Сборник рассказов на 15-летие Black Library

— Слушаюсь, — отозвался сервитор, расшифровывая намек хозяина. Имагифер защелкал, записывая этот удивительный, необыкновенный миг. Мало кто за всю историю Империума получал шанс стать свидетелем того, как Адептус Астартес отдают почести своим павшим товарищам в таком сокровенном ритуале. Эска служил своему ордену долгие годы, побывал более чем на тридцати планетах, но за это время не видел в архивах даже косвенных упоминаний о чем-то подобном.

Его запись станет первой.

Завершив обряд, воины надели латные перчатки. Арго сотворил знак имперской аквилы, сложив руки поверх нагрудника.

— Помни нас, Эска из Тереша. Помни Мир Ринна, помни Атрена из Пятой роты.

— Я буду помнить. — Он с трудом мог говорить. — Буду.

— Хорошей тебе смерти, — пожелал капеллан, надевая шлем. Личина-череп превратила последние слова в бездушное рычание вокса. — Но прежде чем это случится, хорошей тебе жизни.

Слабость других

Лори Голдинг

Переводчик: Voss

Огнемет массивен, непривычен для моих рук, намного тяжелее пистолета в кобуре. Полузабытые тренировки направляют мою руку. Открываю резервуар, регулирую угол воспламенения. Снимаю с предохранителя и нажимаю спусковой крючок.

Изнутри раздаются новые крики и взрывы неиспользованных болтерных снарядов, рвущихся в своих магазинах. Жар пламени поднимает пар с замерзшей земли со всех сторон.

Движение.

Грохот бронированного тела, катающегося по земле. Шаги. Неистовые.

Не раздумывая, поднимаю огнемет и бью Дитем Кровопролития по широкой дуге. Мой расчет времени идеален — визжащие зубья цепного топора встречают пылающего человека в тот же момент, как он появляется из арочного прохода, разрубая горжет, плоть и кости. Его голова падает на пол прежде, чем он почувствовал новую боль от удара.

Показания счета на моем визоре отмечают убийство. 1302.

Значок маленького красного черепа вспыхивает рядом с цифрой, когда телеметр передает местоположение. Я не знаю, кто получает данные. Я знаю лишь, что после возвращения жертвы всегда ждут меня — новые черепа, сваленные в кучи на моем боевом посту.

Никто не превзойдет мой счет сегодня.

Старый Легион поощрял «Состязание». Несомненно, когда я впервые оказался перед центурионом Грунером на учебных полигонах Бодта, вместе с другими рекрутами, приписанными к его тренировкам, это была уже сложившаяся традиция. Магистр Рекрутов, рожденный на Терре ветеран Объединительных войн, долго смотрел на нас, прежде чем зарычать со своим резким йерманским акцентом.

— Вы слабы. Я вижу это, просто взглянув на вас. Вы сильнее, чем когда-нибудь были ваши друзья и родные, можете благодарить за это Императора. Но я не думаю, что внутри хотя бы одного из вас есть огонь.

Мы нервно переминались под взглядом этого гиганта, его обнаженный торс пульсировал сверхчеловеческой силой и щеголял искусно сделанной татуировкой какого-то хищника из псовых, впивающегося в свою жертву. Хотя шрамы от усиливающей хирургии были все еще свежи, нас посчитали готовыми начать тренировки легионеров.

— Мы начнем не с болтеров и топоров, — продолжил он. — И я не скажу вам, как зашнуровывать ботинки. Вместо этого я покажу, как Псы Войны узнают кто лучший.

Центурион вытащил предмет из холщевого мешка на бедре и почтительно протянул его нам. В тусклом свете зари из-за огромных пальцев смотрели пустые глазницы, гладкая кость была отполирована почти до блеска.

— Все легионеры участвуют в Состязании. Правила просты — первым собрать тысячу черепов.

По группе пробежался возбужденный рокот. Один неофит поднял руку.

— Милорд, что мы выиграем?

Грунер пожал плечами. — Неизвестно. Никто еще не приблизился достаточно близко.

Когда он заботливо положил череп на место, я осторожно поднял руку.

— Милорд… где нам достать черепа?

Татуированный гигант заревел от хохота, привлекая внимание других легионеров и неофитов, ставших свидетелями моего первого унижения.

Несколько раз судорожно моргнув, я избавляюсь от воспоминания. Мои чувства вернулись. Я взвалил огнемет на плечо и ускорил шаг.

Дорога под ногами ненадежна. Кровь, которая прежде свободно текла по плитам, теперь замерзает из-за стремительно падающей температуры скалатракской ночи. Доспехи павших покрывает изморозь, а там где поработало Дитя Кровопролития, их отмечают более темные пятна киновари.

Я определенно не сталкивался с таким холодом. Это не глубокий холод тундры на Гедрене V, и не ледяные бури, которые вычищали горные дороги на Текели. Этот холод обжигает и кусает. Холод, который грозит похитить внутренний огонь.

Но не у меня.

Победа или смерть. Сыны Агрона никогда больше не проиграют. Я не позволю. Наши враги падут, или же вместо них мы предложим Кхорну себя.

К западу, в темноте раздается вой очередной звуковой атаки. Мои ботинки скользят по обломкам, когда я иду обратно на звук, внутри меня снова поднимается ярость. Фулгрим возможно бросил их, но его ублюдочные дети заплатят за…

Я слишком поздно заметил засаду. Время замедляется.

Тени вокруг меня взорвались вспышками болтерного огня, снаряды рвутся и пробивают осколками плоть моей обнаженной руки. За миллисекнуды до прыжка я насчитываю трех стрелков и еще одну укрывшуюся фигуру.

Пистолет оказывается в моей руке до того, как я отрываюсь от земли, и вспышка раскаленной плазмы испаряет голову ближайшего нападавшего. Мимолетное сожаление из-за потери черепа.1303.

Шальной снаряд бьет в мой нагрудник, меняя направление моего прыжка и вынуждая меня убить спрятавшегося воина спонтанным обратным ударом. Я разворачиваюсь, чтобы разрубить болтер третьего, после чего опрокидываю его бессознательное тело на землю и швыряю Дитя Кровопролития влево. Цепной топор вонзается глубоко в горло последнего легионера, и артериальная кровь бьет в сводчатую крышу аркады.1305.

Ярость стихла. Я стою над распростертым воином, который шарит рукой в поисках оружия.

Слова. Гнев. Его лицо знакомо мне.

Грунер.

Он лежит среди тел наших павших братьев и говорит о безумии и предательстве. Он проклинает меня, чемпиона-берсеркера, который будет терзать свой Легион вновь и вновь.

Воспитатель щенков. Кто ты такой, чтобы сомневаться во мне?

Я первым взобрался на стены Императорского Дворца. Последним покинул Терру, при взятии Львиных Врат мое тело было изнурено убийством одного миллиона слуг Императора. Никто и никогда не превзойдет мой счет.

Состязание закончено. Я победил.

Причина, по которой нас победили — слабость других. Слабость в других легионах, и нашем собственном. Если это все, что осталось от чести Пожирателей Миров, тогда я рад, что меня называют их предателем.

1306.

Всё — прах

Джон Френч

Переводчик: Voss

Останется только прах. Прах и пустота. Я не знаю, кто я. У меня было имя, но оно исчезло. Я — ничто. Я заперт в темноте, без конца падая сквозь разбитые воспоминания.

Я помню синее. Синим было небо, исполосованное красным огнем. Я чувствовал запах дыма. На горизонте были пирамиды. Из трещин в их стенах вырывался огонь. Мертвые скользким ковром устилали землю. Среди тел стоял воин, его серый доспех забрызган, рот открыт, как у тяжело дышащего пса. Его зрачки — черные дыры в янтарных оболочках. Кровь пульсировала в моих венах, ревела в ушах. Я бежал, стреляя на ходу, каждым шагом вдавливая мертвых в кровавую грязь. Оружие в моих руках дрожало с грохочущим ритмом. Серый воин зарычал и прыгнул мне навстречу. Снаряды попадают в землю вокруг него, выбивая красные воронки в мертвой плоти позади его ног. У него топор с обухом из черного железа и шириной с грудь человека, режущая кромка изогнута, как улыбка черепа. Я помню свист этого оружия в воздухе. Топор ударил в мой бок. Он вошел глубоко. Я помню боль, яркую как звезда и холодную как лед. Я истекал кровью, красная жидкость бежала по красному доспеху, по золоту, сочилась на землю. Я поднял глаза, когда воин выдернул свой топор. С лезвия капала кровь. Она блестела на солнце, багровая на фоне синего неба. Тогда я свалил его, я стрелял в него, пока он не превратился в разбитый доспех и куски мяса. Я убил его, прежде чем смерть смогла забрать меня. Я помню, что чувствовал в этот момент гнев и удовольствие, но не знаю почему.

Воспоминание исчезает. Я снова один. У меня есть форма. Она человеческая, но я — пуст. Я всего лишь очертания. У меня есть руки, но я не могу прикоснуться. У меня нет рта, но я кричу с тех пор, как началось мое падение. Я хочу дышать, но не могу. Я не могу вспомнить, как это делать; только то, как тонуть в бездне, тонуть, не опускаясь на дно.

Время идет. Я чувствую его ход, подобный ветру, хоронящему в песке статую.

Когда-то у меня было имя. Оно — эхо, исчезающее, но не полностью, всегда за пределами слышимости. Когда-то я был плотью, но она исчезла.

+Гелио Исидор+

Голос приходит ко мне из черной ночи. Я знаю это имя, но не помню почему.

Я помню огонь. Он был абсолютно белым, цвета ядра солнца. Он грянул с черного неба и преобразовал меня. Я упал на руки и колени. Земля подо мной — красная пыль, цвета ржавчины, цвета высохшей крови. Боль, более жгучая и резкая, чем любая рана, наполнила меня. Я не мог видеть; огонь сначала лишил меня глаз, потом языка, прежде чем я смог закричать. Внутри доспеха вздулись мышцы, давя на металл. Огонь горит во мне, покрывая волдырями мою кожу. Я чувствовал, как на моем теле открываются рты, тысячи ртов с острыми зубами, каждый бормочет мольбу остановить боль. Огонь прошелся по моему телу, как руки сквозь жидкую глину. Я задыхался, словно утопая в песке. Ядовитое прикосновение паники сожгло мою плоть. Я не мог дышать. Я не мог двигаться.

Все остановилось. Словно бритвой провели по памяти, жесткой линией отделили меня от всего, что было раньше.

Я ничего не чувствовал.

Я медленно встал, прах сыпется из моего доспеха. Я начинаю идти, один медленный шаг за раз. Густой туман окутывает мир. Рядом со мной двигаются другие призраки. Они неуклюжи, как ожившие статуи. Где-то вдалеке я вижу группу фигур. Золотой свет очерчивает их формы. Они стоят, словно ожидая. Я иду к ним, к свету. Я не могу вспомнить свое имя.

Воспоминание разрушается, и я медленно вращаюсь сквозь пустую тьму.

+Гелио Исидор+ Это призрачный голос, кричащий из тьмы.

Я вижу свет. Он далекий, как луна, мерцающая из-под волн. Свет становится ярче и ближе. Я поднимаюсь из тьмы. Невидимые руки тянут меня. Я чувствую пальцы, сжимающие плоть, которой у меня нет. Я пытаюсь остановиться. Я не могу. Свет становится все ярче и ярче; это солнце, от которого я не могу отвернуться.

+Гелио Исидор+ снова говорит призрачный голос. Я тону, но не могу дышать. Я стучу руками. Холодный металл обездвиживает меня. Я — вихрь праха, грохочущий в металлической коже.

+Гелио Исидор+ говорит голос, который оказывается мыслью.

Я знаю это имя.

+Гелио Исидор+

Это мое имя.

Я вижу.

Мир — движение, и огонь, и рев далеких звуков. Я стою на поле брани из прыгающего огня и тающего снега. Рядом со мной фигура человека. Он носит доспех синевы пустынного неба, а его шлем поднимается в лазурно-золотой гребень. Вокруг него трепещется шелковая мантия, хотя ветра нет. Он сияет золотым светом, наполняющим мои глаза. Он более реален, чем все остальное, что я вижу. Это его голос звал меня из моего сна; я знаю это, но не знаю почему. Он поворачивается и указывает. Я шагаю вперед. В моих руках оружие. Я вижу воина в доспехах, идущего к нам. Его доспех сер, как штормовые облака. Я стреляю. Синие следы пламени находят серого воина, и он опускается на колени, после чего загорается. Я иду вперед, рассматривая мир вокруг меня. Рядом со мной наступают другие воины в синих доспехах; мы двигаемся как один.

Ко мне движутся серые воины. Они высоки, но сутулятся из-за спешки. Я вижу топоры, мечи, и серый доспех, раскрашенный неровными узорами ярких цветов. Я вижу черные зрачки в расширенных желтых глазах. Они кричат на ходу. Я слышу их. Я понимаю их. Они кричат о мести.

Удар поражает мое плечо. Он разрезает металл доспеха, обнажая черную пустоту внутри. Я ничего не чувствую. Разрез светится; он порождает зеленых светлячков, а затем смыкается, как закрытый рот. Я поворачиваю голову. Я вижу воина, который отводит меч от другого удара. Его лицо неприкрыто, а борода влажная и красная от крови. По лицу тянется разрез от виска к щеке. Я вижу белую кость в открытых краях раны. Он в шаге от меня. Я не знаю, как он подошел так близко.

Я стреляю. Мое оружие наведено вниз, и снаряды отрывают ноги воина в пламени, которое пылает даже после его падения. Его плоть начинает гореть внутри доспеха.

Я делаю шаг вперед, ступая сквозь пламя. Я останавливаюсь. Воспоминания кружатся в темноте внутри моей кожи, скрипя как песок о бронзу. Я смотрю, как горит серый воин, как становится пеплом, становится прахом. Я знаю, это должно что-то значить, но в моей памяти только пустота, которая заглушает все остальное. Я — очертания, сохранившиеся во сне о падении, и этот момент ничего не значит.

Дурной глаз

Дэвид Эннендейл

Переводчик: AlexMustaeff

Глаза у Беккета были беспокойные, и это мне не нравилось. Нас обучали в Схоле Прогениум выявлять ранние признаки изменений в политике и нарушений служебных обязанностей. Это предполагало наличие способности читать язык тела и понимать все его нюансы. Ханс Беккет не был предателем, и он не был трусом. Но время, проведенное в заключении, сломало его, физически и морально, так же как пески Голгофы разрушали металл и плоть наших войск.

Я наблюдал за Хансом уже несколько смен. Не могу сказать, сколько это в днях. Понятие времени, как последовательности моментов, наступающих из бесконечного потенциала будущего, чтобы стать достаточно ясным и определенным прошлым, было роскошью, которой были лишены рабы на космическом скитальце Гхазгкулла Маг Урук Трака. У нас был лишь мучительный крик вечного настоящего. Существовал лишь труд, кнут, агония, смерть. Раньше я пытался высчитать продолжительность смен, но орки делали все эти попытки напрасными. Они просто заставляли нас работать до тех пор, пока количество обмороков от истощения не становилось чрезмерным. Тогда орки загоняли тех из нас, кто еще был жив, обратно в клетки. В них мы спали — и это было лучшее, на что мы могли рассчитывать, ожидая мучительного бодрствования.

Беккет и я перевозили трофеи. Это был всевозможный хлам, собираемый с кораблей, которые вместе с центральным астероидом составляли скитальца. Мы тащили тяжелые, неповоротливые тележки со всяким барахлом на большой склад, где нелепые орочьи подобия технопровидцев разбирали эту рухлядь. Мы тянули тележки за цепи, но сами прикованы к ним не были. Орки не беспокоились. Куда мы можем пойти? И что за развлечение избивать до смерти отставших, если таковых не было?

Глаза Беккета бегали туда-сюда, словно у неисправного боевого сервитора, ищущего цели. Ханс неосознанно искал повод наброситься на врага, полагая, что этим совершит акт гнева и благородства, но он ошибался. Спонтанный мятеж в этом ужасном месте был бы актом отчаяния. И результат будет лишь один.

Я хотел не этого. Из людей, прилетевших со мной на Голгофу, в живых осталось лишь немного. И наше задание не закончено. Трака всё еще жив.

Беккет находился в нескольких метрах передо мной. Он из последних сил тащил свою тележку, это было видно по его сильно напряженной спине. Он был на грани. Я попробовал подобраться поближе. Это оказалось трудно. У меня была лишь одна рука, чтобы тянуть свою цепь. Моя боевая клешня давно пропала, став трофеем Трака. И я уже не молод. Тем не менее, я сумел подобраться на расстояние двух метров к нему и рискнул заговорить.

— Рядовой Беккет.

— Комиссар?

Я привлек его внимание, но тут идущий впереди человек споткнулся. Это был еще один гвардеец, в одетых на нем тряпках угадывалась мордианская униформа. Не думаю, что он был с нами на Голгофе. Судя по его виду, он здесь уже очень долго. Тем не менее, он не упал и не выпустил из рук цепь. Он просто споткнулся. Но этого хватило стоящему рядом орку-охраннику. Зеленокожий взревел и набросился на него с кнутом. Этот кнут представлял собой длинный гибкий металлический кабель, усеянный острыми лезвиями. Он захлестнулся вокруг шеи мордианца. Орк с силой дернул. Кольца кабеля натянулись, сжимаясь и разрывая плоть. Голова человека отлетела. Орк снова взревел, на этот раз радостно.

В тележке Беккета лежал тяжелый обрубок трубы. Я видел, что Ханс смотрел на него и раньше. Теперь он схватил его, бросив цепь на землю.

— Беккет, нет!

Но тот уже набросился на орка, врезав трубой по голове монстра. Тот в ответ одним ударом свалил Беккета. Шипы наручей порвали ему щеку, и я услышал хруст сломанного носа. Орк наступил железным ботинком на грудь ошеломленному гвардейцу. Убрав кнут, зеленокожий достал огромный топор, висевший на поясе и занес его для удара. Глупые глазки с негодованием смотрели из-под густых бровей на Беккета.

Я шагнул вперед и пристально взглянул в глаза орка.

— Нет, — сказал я, но на этот раз охраннику, ледяным тоном и на орочьем. Я чувствовал отвращение, пользуясь этим грязным языком, но это удивило охранника. Орк засомневался.

Я выдерживал взгляд орочьих глазок своим единственным. Я смотрел на него снизу вверх, немного опустив голову так, чтобы в моей пустой глазнице было больше теней, больше тайны. Я был немолодым, одноглазым, одноруким человеком, попавшимся на глаза орку. Я должен был быть уже мертв, вокруг должны быть раскиданы мои внутренности. Но я был Ярикком, и у меня был дурной глаз. Я убивал орков взглядом. Скотина передо мной знал это. И сейчас именно это я и делал. Поскольку жизнь Беккета висела на волоске, я направил в свой глаз всю свою веру в Императора и всё свою ненависть к оркам кристальным, несокрушимым убеждением в гибели зеленокожего. Я был тем, кем они меня считали.

Топор дрогнул. Орк отвел взгляд от моего глаза и опасной пустоты глазницы, неуверенно огляделся. Что-то привлекло его внимание на высоких мостиках, скрытых во тьме над головой. Он, отпихнув ногой Беккета и дав ему пинка под зад, побежал вниз мимо рабов, рыча себе под нос.

Пока я помогал Беккету подняться, основание шеи начало покалывать. Я вгляделся в окружающие нас тени. Я почувствовал присутствие чего-то огромного. Он затаился где-то наверху. Орк. Трака.

Я не мог видеть его, но надеялся, что он видел взгляд моего глаза.