что задача предстоит нелегкая, и приготовился к трудной борьбе. А когда судья взмахнул флажком и Николай бросился вперед, то думал уже только об одном: как рассчитать силы, как пройти дистанцию поровнее, но и побыстрее все-таки?..

Позади остался первый километр, потом второй, все шло хорошо. Темп Николай взял стремительный, но выдерживал его. И скоро Виктор Николаевич Бучин подсчитал, что у Николая было уже лучшее время.

Впереди еще много километров. На огневых рубежах Николай не терял времени даром: быстро снимал с плеча винтовку, занимал исходное положение и, неторопливо прицелившись, нажимал спусковой крючок.

Наконец позади четвертая, последняя, остановка. Стрельба закончена, осталось пройти совсем немного, скоро — финиш.

Николай еще не пересек его линию, а зрители уже знали, что лучшее время у Мещерякова. Они узнали об этом по радио. Но надо было выяснить, каков его результат в стрельбе. Ведь каждый промах увеличивает «чистое» время биатлониста.

Мишени были расшифрованы быстро. И оказалось, что Николай и стрелял лучше всех. Двадцать попаданий, все двадцать выстрелов в цель. Прав оказался Бучин: Николай мог повторить и повторил свой лучший результат.

Счастливый, взволнованный, Николай попал в объятия друзей. Но они тут же расступились, давая дорогу примчавшемуся с дистанции Виктору Николаевичу.

— Ну, что я говорил?! — кричал Бучин, целуя ученика.

А Николая уже пригласили к настоящему пьедесталу почета, где состоялась настоящая церемония награждения…

Оправдалась шутка Виктора Николаевича Бучина. Родился новый очередной чемпион Советского Союза по биатлону. В тот день все услышали о московском динамовце, уроженце Тамбовской области, старшем сержанте сверхсрочной службы, тогда 27-летнем Николае Мещерякове.

Наталия Колесникова

ДРАМА НА ПОМОСТЕ

При нынешнем высочайшем уровне спортивных достижений стать победителем очень трудно. Для этого, кроме всего прочего, нужно обладать еще и счастливым характером. Во всяком случае, у человека, наделенного ровным, жизнерадостным, легким нравом, больше шансов выйти в чемпионы, чем у вспыльчивого, мрачного и эгоистичного.

Смотрите внимательно — мы на первенстве мира по гимнастике 1966 года в западногерманском городе Дортмунде. Такие соревнования можно смотреть как драму, если, конечно, уметь видеть. Только эта драма разыгрывается не на сцене, а на помосте, где каждый снаряд — новое действие. Перед нами борьба характеров в обстоятельствах, которые невозможно предвидеть. Характеры на помосте как на ладони, но исход борьбы не известен ни одному драматургу.

Огромный дворец Вестфаленхалле можно обратить и в арену цирка, и в мототрек, и в ледяной стадион. Сейчас это гимнастический зал. Под огнем тысяч глаз — команды гимнасток. Их выход напоминает конкурс красоты: все взято на вооружение — костюмы, прическа, обаятельная улыбка.

Лариса Петрик вступает в зал, задорно вздернув свой курносый нос. Она очень весела, слишком весела, она вертит головой по сторонам и на лету подхватывает шутки. Девчонка, в первый раз попавшая на первенство мира… Казалось бы, как ее не понять! Смотрите все — вот она, Лариса, это для нее горят прожекторы, для нее рукоплещут трибуны…

Но, черт возьми, как не повезло бедняжке Ларисе! Дома она, наверное, тысячу раз делала этот элемент на брусьях, а тут сорвалась. Начала снова, снова сорвалась, полезла еще раз… Кто-то из подруг попытался сунуться с утешениями — огрызнулась. На второй попытке едва дотянула комбинацию до конца.

«Нервы» — по-обывательски говорят в таком случае. Что такое нервы? Какая-то внутренняя неустойчивость. Нечто происходящее вовне вывело человека из состояния душевного равновесия. Что это было: дождь на улице, шум зрителей на трибунах, или показалось, что судьи необъективны, или просто с утра было не то настроение? Конечно, куда проще работать на «десятки» дома, в стерильной обстановке тренировочного зала!

Чего только не увидишь в Вестфаленхалле! Вот команда американских гимнасток. На краю помоста они расставили игрушки-талисманы. У одной — зеленый заяц, у другой — черная кошка. Помогает? Не улыбайтесь — может быть, и правда талисман вселяет капельку надежды… Если так — уже хорошо.

Фоторепортеры «общелкали» кошек и зайцев и разбежались пить пиво: на американок смотреть нечего, можно передохнуть, пока не появятся на помосте чехословацкие девушки. Русская и чехословацкая команды — фавориты состязаний, им все внимание.

Напрасно, напрасно разбежались репортеры! Сейчас произойдет то, что газеты на следующий день назовут «небывалым скандалом». Впрочем, шум поднимется такой, что и в баре будет слышно, все сбегутся назад.

Американки крутятся на брусьях… И вдруг… что такое? Эх, если бы, как в кино, можно было бы остановить кадр или повторить его в замедленной съемке! Какая-то, до сего времени мало кому известная Дорис Браусе, на которую даже судьи глядели вполглаза, такое показала, что и термин не сразу подберешь.

— Кажется, она сделала сальто? Кажется, даже двойное? — переспрашивали друг друга на трибунах.

Браусе показала настоящий каскад полетов между жердями! Будто это были не брусья, а ковер для вольных упражнений или ныне забытый гимнастками турник. Небывалая, феноменальная комбинация!

Судьи на секунду растерялись. Потом выбросили оценки — в среднем вышло 9,766. Вроде бы и немало. Но американцы на трибунах засвистели. 9,766 — значит, мы больше не увидим Браусе. В финал она с такой оценкой не попадет, ей не хватит каких-то сотых долей балла, чтобы оказаться в шестерке лучших. И вообще, почему это за такую комбинацию такая оценка? «А-а, все понятно, — решили болельщики. — Упражнения на брусьях судит японка, она протаскивает в финал своих и намеренно снижает баллы чужим».

Ух, что тут поднялось! К тем немногим, кто был в зале и видел выступление Браусе, присоединились зрители и корреспонденты, сбежавшиеся на шум из кулуаров. И тоже заорали, засвистели.

Пока Дорис Браусе, закрыв лицо ладонями, горько рыдала на скамейке (на следующий день этот снимок, разумеется, попал в газеты), вокруг нее все сильнее бушевали страсти.

Американцев поддержали немцы, хозяева чемпионата. Мгновенно разнесся слух, что Браусе — вовсе не Браусе. Она урожденная Фукс из соседнего города Дюссельдорфа. Что там футбол, который, как утверждают дортмундцы, здесь предпочитают всем другим видам спорта! На футбольных матчах редко поднимается такой гвалт, как в тот вечер на гимнастическом чемпионате.

Бегут минуты, а свист, топот, истошные вопли не дают продолжать состязания. Нервничают за столиком судьи, волнуются на скамейках гимнастки. А те, кто в тренировочном зале ждет своей очереди?.. Их трясет предстартовая лихорадка, и конца этой лихорадке теперь не видно.

…«Будут иметь дело с полицией», «Нарушители порядка… с полицией…» — несколько раз проскрипел по радио административный голос. И все-таки целый час прошел, пока вулкан не выкипел, стал затухать. Судейская коллегия проявила твердость: закон есть закон, оценка окончательная и обжалованию не подлежит. Но, может быть, про себя судьи решили на всякий случай больше не гневить публику строгостью?

В зал вступает новая смена. На помост выходят претендентки на золото и серебро. Впереди чехословацкой команды с царственной улыбкой королевы Вера Чаславска. Для нее будто и не было тягостных минут ожидания борьбы.

— Я всегда улыбаюсь, потому что мне легко то, что трудно другим, — самонадеянно заявила Вера накануне в своем интервью газетчикам.

Молодец, Вера! Ей ведь совсем не хочется улыбаться. Вчера она плакала, потому что Наташа Кучинская, девчонка со школьными бантиками, идет за ней по пятам, потому что хотя Вера и увенчанная лаврами олимпийская королева, хотя она и станет в Дортмунде чемпионкой мира, все понимают — кончается ее царство. Приглядитесь, поймайте момент, когда Вера теряет контроль над собой — она очень устала, у нее утомленное лицо, грустно опущенные уголки губ. Но вот прозвенел гонг — Вера вступила на ковер — и хоть бы что: обаятельная, улыбающаяся, все легко, все нипочем. Актриса!

В тот день Вера, что называется, зубами вырвала победу. В спорте «зубами» — это отнюдь не упрек, а, скорее, наоборот, признание того, что человек умеет бороться.

Наверно, зубами драться за победу умеет и Наташа Кучинская. Но как пристально ни следи за ней, не поймаешь мгновения, когда она для зрителей — одна, а про себя — другая. Наташа всегда одинаково естественна. Последний день состязаний был ее днем, ее золотым триумфом в трех из четырех видов программы.

Первая в жизни золотая медаль чемпионки мира! Кажется, есть от чего потерять голову восемнадцатилетней девчушке! Наташа не взошла на пьедестал королевой, а взлетела, вспрыгнула на верхнюю ступеньку, по-детски, по-девчоночьи не скрывая своего счастья. Да, счастлива, и незачем прятать сияющие глаза и рвущуюся навстречу овациям улыбку.

Но вот что удивительно: без малейшего, казалось бы, усилия над собой Наташа тут же от беззаботной радости, возвращается к напряжению борьбы. С пьедестала она снова бросается в серьезнейший, требующий полнейшей сосредоточенности бой. И снова выигрывает!

После каждого выигрыша победительницу приглашали в министерскую ложу. Тут Наташа еще находила силы пролепетать что-то по-немецки, и ее отпускали с подарком. То это была роскошно изданная книга пейзажей Баварии, то изящные часики, то памятная золотая монетка… Наташа отдавала подарки на хранение Ларисе Латыниной, которая, увы, уже не выступала в финале.

Лариса, радостно-взволнованная не меньше Наташи, сидела в журналистской ложе и восторженно комментировала выступления подруг. Она искренне переживала Наташин праздник.

Может быть, как раз у Латыниной научилась Наташа своей подкупающей счастливой легкости… Помните, как, бывало, любуясь Ларисой, мы забывали, что большой спорт — это адский труд, адское напряжение сил. Мы видели праздник.