Помоги проекту - поделись книгой:
ФАНТАСТИКА № 9 (127)
ЕСЛИ
Проза
Жан-Пьер Андревон
В атаку!
И ты даешь… Сжимая до боли в пальцах автоматическую винтовку Ж-3, ты выскакиваешь чертиком из-за бруствера, усыпанного осколками снарядов, и устремляешься вперед по болотистой равнине. Хлюп… хлюп… хлюп… Твои сапоги рейнджера оставляют в грязной жиже глубокие следы, славные следы — следы того, кто поднимается в атаку под огнем противника. Черт подери, а ведь противник (черви вонючие, засевшие на высоте 255 за баррикадами из мешков с песком; зарывшиеся по уши в свои траншеи!) не очень-то дает нам спуску своим огнем… Козлы! А вот этого вы не нюхали?!.. Вы же все равно подохнете!.. Вы палите из своих допотопных берданок, и пули жужжат в воздухе, будто опаздывающие куда-то пчелы. Можете палить, сколько вам вздумается, сволочи! Все равно вы — неумехи и мазилы!..
Их пули либо дырявят болотную жижу, либо рикошетят от нее замысловатыми зигзагами. Фьюить… фьюить… фьюить… Пули поднимают маленькие мутные фонтанчики повсюду, словно кто-то вышивает причудливые кружева на сером сукне топкой равнины. Но фонтанчики так далеко от тебя, что не стоит обращать на них внимания. Ты бежишь, вскидываешь свою Ж-3 и ставишь переключатель вида стрельбы в положение «автоматический огонь». Двадцать увесистых свинцовых штучек покоятся в магазине, и еще десять таких магазинов висят у тебя на ремне, а еще есть гранаты… Пусть только глупая башка кого-нибудь из вас замаячит среди мешков с песком — и вы тогда прочувствуете на своей шкуре, что такое атака!..
«Фьюить… фьюить» — напевают пули, летящие россыпью в воздухе с сумасшедшей скоростью. Время от времени с деревьев падают ветки, скошенные раскаленным свинцом. Тебе наплевать на все это, ведь ты неуязвим! Еще примерно двести метров по прямой, и ты ворвешься в их проклятую траншею. Ты и все остальные, потому что никто из вас не упадет до взятия высоты. Фьюить… В-з-з… Что ж, может быть, упадут двое-трое… Ведь не исключено, что одна из этих ошалевших пчелок ужалит кого-нибудь в грудь, швырнув его навзничь в грязь. Прыжок влево, прыжок вправо… Ты похож на горного козла, но зато не поймаешься в этой игре, сынок!.. Б-бух!.. Граната, брошенная по навесной траектории из-за баррикад, взрывается неподалеку от тебя, поднимая облако распыленной грязи. Кто-то впереди пошатывается, одна нога у него превращается в изувеченный обрубок, который несчастный зажимает обеими руками, выкрикивая отборные ругательства.
Еще сто метров. Ты выпускаешь длинную очередь по мешкам, и Ж-3 трясется в твоих руках, словно женщина в экстазе. Шестьсот выстрелов в минуту, й-а-а-у!.. Ты перепрыгиваешь через чье-то тело, лежащее ничком в грязи, и начинаешь взбираться по склону высоты 255. «Пчелы» по-прежнему жужжат у твоих ушей. Ты вопишь во всю глотку, твои глаза сверкают от ярости, твои челюсти сжаты до боли в зубах, оскаленных от предвкушения близкой победы. Еще одна перебежка, еще один рывок — и… Эй, что с тобой? Откуда взялась эта мучительная, рвущая легкие и сердце боль? Что это за взрыв пурпурных звезд в твоей груди? Послушай, да ведь через эти дырочки между твоими ребрами сочится твоя жизнь! Задержи ее, останови! Не поскользнись! Но ты уже скользишь назад, твоя левая нога цепляется за торчащий из-под земли корень дерева, ты растягиваешься на земле во весь свой рост, а левая нога неестественно вывернута и не дает тебе скатиться к самому подножию высоты. Почему ты лежишь, рассматривая выпученными глазами серое небо и пуская розовые пузыри бессмысленно разинутым ртом? Что с тобой, старина? Ты уже не отвечаешь? Нет, и уже не ответишь: ты же мертв, идиот…
«
Они — прямо по курсу. Засели, сволочи, в укреплениях. Вперед? Да, ты мчишься в атаку!.. Давняя ненависть сжимает тисками твою грудь, здоровый боевой пыл заставляет сильнее биться твое сердце. Вперед! Пристегнувшись ремнями к мягкому сиденью, амортизирующему толчки, неотрывно глядя в панорамный прицел, вцепившись в универсальный пульт управления, двигая ногами чуткие педали фрикционов, ты несешься вперед, Альфонс, и скоро ворвешься в глубину их обороны. Эскарпы, колючая проволока (если она еще уцелела после тысячного по счету артналета), рвы и траншеи — все это тебе нипочем, все это — ерунда для пятидесяти тонн лязгающей стали, несущихся со скоростью семьдесят километров в час по мокрой равнине, где стальные осколки блестят, как стекляшки, среди тысячу раз перепаханной земли. Сжавшись в комок в своей бронированной машине, укрыв лицо за пластиковым пуленепробиваемым щитком, ты обливаешься потом в парниковой духоте танка. Пахнет жженой резиной, кипящим маслом, сгоревшим керосином и раскаленной сталью. Тебе просто нечем дышать, это факт! Но ты по-прежнему мчишься вперед!
В-ж-ж-ж-и-и… Ракеты и снаряды свистят вокруг твоей брони, вокруг этого несокрушимого панциря, который несет тебя с головокружительной скоростью на вражескую крепость. Снаряды впиваются в грязь и возносят к небесам фонтаны грязной воды. А ты все мчишься.
Укрытый двадцатью сантиметрами лобовой брони, ты чувствуешь себя неуязвимым, будто плывешь на железном плоту по океану грязи. Иногда гусеницы танка пробуксовывают в мешанине пробитых броневых листов, выбитых опорных катков, развороченных шасси, погруженных в вязкий грунт, но твой танк продолжает храбро мчаться прямо на стену, окруженную вспышками залпов, словно огнями Святого Эльма. Разрушить ее! Ты вопишь в экстазе атаки, и как раз в этот момент противотанковый снаряд пробивает броню твоей машины под «мертвым углом», проделывает в башне коническую дыру и разрывается примерно в метре за твоей головой. За твоей головой? У тебя уже нет ее, приятель!
Ты стреляешь по «ораве». Указательный палец нажимает на тугой спусковой крючок, приклад «льюиса» молотит в плечо, левая рука опирается на пулемет, который раскаляется с каждой очередью все больше, невзирая на систему охлаждения сжатым воздухом. Перед тобой, на серой равнине, покрытой водой и стальными осколками, ряды «навозных жуков» с воплями и песнями поднимаются в атаку. Их ряды то скудеют, то вновь смыкаются. Когда же они перестанут лезть? Но не беспокойся, Джо: с тобой Бог! А они — слуги дьявола… Они лезут из ада, чтобы опять туда вернуться на острие свинцовой пули. Твой указательный палец скрючен, он уже устал нажимать спусковой крючок. Та-та-та-та-та…
Твой второй номер заправляет новую ленту в пасть казенника, и пули похожи на продолговатых летающих рыбок с длинным клювом. Та-та-та-та-та… Бог ты мой! Если бы не болела так сильно голова, все было бы намного лучше. Но головная боль сверлит твои виски, лоб и затылок, словно на череп поставили двадцатиэтажный дом. Ты почти ничего не видишь, но не перестаешь выпускать очередь за очередью. Та-та-та-та-та… Черт! Кончились патроны… Ты вопишь: «Давай ленту, придурок!». Но второй номер валяется в окопе, растянувшись во весь рост, брюхом кверху, и алая булькающая струя хлещет из его разорванной пулей глотки. Он дал поймать себя на мушку, идиот! Ты слегка замешкался — черт, если бы не эта адская головная боль! — потом тянешься к коробке с патронами, достаешь заряженную ленту… Но эти сволочи уже вырастают на бруствере. Твоя рука тянется к бедру, где в кобуре висит «кольт» сорок пятого калибра… Их лица искажены гримасой ненависти, они уже совсем близко!.. Твоя рука еще только ложится на рукоятку «кольта», а негр в маскировочном комбинезоне уже прыгает на тебя со штыком наперевес, направленным прямо в твой живот. Сначала это напоминает булавочный укол… А секунду спустя мучительная боль от холодной стали разрывает тебе все нутро… А еще через секунду у тебя внутри словно начинается извержение вулкана…
Серое небо качается над тобой, становясь красным, коричневым, темно-фиолетовым, черным. У тебя еще остаются три минуты жизни, прежде чем ты истечешь кровью, и ты истекаешь, истекаешь… И вытекает из тебя не только кровь, но и мозги. Вот уже все чернеет и внутри, и снаружи тебя, больше ничего нет, и ты тоже уже не существуешь…
Звук голоса вырывает тебя из мрака. Ты выпрямляешься, делаешь несколько глубоких вдохов разинутым ртом, словно рыба, вытащенная из воды. Голос пытается что-то сказать тебе, но ты не можешь понять его. Он слишком далеко, это всего лишь бормотание, почти неразличимый и постоянно заглушаемый помехами шепот.
Ты по-прежнему дышишь с большим трудом. Да и чувствуешь себя в целом неважно… просто отвратительно. Мозг воспринимает по нервам глухую, пульсирующую боль. Кажется, будто твоя грудь разрывается при каждом вдохе, как слишком туго натянутая простыня. Твой живот подвергается таким жгучим коликам, словно в нем завелись стая прожорливых бактерий, несколько острых аппендицитов и парочка перитонических язв кишечника. Ты наклоняешься вперед. Тебя тошнит, но рвота не получается. Ты ощупываешь руками почву вокруг себя, будто ищешь точку опоры в круговороте нахлынувших со всех сторон ощущений. Но кругом лишь мокрая земля, болотистый грунт, в который с мерзким хлюпаньем погружаются твои пальцы. Ты вытаскиваешь ладони из грязи и проводишь ими по своему скрюченному болью телу. Ты обнаруживаешь, что на тебе надет бесформенный комбинезон цвета хаки, что на ногах у тебя — ботинки на шнурках, что металлическая каска давит на твою голову, а под подбородком проходит ее кожаный ремешок; что с твоего пояса свисают: длинный кинжал (его называют штык-ножом, вспоминаешь ты), ребристые металлические яйца (гранаты), мешочек с продолговатыми железными коробочками (это магазины в подсумке), а рядом с тобой, наполовину утонув в грязи, лежит длинноствольная винтовка.
Твое зрение немного прояснилось, и ты можешь видеть вокруг себя людей в военной форме, перепрыгивающих через бруствер с винтовками наперевес; ты слышишь их крики, а потом эти люди исчезают в круговерти фонтанов земли и дыма. Голос, звучавший внутри головы, затихает, словно последовал за бегущими. Вот его уже совсем не слышно, он пропал. Но зато теперь ты отчетливо слышишь шум боя, в котором, как тебе смутно помнится, участвовал сам.
Наконец ты встаешь. Совсем рядом с тобой, на мокрой земле, лежит труп солдата со скрещенными на груди руками и с лицом, превращенным в кровавое месиво. Лицо напоминает макет местности, по которой прошелся огненный смерч. Дрожа, ты отворачиваешься, твои руки цепляются за бруствер, твой взгляд упирается в следы армейских сапог, уходящие вдаль от окопа. Перед тобой по серой равнине, которая простирается от одного края горизонта до другого и над которой стелется, подобно густому туману, пороховой дым, бегут люди. Над ними, как огромная грязная лужа, висит темно-серое безнадежное небо. Люди в военной форме бегут от одного края горизонта к другому в одном темпе, будто заведенные. Иногда на поверхности равнины вырастают фонтаны земли, смешанной с черным дымом, и тогда люди падают и вжимаются в грязь…
Война. Да, это война. Те, что бегут там, впереди, и те, что падают на равнине, — это твои товарищи. Товарищи? Но ведь ты не можешь припомнить ни одного лица, ни одного имени. Ты не знаешь, что делаешь здесь, в этом грязном окопе.
Ты отходишь от бруствера, срываешь с головы каску, расстегиваешь ремень, который тут же падает в грязь и тонет в ней под тяжестью подсумка, гранат и прочих железок. Выбираешься из окопа и пускаешься бежать по лужам в обратную сторону от линии фронта.
Ты бежишь к туманному и потому странно близкому горизонту между деревьями, изрешеченными пулями и осколками, между покосившимися реперными фанерными знаками. Скользишь по грязи, где осколков больше, чем камней. В голове у тебя только одна мысль: выбраться отсюда. Шум боя затихает позади тебя, и даже боль, отдающаяся эхом во всем теле, немного притихла. Ты думаешь лишь об одном: удрать. И ты бежишь, смываешься, дезертируешь.
Но куда бежать? Ты даже не задаешь себе этого вопроса. У тебя нет для этого времени, и вскоре проблема решается сама собой. Туманный горизонт равнины внезапно начинает колебаться, и ты пробегаешь сквозь какую-то прозрачную стену, состоящую из множества водопадных струй. И вот ты уже на Той Стороне!
На той стороне ничего нет, кроме металлической стены, простирающейся влево и вправо насколько хватает взгляда. В стене зияет вход огромного туннеля, ведущего в толщу металла. Ты инстинктивно оборачиваешься, но позади уже нет ни болотистой равнины, ни тяжелого оловянного неба. Остается лишь нереальный зеркальный блеск Барьера, через который ты пробежал без малейших усилий.
У тебя нет выбора.
Ты входишь в туннель, пачкая своими грязными ботинками его металлический пол.
Теперь ты находишься в огромном зале, стены которого сделаны из серого металла. Зал такой большой, а потолок его такой высокий, что мозг отказывается воспринимать размеры помещения. Высоко-высоко, на пересечении стен и потолка, вырисовываются огромные прямоугольные окна, наполняющие желтым светом усыпальницу.
Ты находишься именно в усыпальнице, потому что повсюду вокруг тебя распростерты тела, застывшие в трупном окоченении. Иные покоятся в некоем подобии саркофагов со стеклянными крышками, другие просто лежат в одну линию на скамьях, выкрашенных в белый цвет. На некоторых, как и на тебе, надета военная форма, остальные полураздеты или вовсе наги.
Тишина, царящая в этом зале вечного сна, оглушает, и ты невольно ступаешь по полу так осторожно, будто он покрыт тонкой яичной скорлупой. В зале довольно прохладно. Ты подходишь к одному телу, к другому, кружишь между саркофагами, иногда недоверчиво касаясь кончиком дрожащего пальца мертвой равнодушной плоти, блестящей от дезинфекционного раствора.
Кое-какие тела целы и невредимы. В некоторых чего-то недостает. У одних нет головы, порой, наоборот, чья-то голова без тела смотрит на тебя остекленевшими глазами из-под прозрачной крышки саркофага. У третьих нет ни рук, ни ног, и эти конечности лежат отдельно на длинных столах.
Часть безжизненных тел аккуратно вскрыта. Другие представляют собой чудовищно искромсанные анатомические муляжи. Есть тела, рассеченные по всей длине — от горла до паха, — так что можно изучать каждый внутренний орган в отдельности. Другие превращены в кровавое месиво переломанных костей и разодранного мяса. Черепа одних тщательно распилены чуть выше бровей. У других же черепная коробка расплющена и вдавлена внутрь.
Что это за морг, куда ты случайно попал? Что это за ремонтный цех, где скапливаются тела, изувеченные в мясорубке войны, которая идет там, снаружи?
Кажется, ты начинаешь понимать, в чем здесь дело, и тогда комочек страха внутри тебя постепенно разрастается до размеров огромного шара.
Самое ужасное — это не ряды мертвых тел, а то, что скрыто в их аморфных внутренностях: в одном — пучок цветных пластмассовых проводов, дублирующих главную артерию; в другом — металлический цилиндрик под сердцем; в третьем — эбонитовый черный ящичек, прикрепленный к позвоночнику; в четвертом — прозрачный кварцевый кристалл, встроенный в головной мозг…
Кто эти люди? Что с ними сделали? Они на самом деле — ЛЮДИ?
Вопросы скачут в твоей голове. И в тот момент, когда самый главный и самый важный вопрос появляется в твоем мозгу (в твоем
Пронзительный звонок нарушает тишину усыпальницы, но ты его не слышишь. На тебе останавливается луч прожектора, бьющий откуда-то сверху, но ты его не видишь. Вот ты уже неподвижно сидишь на длинной скамье. Часть потолка отодвигается, и с металлического неба спускается гигантская рука, которая осторожно берет тебя большим и указательным пальцами и поднимает куда-то вверх — наверное, в рай для славных воинов, павших в честном бою смертью храбрых…
Но этого ты уже не осознаешь.
Ты уже ничего не осознаешь, бедная маленькая штучка…
Техник Гюнтер Жанруа запустил руку в ящик под номером 37, осторожно взял большим и указательным пальцами миниатюрную боевую единицу ГМВ999-15, вовремя обнаруженную им и отключенную. Ослабленный контроль в цепях управления Б.Е. ГМВ999-15 вскоре был восстановлен, и оживленный андроид, ростом в восемь сантиметров, был возвращен на крохотную скамеечку в ящике, чтобы сыграть очередную роль в новом сценарии тактического боя, в следующем эпизоде этой нескончаемой военной игры.
И ты, конечно же, бежишь.
Перевел с французского Владимир ИЛЬИН
Александр Зорич
Топоры и Лотосы
Космический пейзаж на экранах был убогим, как личное дело интенданта Луны.
Патрульный крейсер «Симитэр» степенно швартовался ко второму ярусу башни регламентного обслуживания. Башня была прозвана репортерами НС-новостей «Пятым Интернационалом» за характерную конструкцию, на практике воплотившую фантазию старинного русского футуриста Татлина. Гигантский мобил-док «Бетховен» вчера завершил ремонт повреждений, полученных во время рейда тойлангов на нашу передовую базу в секторе Свинцового Солнца. Полчаса назад «Бетховен» завершил расстыковку с «Пятым Интернационалом» и теперь медленно отползал прочь от Паллады, готовясь к выходу на джамп-траекторию.
Три легких корвета класса «Фламинго» болтались на высокой орбите Паллады с выключенными маршевыми двигателями. Они дожидались, когда неповоротливый «Бетховен» завершит свой скучный маневр.
Капитаны корветов имели приказ взять мобил-док под свою опеку и сопроводить его в район Сандеи, где концентрировались главные силы нашего флота.
Мобил-док должен был сменить отработавшие двигатели на двух крейсерах 5-й бригады линейных сил, а затем, под прикрытием кочующих крепостей Сандеи, служить передовой базой снабжения и госпиталем на 2000 капсул для личного состава флота и десанта. Предыдущий госпиталь, спецтранспорт «Парацельс», был уничтожен диверсионной группой тойлангов две недели назад вместе со всеми пациентами, персоналом и неконвенциональным складом боеготовых торпед.
Корветы, мобил-док, «Симитэр» и четыре смешанные батареи противокосмической обороны — вот и все, чем располагали мы в секторе Паллады.
Больше и не требовалось. Война велась по всей галактике, но никогда не подходила к Солнечной системе ближе, чем на пять парсеков.
Мы вели войну уверенно и неторопливо. Враг номер один отступал к своей метрополии, системе звезды Франгарн. Казалось, еще один натиск — и тойланги примут наши условия капитуляции, которые отбросят их в век парусного флота, двуручных мечей и вялотекущих экспериментов с природным электричеством.
Служба офицера бортбезопасности чем-то сродни любительскому огородничеству. Баклажаны на грядках поливает автоматика, а ты лежишь в гамаке и дуреешь от безделья. Хочешь почувствовать себя героем? Берешь в руки лейку, трудишься полчаса, а потом… потом снова гамак и единение с внутренним «я».
Ладно еще присматривать за порядком на настоящем боевом гиганте — дредноуте или кочующей крепости. Там большая команда, много молодежи, там иногда хулиганят у стойки бара, и бортбезопасность получает шансы раз в неделю поиграть мускулами, растаскивая буянов. Опять же, дредноуты все-таки бывают в деле. На борту бушуют пожары, под взорванным реактором от жара лопается бронепалуба и… да-да, есть упоение в бою!
В службе на «Бетховене» упоения не было и быть не могло. Живого отклика в моей душе не встречал и тот факт, что мои полномочия равнялись капитанским. И даже в чем-то их превосходили.
Полномочия… привилегии… статус…
Майор моего возраста — слезоточивый анекдот. Я же накануне перевода на должность начальника службы бортовой безопасности «Бетховена» получил знаки различия старшего лейтенанта. Ох, плохо быть королем сапожников…
В число моих привилегий на «Бетховене» входили: каюта с иллюминатором и живым фикусом, персональное кресло на ходовом мостике, право потребления новостей в любое время дня и ночи.
Пока наш док выходил на джамп-траекторию, я как раз и намеревался реализовать это право — под косыми взглядами капитана, навигатора и трех помощников, которые, в отличие от меня, занимались на ходовом мостике какой ни есть работой, а не сосредоточенным убийством времени.
Я достал инъектор и коробочку с новостными пилюлями. Непотребленных новостей было полно: война, спорт, война, политика, война, экономика, война, спорт, война, наука, война, война, война.
Не удивительно, что красно-желтых пилюль у меня скопилось так много: жестокая цензура Бюро-9 превращала военные новости в очень своеобразный продукт. Потреблять его было непросто.
Типовой сюжет: интервью с бойцами элитных подразделений (обычно — берсальерами) на фоне поверженной неприятельской техники.
Типовой тон репортера: озабоченный, вдумчивый, заискивающий.
Типовое настроение элиты: яростно-воодушевленное. Глаза горят демоническим огнем.
На вопросы про жизнь — ответы в духе «На линии огня нет командиров и подчиненных, мы все одна семья». На вопросы по существу — «Мы получили приказ работать цель… Мы работали цель… Отработали цель… Потери?.. На войне как на войне!»
Правда, насчет «работать цели» — это пилоты. Элитная пехота в интервью всегда говорит «выброска»: «попрыгали на выброску», «сходили в выброску», «пришли из выброски».
В конце сюжета — дежурное: «Ну что, ребята, следующее интервью уже на Эрруаке?»
В ответ — нечленораздельное, но одобрительное мычание.
Последний (так сказать, художественный) штрих репортажа: спины солдат, уходящих в ядовитый инопланетный туман.
Вот так. Поэтому военные новости я потреблял нерегулярно. И вовсе бы от них отказался, если б не безотрадное безделье на «Бетховене».
Я метил в пилюлю «наука», но так уж получилось, что мой ноготь подцепил одну из красно-желтых, с войной. Значит, судьба.
Вздохнув, зарядил ее в инъектор. Полюбовался, как пилюля стремительно превращается в бесцветную жидкость. И, уперев жерло инъектора в шею, нажал на спуск.
Примерно минуту молекулярные агрегаты с записью новостей добирались до моих нейронных цепей и подготавливали всю биохимию, необходимую для временной подмены реальной входной информации на суррогатную. Наконец гипервирусы умостились на моих нейронах как следует, обменялись сигнальными рибонуклеидами, синхронизировались — и понеслось!
Перед глазами вспыхнул логотип НС-новостей. После призывных фанфар и сублоготипа «Война за право быть» пошла реклама.
«Помоги флоту — купи Колизей».
«Часы Occident считают наносекунды до победы».
«Вечный двигатель невозможен! Настанет время и для «Энджин».
(Титр сладострастного рекламного сплэша: парочка три полных минуты психовремени занимается любовью в нарочито монотонном ритме, и когда потребителю уже начинает казаться, что его будут мучить вечно, мачо и мучача откидываются на смятые простыни и радостно хватаются за сигареты «Энджин».)
Реклама закончилась. Вокруг меня сгустились светло-желтые стены и мягкая мебель кают-компании какого-то военного звездолета. Разумеется, нашего. За одним из столов над дымящейся чашкой чая сидел популярный репортер Клим Бершов. Его умные, чуть озабоченные глаза смотрели мне точно в переносицу.
Я сидел напротив Бершова в удобном неглубоком кресле. Передо мной на столе стояло два стакана и две чашки. Вода, апельсиновый сок, чай, кофе.
Я выбрал чай.
За что все любят новости в пилюлях? Вкус напитков прорабатывают на совесть. Есть кофеманы, которые по десять раз на дню новостями колются только ради условно бесплатных вкусовых ощущений: сами-то пилюли — удовольствие недешевое.
Стоило мне отхлебнуть чаю, как Бершов заговорил:
— Мы с вами находимся на борту транспорта «Кавур». Здесь расположен штаб одного из десантных соединений, которому послезавтра предстоит атаковать Эрруак — последний оплот врага. На «Кавур» только что прибыл командующий передовым эшелоном высадки, контр-адмирал Алонсо ар Овьедо де Мицар.
«Куда смотрит Бюро-9?!»
Если б хитрая химия пилюль не давил в зародыше все негативные психосоматические реакции потребителя, я обязательно поперхнулся бы чаем. Клим Бершов только что разгласил дуплетом две тайны: название штабного корабля и имя одной из ключевых персон Оперативной Ставки Флота!
— Адмирал любезно согласился уделить нашему каналу несколько минут, — продолжал Бершов, — и раскрыть некоторые секреты нашей несокрушимой обороны, давно занимающие умы миллиардов людей во всей галактике. Да и среди тойлангов, — репортер тонко улыбнулся, — найдется немало любопытствующих, готовых распрощаться с половиной своих плавников, только бы узнать побольше о таинственном «Поясе Аваллона», по поводу которого раньше можно было говорить лишь намеками…
Поделиться книгой: