Каменный пояс, 1978

— Ну так содействуй.

— Ладно, пройдусь рукой мастера, — Козелков уселся к столу, разложил листочки, прочитал, закачал головой. — Детский лепет. Установка Захара Петровича такая: ярко и возвышенно сказать про успехи колхоза. Далее ставим ряд проблемных вопросов. Шефам напоминаем, чтобы новый коровник быстрее строили. Это же форменное безобразие, откровенно выражаясь! С прошлого года голые стены стоят. Затем переходим к механизации животноводческого труда. Далее говорим о повышении качества продукции и обращаемся с призывом… А то начала — расскажу, как я работаю…

— Пускай Кузин сам говорит про коровник, — Наташа передернула плечами.

— Не Кузин, а ты скажешь… Председатели всегда что-нибудь просят, ноль на них внимания. А ты наш маяк, знамя, так сказать. Прислушаются и примут меры. Как выражается Захар Петрович, это большая стратегия… Впрочем, мы на эту тему еще поговорим, а сейчас быстренько собирайся. Там из телевидения снимать приехали.

— Правда? — испугалась и обрадовалась Наташа.

— Корысти нету врать..

— Я сейчас, я быстро! — засуетилась Наташа и побежала одеваться.

— Испортили девчонку, — заворчала Мария Павловна. — Наталья, не ходи!

— Нет уж, пойду! — Наташа была в лихом приподнятом настроении. Крутнувшись у зеркала, она накинула пальто и убежала. Следом подался и Козелков.

Мария Павловна заплакала. И плача, сама же себя успокаивала:

— Может, зря я… Может, оно так и надо по нонешним временам…

Мокрый угол

Не очень-то расстарался Кузин для звена Журавлева. На заседании правления, когда обсуждали план посевной, Захар Петрович стал доказывать, что настоящую проверку и трудовую закалку молодые механизаторы могут получить только на полях Мокрого угла.

Здравая мысль в его рассуждении имелась. Мокрый угол — это несколько полей в окружении осинников и таловых зарослей. Получится у Журавлева по задумке — честь ему и хвала, а напортачит, то невелик колхозу урон. Даже в самые добрые годы хлеба из Мокрого угла брали мало, да и откуда ему взяться на бросовой земле, изъеденной солонцами. Зябь тут всегда пахалась в последний черед, сеяли тоже кое-как, скорее ради плана и отчета.

— Так что кроме Мокрого угла ничем я рисковать не могу, — заключил Захар Петрович.

— Поня-атно! — протянул Иван Михайлович. — Очень даже понятно, дорогой Захар мой Петрович. Значит, чего нам негоже, то на тебе, боже? Трус ты, Захар, крупный!

— Выбирай выражения, — ответил Кузин. Когда же Иван Михайлович ударился в крик, Кузин показал, какая у него на ругань глотка зычная. Отстоял свое.

Иван Михайлович был в сильнейшей обиде, но пришлось согласиться и на Мокрый угол, иначе хана бы звену. Успокаивая его, Сергей сбивчиво заговорил, что на будущий год, конечно, надо будет сделать как полагается, а пока и так можно.

— Ты вот что, любезный, — ответил ему Журавлев. — Ты, елки зеленые, не уговаривай меня и посулы не обещай. Ты ж агроном и радоваться должен, что есть теперь у Мокрого угла хозяева.

Давно уже вышли из моды полевые станы с обязательным вагончиком, столом на козлах и большим чугунным котлом. Но Иван Михайлович все ж подлатал старую будку и уволок ее трактором к своим полям. Рассудил так: мало ли что стара будка, а крыша над головой на случай непогоды есть. Да и уютнее с нею, настрой дает она соответственный.

Место для табора Журавлев выбрал у холодного родника, что денно и нощно журчит и питает влагой ближние и дальние болотины. По давней традиции, как еще в МТС делали, он приколотил к углу будки красный флажок и этим объявил о начале полевых работ.

Потом стал перед ребятами — строгий и торжественный, одернул пиджачишко, прокашлялся.

— Вот, елки зеленые, и дождались мы весны. Теперь давайте стараться изо всех сил и подсоблять друг дружке. Теперь мы полный ответ держим за весь Мокрый угол и за хлеб, который тут вырастим. Хозяевами здесь мы поставлены и давайте, елки зеленые, по-хозяйски. По полной совести, проще говоря.

А ребята стоят, переминаются с ноги на ногу. Федор Коровин равнодушно-спокоен, будто нет ему никакого дела до всего здесь происходящего. Антон Бурин ухмыляется и всем своим видом показывает, что все сказанное Журавлевым ему давным-давно известно, а слушает он только ради простого приличия. Андрюшка Журавлев неизвестно от чего стесняется и мнет в руках видавшую виды шапку. Сашка Порогин готовится сказать что-то смешное и сам заранее усмехается. Витька Кочетов и Валерка Усачев о чем-то шушукаются, а Пашка Ившин тоскливо смотрит куда-то в сторону.

«Ладно, ладно, — решает про себя Журавлев. — Не очень-то, вижу, глянутся вам мои слова, но я-то лучше вас всех знаю, сколько потов с нас прольется здесь, прежде чем поднимется хлеб».

Ничего больше не сказав, он закурил и пошел к вагончику, старательно обходя кустики подснежников. Готовясь к короткому времени роста, цветения и созревания, природа посылает вперед вот этих гонцов-разведчиков. Они мужественно несут короткую, но нелегкую свою службу…

— Ну что, детсад? — деловито предложил Антон. — Споем для начала хором какую-нибудь песенку. Надо же как-то отметить столь торжественный момент. А, ребятки?

Ему никто не ответил.

Ни Иван Михайлович, ни ребята не предполагали, сколь многотрудной будет эта посевная. Ясные солнечные дни вдруг сменились недельным ненастьем. Как зимой, низко пошли серые тучи, рассеивая то мокрый снег, то ледяной крепости дождь. Потом опять потеплело. Пашня быстро подернулась коркой, изрезанной трещинами.

Решено было немедля начинать боронование. В своем звене Журавлев поставил на эту работу три агрегата в две смены. Зачин сделать выпало ему, Андрюшке и Пашке.

Пока Иван Михайлович ходил по пахоте, тут и там ковыряя землю носком сапога, ребята стояли у тракторов в напряжении, словно сейчас должно произойти нечто необыкновенное. У Андрея шапка набекрень, глаза блестят. Пашка, напротив, насуплен и, кажется, испуган. Парень достаточно наслышан о том, что урожай всецело находится в руках сельского механизатора. Об этом твердит радио, об этом пишут газеты, об этом по много раз на дню упоминает Журавлев. Но вот подошел Пашка вплотную к этой самой ответственности и боязно ему: а вдруг да оплошает он где, сделает не так, как полагается по древней хлеборобской науке. Эта боязливость сейчас проступает на скуластом конопатом Пашкином лице, она в темных глазах, прикрытых густым пухом бровей, в плотно сжатых губах…

Сложный человек маленький Пашка Ившин. Тяжко дается ему перелом от безотцовского детства к взрослости. Однажды прошлой осенью пришел к ним в дом Журавлев и без всякого зачина сказал, что надо ехать Пашке на курсы трактористов. Мать неизвестно отчего заревела. Волчонком глядел Пашка на Журавлева — уже готовый к бунту, к непослушанию. Но вот Иван Михайлович подошел к нему и погладил вихры теплой ладошкой. Не выдержал Пашка, выскочил вон из избы!.. Когда кончилась учеба, Журавлев пришел опять — теперь уже с приглашением в звено. «Не буду я с тобой работать!» — закричал тогда Пашка, сам не зная почему. «Будешь, Павел, будешь, — ответил Журавлев. — Нам с тобой, Павел, хлеб растить и людей этим хлебом кормить. А ты брыкаешься». И опять потрепал Пашку шершавой широкой ладонью. Пашка съежился, втянул голову в плечи и боялся поднять глаза. Если бы поднял, то мог бы зареветь…

Иван Михайлович вернулся, отер сапоги пучком жухлой прошлогодней травы. Весело глянул на ребят.

— Ну, двинулись, елки зеленые… За боронами поглядывайте. У тракториста голова на шарнирах должна быть. Вперед, назад, влево, вправо. Все примечай.

Он легко вскочил на гусеницу, влез в кабину, включил скорость. Сцепки борон запрыгали по бороздам, на серый фон подсохшей пахоты лег широкий черный след…

А на другой день, спрямляя дорогу, Андрюшка вперся в болото, еле двумя тракторами выдернули. Иван Михайлович — ругаться сразу:

— Спал, что ли? Вот работничек, елки зеленые! Ну чего загундел, чего? Вытри слезы, а то увидит кто.

Пока с Андрюшкой воевал, Пашка заглушил трактор и постропалил домой. Иван Михайлович на мотоцикле кинулся догонять, у самой деревни перехватил. Привез назад соколика, отправил в будку отдыхать. С час прошло — бежит к нему Пашка и просит никому не говорить, что не хватило у него силы на полную смену.

Через два дня Антон и Витька в ночную смену не вышли. Именины праздновали. Федор, не дождавшись сменщика, посидел в будке, покурил, смолотил горбушку с родниковой водой и опять пошел к трактору. Иван Михайлович тоже остался.

Антон прибежал на заре. Виноват, прости… Иван Михайлович молчал и делал вид, что с таким паршивым человеком ему и разговаривать тошно. Антон ходил вокруг, в глаза заглядывал.

— Что, елки зеленые, нагулялся? — наконец-то заговорил с ним Журавлев. — Какая ж вера тебе после этого? Мы ж с тобой теперь не сами по себе, а коллектив. Ты хоть понимаешь, что это такое? Нет, ты все понимаешь, все знаешь… Это дурь из тебя прет! Значит, пускай все будут за тебя, а ты — ни за кого. Так, елки зеленые?

Молчит Антон, в землю глядит.

Витьку мать утром привела. Я не я, герой да и только.

Антон, вину заглаживая, сделал две нормы. Обозлился парень. На себя, на Журавлева, на всех… Еще зимой, прослышав, что Журавлев организует какую-то бригаду, Кондрат Федотович, отец Антона, однажды поздно вечером пришел к Журавлеву. «Иван Михайлович, ты уж не выдавай меня, — говорил Кондрат. — Жизни я уж не рад с ним. До армии терпел, думал, армия на путь направит, а все одно — каким был, таким вернулся. Захочет — гору своротит, а не захочет — хоть ты сдохни, а пальцем не шевельнет. Водку попивать начал, гитару завел. В меня, дурака, удался, вылитый…»

Все в точности получается. Захотел работать — погонять не надо. За смену ни одного перекура не сделал, а две нормы выдал. Не успел Иван Михайлович похвалить Антона, а Валерка тут как тут:

— Ты, дядя Ваня, лучше глянул бы на качество антоновой работенки. Огрех на огрехе и огрехом погоняет.

— Ах ты, нечистая сила! — тут же завелся Журавлев и бегом на тот клин, где Антон боронил. Ничего, все ладно сделано. Но пока, чертыхаясь, вернулся к будке, у Витьки и Антона по синяку возникло. Это Федор на свой манер объяснил им, что такое трудовая дисциплина.

А потом Антон и Сашка вдруг засобирались в Сибирь ехать…

Последний день сева

Худо ли, бедно ли, а дело шло. Сперва кормовые посеяли, потом взялись за пшеницу. Но тут опять подули северные ветры, нагнали сумрачных туч. Так продолжалось дней пять. Пролившись холодным дождем, тучи рассеялись, и солнце, как бы заглаживая свою вину, засияло жарко и ярко.

В первых числах мая незасеянным оставалось последнее поле — Заячий лог. Большое поле, низинное. По утрянке Журавлев из конца в конец прошел его, намотав на сапоги по пуду грязи.

— Сыро, елки зеленые, — объявил он, вернувшись. — Ногу земля не держит. Дуй-ка, Валерий, за агрономом, а мы покуда передых небольшой сделаем.

Валерка завел мотоцикл и умчался искать Сергея. Иван Михайлович покурил на порожках будки и прилег на широкие нары вздремнуть. Сморил его многодневный недосып.

— Лафа, ребята! — обрадовался Антон. — Выставим против сил природы наше умение забивать «козла».

Он на цыпочках сходил в будку и вынес домино. Играть сели у большого железного ящика, заменяющего стол. Федор от домино отказался, нашел себе другое заделье — резать узор на гладком таловом прутике.

— Хорошая будет палочка для битья непослушных мальчиков, — между прочим заметил Антон и начал вести счет: — Четыре — три… Три — пять… А этот дупель откуда взялся? Ишь, какой глазастый! Прижмем-ка его пустышкой.

Хоть азартны слова Антона, но костяшки домино он выставляет осторожно, без стука. Боится разбудить Журавлева: тот живо найдет всем заделье.

— Как другим, не знаю, а мне остановочки эти не нравятся, — скорбно заметил Сашка Порогин. Это длинновязый парень с давно нестриженными вихрами. Упрямый, злой до работы, если она по душе, но тяжел на подъем — без настроения. В прошлом году по всему выходило Сашке быть студентом института. Но пока он сдавал экзамены, дома меж родителями случился крупный скандал с разводом. Отец покидал в чемодан кое-какое барахлишко, хлопнул дверью и пропал в неизвестном направлении, оставив, кроме Сашки, еще тройку малышни. Пришлось Сашке воротиться в Журавли, чтобы стать во главе осиротевшего семейства. Осень и ползимы развозил корма по фермам, а там Иван Михайлович приспел со своим звеном. Сперва Сашка отделывался шуточками-прибауточками, но стоило Антону согласиться, как и он потянулся туда же.

— И долго это будет продолжаться? — ноет теперь Сашка.

— Ничего, пара дней и конец, — успокоил его Антон. — Мы уедем к северным оленям, прощевайте, наши Журавли.

— Ну, засуетились, — благодушно тянет Федор. Его крупное круглое лицо выражает полнейшее равнодушие ко всему белому свету. — То-то радости по Сибири будет, — продолжил Федор после долгой паузы. — Антон и Сашка приехали.

— Ничего, еще посмотрим, кому какая радость, — хорохорится Антон. — Вот засеваем последний гектар… Для любопытных и недоверчивых могу прочитать свежее братухино письмо. — Антон добыл из кармана замызганный мятый конверт. — Всем полезно знать, какие дела творятся в якутской дальней стороне… Значит, здравствуй, Антон, пишут тебе твой братан Николай и жена его Полина, а также сын наш Васька… Дальше идут дела семейные, а главное вот что: «Ты, спрашиваешь, Антон, какая тут жизнь и работа какая? В общем, ничего, хотя сам знаешь, как приходится нашему брату, шоферу, на здешних дорогах. Запросто так никто нигде пять сотен в месяц платить не будет. Если же надумал серьезно, то приезжай».

— От себя не уедешь, — опять тянет Федор. — Чем тут плохо?

— Сравнил! — Антон даже обиделся. — Большая голова у тебя, Федька, а понять не можешь.

— Где уж нам! — ухмыльнулся Федор.

— Последний гектар ждете? — у Андрюшки, как у отца, глаза делаются узенькими щелочками. — А убирать кто будет? Предатели вы!

— Ну ты, малявка! — Антон нахлобучил Андрюшке шапку на глаза. — Откуда мы знали, что так получится. Раньше и в мыслях не было.

— Постойте-ка! — оживился Пашка. — Это кто такой по полосе чешет? Бабка Марфа к нам в гости!

Точно, Марфа Егоровна. В старой фуфайке, в сапожищах, голова шалью укутана. Она кой-как одолела вязкую пахоту.

— Эка страсть, ей-бо! — пронзительно заговорила Марфа Егоровна, еще не дойдя до табора. — Какие ж тут дрова, скажи на милость! Господне наказанье с такой дорогой.

— Здравия желаем! — Антон бойко подскочил к Марфе Егоровне и раскланялся. — Какой ветер занес тебя, бабка? Или к нам на заработки? Смотри, не прогадай.

— Сам без гроша, а пятак сулишь, — зачастила Марфа Егоровна и принялась деловито сбивать грязь с сапог. — Сушняку насобирала, а телега возьми и застрянь в логу. Ей-бо! Чисто наказанье! Подсобите, ребятушки, телегу выпростать.

Ребятушки переглянулись, перемигнулись.

— Трудное это дело, — отозвался Сашка. — Если бы бутылку за спасение…

— Все бутылку ему, косматому! Чисто пьяницы кругом, ей-бо!

— На свои пьем, — подзадорил ее Андрюшка.

— И он туда же! — Марфа Егоровна была уже по правде возмущена. — Вот народ! Гвоздя без рюмки не забьют!

Говорила Марфа Егоровна столь громко, что Журавлев враз проснулся. Вышел из будки, строго глянул на веселую компанию.:

— Шуму от вас — на семь верст, — сказал он. — Пошли, Егоровна, пособлю твоему горю.

— Вот спасибочка! — обрадовалась старуха. — Рядом с дураками завсегда умный найдется.

Марфа Егоровна и Журавлев пошли лесом, обходя пахоту. Иван Михайлович шаг, она два шага.

— Счастливо! — крикнул им вслед Антон. — Чей ход, ребята?

— Да ладно тебе, — Сашка поднялся. — Пойду-ка и я спасать телегу… Ты как, Федька?

— Можно. Разомнем косточки, — потянулся тот.

— Тоже счастливо, — проводил их Антон. — Пашка, чего головой завертел? Ходи.

— Пойду… Два — четыре…

— Четыре — пусто, — продолжил Андрюшка.

— Четыре — пусто, четыре — пусто, — забормотал Антон. — Если на то пошло, мы сделаем «рыбу». Теперь, Андрей Иванович, покажи нам, как козел прыгает, как он кричит.

Андрюшка встал на четвереньки и пошел вокруг ящика.

— Так, так! — приговаривает довольный Антон. — Теперь послушаем, как наш козлик кричит.

— Бе-е! — заорал Андрюшка, но Антону показалось, что недостаточно громко и нежалостливо.

— Еще разок, — приказал он.

Но тут из-за леса выпрыгнул председательский «газик». Следом мчал на мотоцикле испуганный Валерка.

Когда Валерка явился в контору и сказал, что Иван Михайлович зовет на совет агронома, Кузин как раз докладывал по телефону в район, что после обеда посевной конец, уложились в хороший срок и добились отменного качества, благодаря четкой организации работ и эффективному использованию посевной техники. Выслушав журавлевского посланца, Захар Петрович рассердился не на шутку. Прихватив Сергея, сам помчался наводить порядок.

— Это что за представление?! — спросил Захар Петрович. — Почему сеялки стоят? Журавлев где?

— Марфу Егоровну спасать пошли, — пояснил Антон. — Телега у нее в логу застряла. Из-за грязи и мы стоим.

— Нет, ты только полюбуйся на них! — Кузин обернулся к агроному за поддержкой. — Вот у кого голова за посевную не болит.

— Извиняюсь, а у кого же болит? — спросил Андрюшка.

— У меня! Вот это место, — Кузин похлопал себя по загривку.

— При больной голове надо принимать анальгин, — посоветовал Андрюшка. — У нас есть в аптечке. Свежий еще.