Каменный пояс, 1978

       Голубая синица

       Детских радостных дней.

АЛЕКСАНДР КУТЕПОВ

ЖУРАВЛИ

Повесть

Командировка

Где-то после обеда позвонил редактор и сказал свое всегдашнее короткое «Зайди».

— Есть любопытная тема, — встретил он меня. — Надо поехать в Петровский район и расследовать одно дело. Интересное, но несколько странное, — он взял со стола несколько листов и сунул мне в руки. — Вот, возьми. Вчитайся внимательно. В глубину проникни…

К себе я возвращаюсь по узкому и длинному коридору. Моя комната угловая, маленькая, но зато окно выходит во двор, тихо. Сажусь к столу, долго и старательно раскуриваю сигарету, беру приколотую к письму вырезку из петровской районной газеты. Небольшая заметка в рамке, набранная полужирным петитом. Крупный заголовок: «Подвиг тракториста Журавлева».

«21 августа, — читаю заметку, — от неосторожного обращения с огнем возник пожар в сосновых посадках. Пламя быстро перекинулось на сухие пшеничные валки. Молодые механизаторы, работавшие здесь, растерялись. Трудно представить, что случилось бы, не прояви находчивости звеньевой Иван Михайлович Журавлев. Быстро оценив обстановку, он начал опахивать охваченный огнем край поля. Трактор загорелся, в любую секунду мог взорваться топливный бак, но Журавлев не думал об этом. Стиснув горячие рычаги, задыхаясь в дыму, он продолжал необыкновенную пахоту. Хлеб на площади 165 гектаров был спасен. Механизатора доставили в районную больницу. Врачи принимают все меры, чтобы спасти ему жизнь.»

Под заметкой подпись: З. Кузин, председатель колхоза «Труд».

А вот само письмо.

«Дорогая редакция газеты. Пишут вам механизаторы колхоза «Труд», где случился пожар на поле Заячий лог. Журавлев Иван Михайлович умер. Его похоронили на прошлой неделе. Умер потому, что совершилось преступление, а не какое-то неосторожное обращение с огнем неизвестно кого, но с намеком на нас. Посадку по пьяному делу запалил Козелков Григорий, а главным виновником смерти Журавлева Ивана Михайловича надо считать председателя колхоза Кузина, которому наш Заячий лог был костью поперек горла, а выращенный тут высокий урожай пшеницы разоблачал бестолковость Кузина, его самоволие и погоню за передовыми местами в районе. Мы просим установить справедливость и сказать в газете, что Журавлев Иван Михайлович был и остался героем. А то тут тихомолкой пошли всякие разговоры вроде того, что пожар можно было потушить без риска для жизни. Кому-то интересно замять это дело и не дать ему огласки. Председателя колхоза Кузина и его дружка и подхалима Козелкова Григория надо судить по самой строгой статье за этот пожар и за смерть Журавлева Ивана Михайловича».

Вечером я собираюсь в дорогу. На душе муторно и тоскливо: придется ходить по следам смерти, расспрашивать людей, еще оглушенных горем. Но надо…

Приехав в Петровское, сразу иду к секретарю райкома партии Волошину. Николай Мефодьевич встретил меня радушно, но едва называю причину прихода, как он мрачнеет.

— Не знаю, — тихо и медленно заговорил он, — не знаю, что еще можно извлечь из этой истории.

— Истицу, — уточняю я. — Это не только мое желание.

Подаю Волошину письмо и, пока он читает, пытаюсь угадать, что теперь он скажет. Или — что сам не разобрался в этой истории, или — о принятых мерах.

— Ну, это они зря! — говорит наконец Волошин. — Зря так на Кузина. В его преступность я не верю… А что касается смелости и находчивости Журавлева, то этого никто не отрицает. Но шуметь про его геройство мы не стали. Причин тут несколько. Первая из них заключается в том, что Журавлев немало крови попортил Кузину, нагнетал нервозную обстановку в колхозе. Характерец, должен заметить, у покойного был… Другая причина заключается в том, что исключительно по вине Журавлева ушла с фермы его дочь, лучшая доярка района. Для нас это тоже большая потеря… Далее. В работе с молодежью он допускал вольности в организации соревнования, всякие там испытания на храбрость, чуть ли не коммуну ввел в звене и тому подобное.

— Тогда у меня сразу вопрос, — говорю Волошину. — Раньше вы наказывали Журавлева? За все эти провинности?

— Формально он был прав, — вздыхает Николай Мефодьевич.

— То есть?

— Ну, как вам сказать… Теоретически был прав. Без учета сложностей и проблем, которые ставит нам практика. В результате что получалось? Он с Кузиным маялся, Кузин — с ним, а мы — с тем и другим… Кстати, такое же письмо поступило и к районному прокурору. Заходил он вчера, спрашивал… А чего спрашивать. Есть порядок, есть закон.

Нет, думаю себе, мой редактор не оговорился, сказав про расследование…

— Лет с десяток после войны председателем колхоза был Журавлев, а Захар клубом заведовал, — начал рассказывать Николай Мефодьевич. — Чуть ли не силком Иван проводил Кузина учиться в сельхозинститут и очень гордился, что будет в колхозе свой специалист. «Дождусь Захара, — планировал Журавлев, — передам ему колхозное управление, а сам в пристяжные пойду, помогать стану». Но Захар наотрез отказался ехать в деревню, пристроился в райцентре. Какое-то время спустя приехал Захар уполномоченным на отчетное собрание. Подбили итог: урожай плох, скота мало, трудодень беднее некуда и все прочее. Не Журавлев тому виной был. Только-только сельское хозяйство подниматься стало. Но Кузин, выступая на том собрании, увлекся без меры и приписал Журавлеву все колхозные изъяны. Тогда поднялся Иван и огорошил представителя района. «Правильно, — сказал он, — подмечены мои недостатки, никудышный из меня председатель. Был плугарем, потом трактористом, потом два года на войне. Предлагаю, — сказал Иван, — избрать председателем колхоза знатока сельского дела и нашего земляка Кузина Захара Петровича». Заюлил тут Захар, заотнекивался, да где там! Довольные таким поворотом дела колхозники дружно проголосовали, и стал Кузин председателем. Крепко обиделся он на Журавлева за испорченную карьеру, как он говорил… Вон откуда ниточка тянулась, тонкая, а не рвалась…

Заключил свой разговор Волошин намеком, что я окажу большую помощь райкому, если сумею разобраться в событиях, которые случились в деревне Журавли.

Николай Мефодьевич провожает меня до двери, предлагает сейчас же распорядиться, чтобы меня отвезли в деревню.

— Нет, — говорю ему, — сейчас не поеду. Надо по старой дружбе к редактору газеты заглянуть.

…Встречи с Павлушей Зайцевым у нас всегда одинаковые. Месяц не виделись, год ли, все равно посмотрит несколько удивленно и протянет разочарованно: «А, это ты? На что жалуешься?»

И теперь Зайцев поднял низко склоненную над столом голову, тычком указательного пальца поправил очки, сказал:

— А, это ты! Заходи… На что жалуешься?

Рассказываю, какая нужда привела меня в район.

— На сколько дней командировка? — спросил Павел.

— Редактор отвалил целую неделю. Если не управлюсь, можно еще три дня прихватить.

— Тогда не спеши, — назидательно сказал Павел. — Это, наверное, тот случай, когда нашему брату ни в коем случае нельзя торопиться… Пожар в Журавлях еще зимой начался. Видел, как торф горит? Огня долго нет, прячется, а потом разом вырывается. Так и здесь… Я как-то собирался очерк о Журавлеве сделать. Ездил туда, целую катушку на магнитофон записал.

— Павлуша! — я умоляюще складываю руки. — Ты можешь найти эту запись?

— Чего проще, — Зайцев открыл стол, достал магнитофонную кассету. — Мне тут полосы читать надо, так что пойдем в соседнюю комнату.

Вот о чем был разговор Павла Зайцева и Журавлева:

З а й ц е в. Иван Михайлович, что побудило вас взяться за организацию молодежного звена?

Ж у р а в л е в. Нужда побудила. Мы стареем, елки зеленые, надо смену надежную иметь. Я вот давно приглядываюсь, отчего это наши парни и девчата нос от деревни воротят. На город посматривают. Ну, там театры, кинотеатры и всякие удовольствия — это понятно. Там вроде первый сорт, а мы больше по второму. Обидно ему, молодому, вот и потянулся из деревни. А с другой стороны глянуть, так сами мы, елки зеленые, виноваты. Плохо с молодыми обходимся, ходу не даем. По своей механизаторской части скажу. Вот купили новый трактор. Чтоб молодому дать — ни в жизнь! Ему что поплоше. Ему одни елки зеленые. С комбайнами такая же история. Вот и мыкается он со старьем. Из ремонта в ремонт, из ремонта в ремонт. На любого доведись — плюнешь и пошлешь подальше такую работу.

З а й ц е в. Это действительно плохо. Но почему вы деревенскую жизнь вдруг во второй сорт переводите?

Ж у р а в л е в. Для меня она завсегда первым разрядом шла. А вот ты ему растолкуй! Ты ему докажи! Он того требует, другого, третьего, а у нас нету. Потом будет, а теперь нету. А ему потом не интересно, а счас подавай, покуда молодой он.

З а й ц е в. Тогда еще один вопрос. Почему именно сейчас вы пришли к такому решению — всерьез заняться работой с молодыми механизаторами?

Ж у р а в л е в. Сейчас-не сейчас… Трудно сказать. Цыплята вон скоро проклевываются, да яйца долго под курицей лежат. Так и тут. Года-то уходят, елки зеленые. За полста перевалило мне.

З а й ц е в. Как восприняли ваше предложение?

Ж у р а в л е в. Кто как. Прихожу к Захару. Вот, говорю, надумал я, как в других местах делают, собрать молодых ребят под свое крыло и, сколь ума хватит, поучить их хлеб выращивать. Сперва Захару такой разговор, как клюква неспелая. Скосоротился, елки зеленые, сопеть начал. А потом гляжу: засверкали Захаровы глаза. «Это же почин!» — кричит и чуть не в обнимку ко мне. — Вот ведь какой человек! Вынь да положь ему почин. Ладно, говорю, елки зеленые, пускай будет почин или любимая твоя инициатива. Только давай хорошенько обмозгуем, чтобы попусту не квакнуть и людей не насмешить. Сидим, говорим… Показываю Захару свою прикидку по звену. А у него глаза на лоб и уши нарастопырку. «Нет, нет, нет! Это кого ты насобирал тут? — кричит на меня. — Это что за почин ты с таким народом разовьешь? Нет и опять нет!» Что Федора, говорит, наметил, это хорошо. Еще пяток дельных ребят подберем, технику настроим — и вот вам образцовое звено для развития передового опыта и той же инициативы. Сперва я с ним, елки зеленые, по-доброму, спокойно. Надежный и послушный, говорю, и без меня обойдется. А есть и с ветром в голове. Таких вот и возьму, начну их друг к дружке подгонять, сплачивать, чтоб, елки зеленые, щелей не было. Но Захара нашего на обе лопатки положи, все равно вывернется. Схватил мой список и давай шерстить по одному. Этот лодырь, этот лентяй, этот пьющий, а этот врущий. Мне ж, говорю ему, а не тебе работать с ними, чего взбеленился, елки зеленые? Кончилось тем, что согласился Захар, но в том духе, что ладно, на ремонте техники и с таким составом можно поработать, а дальше он поглядит. Разошлись, как петухи после драки. Иду домой и думаю: «Да за что мне, елки зеленые, такое наказанье выпало, чем провинился я перед миром, что лаюсь на каждом шагу и душу себе изматываю? Захар тому виной или я сам по себе такой?»

З а й ц е в. Что же дальше было?

Ж у р а в л е в. Да все было. На партийном собрании обсуждали. Племяш мой Серега хоть и слабый еще секретарь, а тут поприжал Захара. Другие коммунисты хорошо выступили. А раз такой оборот, Захар наш Петрович тут же без передыху речь сказал. Давай хвалить меня. Теперь, говорит, ни один парень из деревни не уедет, а к нам народ повалит опыт перенимать. Прямо хоть сейчас выскакивай за поскотину гостей встречать. Ну, и я выступал. Не прохожий, говорю, не проезжий я, а всю жизнь свою на колхозную работу положил. Обидно, елки зеленые, всякого сопляка слушать, что ужасно плохо ему в деревне. Вроде стыдно ему, что не в городе он родился, а в наших Журавлях. Вот, говорю, и буду стараться, чтоб не стыдно ему было… Вот так и решилось дело. После Сергей говорит мне: «Возьми-ка в библиотеке книжки про работу с молодежью и по науке все делай, чтоб комар носа не подточил» Пошел. Семь книжек нашлось. Две толстые, остальное мелочь. Насоветовал племянничек! Целую неделю извел на чтение, а чего узнал? Бестолочь я большая, вот чего. Думал, оно по-простецки. Что умею — покажу, растолкую. Смотри и делай так же. А по книжкам получается, что сперва я изучить их должен. Характер там, привычки и прочее, а потом уж подступаться к парню с ласковым словом и большой осторожностью, чтоб не дай бог он не брыкнулся… Зашел к Сергею поговорить. Смеется мой агроном, за бока хватается. — Чего ржешь-то? — спрашиваю. — Тебе смех, а как мне по таким потемкам ходить? Мне ж для начала самое меньшее учительский институт кончать надо… Потом пошел по дворам к своим ребятам, как наука советует. С отцом там, с матерью разговор вел. Чтоб со своей стороны помогали мне.

З а й ц е в. Как вы, Иван Михайлович, видите свою роль в звене?

Ж у р а в л е в. Только никаким не начальником. Упаси боже! Совет там, подсказ с моей стороны. На равных будем. Пускай, елки зеленые, считают, что сами до всего доходят, своим умом…

Зайцев дочитал свои полосы, зашел ко мне.

— Все это хорошо и интересно, — говорю ему, выключая магнитофон, — только легкость смущает. Задумали — сделали. Так ли оно бывает, Павлуша?

— Тебе нужен конфликт? — Павел усмехнулся. — В том-то и беда, что открыто он не проявлялся. Не станет же Кузин отрицать эффективную форму наставничества. Он хитрюга порядочный. Под этот журавлевский почин обобрал нашу «Сельхозтехнику», а ни одной новой машины в звено Журавлева не попало. Дескать, с новой техникой и дурак высокий показатель даст. А молодежь надо воспитывать в трудностях, слаще победа будет.

— Странно, — замечаю я.

— Ничего странного, — поправил Зайцев. — Просто надо хорошо знать Кузина. А я его знаю. Да и Журавлев… На вокзалах встречаются такие мужики, из транзитников. Подсядет, о себе скажет, тебя спросит, спорить начнет. Напоследок даст свой адрес. Дескать, случится быть в наших краях, заходи, посидим, потолкуем… Интересный был человек. Нужный человек.

— Да уж наверное…

— В Журавли сегодня поедешь? — спросил Павел.

— Да, прямо сейчас и поеду, чего ходить кругом да около.

— Потом зайдешь, расскажешь?

— Обязательно…

В Журавли я приехал под вечер. Место широкое, глазу приволье всюду. Если смотреть прямо от въезда, с небольшого бугра, то слева открывается чистое глубокой синевы озеро. За ним — пустота убранных полей. По-над лесом идет длинная улица, она полукружьем припадает к другому озеру — камышистому, с редкими плесами. За этим озером тоже чернь вспаханной земли.

Автобус пропылил большаком до колхозной конторы и устало стих. Со скамейки сорвался приземистый мужчина, подбежал, загодя протянул руку.

— Кузин. Захар Петрович. Волошин звонил. Встречай, говорит, корреспондента… Готов оказать всяческое содействие… А на автобусе зачем? Я бы машину прислал в ночь-полночь. А то вот сижу, томлюсь: то ль по расписанию придет, то ль опоздает… Ничего наша деревня, правда? Или не успели глянуть? Конечно, из автобуса чего увидишь, одно мелькание…

Лицо у Кузина брудастое, коричневое, какое-то тяжелое, уши толстые, коротко стриженные волосы стоят торчком. Пока хлопотал вокруг меня, был простецкий мужик. Но вот взошли мы в контору, в его кабинет, сел он за свой председательский стол — и полнейшая перемена. Строгость и твердость во взгляде, взвешенность в словах, каждая фраза — точно обкатанный водой камень-голыш.

— Как же все-таки это случилось? — спрашиваю Кузина.

— Да вот так и случилось, — он вздохнул, догадавшись, что я спросил про Журавлева. — Заячий лог у обоих у нас в печенках сидел. С него началось, им же и кончилось. Судьба уж видно… Теперь вот думаю: да черт бы с ним, с этим хлебом! Не обеднял бы колхоз, по миру не пошли бы куски собирать. Тот же Иван вдесятеро больше вырастил бы.

— Журавлев мог так подумать? Что-де черт с ним?

— Иван? Ни в жизнь! — уверенно говорит Кузин. — Фанатизма по этой части много в нем было. До смешного. Вот, скажем, работает в поле трактор, случилась поломка. Заменили деталь, а негодную выбросили. Но не дай бог, если Иван увидит такое! Сразу хай на всю деревню подымет. Транжиры! Рубля колхозного не жалеете! Руки пообрывать надо! Стану говорить: «Ну чего ты на стенку лезешь, цена-то той железке два пятака». — «Нет! — кричит. — С пятака начинается, рублем кончается! Нет в колхозе хозяина, нет радетеля!..»

Захар Петрович в лицах изображает эту сцену. Прямо артист.

— Думаете, легко с ним было? Ни с одним человеком в деревне я так не считался. А он не понимал. Не время говорить про это, да из песни слова не выкинешь. Ведь есть же какие-то пределы? Где-то ведь надо было помнить, что я не только Захар Кузин, но еще и председатель, выборное лицо, облеченное доверием… Нет, вы не подумайте, я не жалуюсь, не обиду изливаю…

На этом у нас и кончилась первая беседа. С облегчением вышел Кузин из конторы и повел устраивать меня на постой.

— Что-то новых строений не видно, — замечаю я, разглядывая широкую деревенскую улицу, перепаханную колесами, с глубокими колеями, где стоит черная мутная вода.

— Да, — соглашается Захар Петрович, — почти не строим. Никак не могу убедить журавлевцев. Давно уже говорю: — Давайте новый поселок начинать, по ту сторону озера. Чтоб разом кончить с грязью, кривыми заулками, плетнями вот этими допотопными. Нет, уперлись. А того не могут понять, не вдолбишь, что для колхоза получилась бы еще одна выгода от нового поселка. Ведь как у нас делается? Где вид получше, поновее, привлекательнее — туда всяких гостей возят, показывают, попутно новое развитие хозяйству дают, чтоб еще лучше выглядело. А тут хоть ты сплошь рекорды ставь, а что кроме плетней покажешь?

— Может, не с плетней надо начинать, а с людей? — спрашиваю Кузина. Он сразу остановился, глянул на меня недоуменно-вопросительно.

— Ивановы слова… Нынче я опять подбивал его. Давай, говорю, первым на ту сторону озера. Для примера. Почти задарма домину поставлю, только зачин сделай, прорви мне эту оборону… А он вот про эти плетни. И что начинать надо с человека. Чтобы он плетень на новое место не поволок, не обрастал гнилушками… Будто я без него не знал и не знаю, что всякому делу человек основа, с него начинается, им и кончается. Эту политграмоту я усвоил.

Он остановился у приземистого домика, отворил скрипучую калиточку, без стука толкнулся в дверь.

— Принимай гостя, Марфа. Поживет сколько-то дней.

Сказал, повернулся и ушел.

А с утра я пошел по Журавлям говорить с причастными и непричастными, как советовал мне редактор. Кузин внимательно следит за моими встречами и несколько озадачен тем, что я подробно расспрашиваю его и других, как прошел тот или иной день в этом емком промежутке от зимы до весны и от весны до осени.

Когда кончаются мои дневные хождения, мы сидим с Марфой Егоровной на бревнышке у ворот и я слушаю бесконечную и подробнейшую историю деревни и ее обитателей.

Уже глубокая осень, а вечера теплы. Закат горит долго и тихо, неяркий розовый свет растекается чуть не в полнеба. От этого на земле уютно и покойно. Марфа Егоровна с любопытством, как в новинку, оглядывает деревенскую улицу, сладко прищелкивает языком. Сухое остроносое лицо старухи полно радости и довольства оттого, что прожит еще один день, ладно прожит и кончается хорошо.

Дождавшись звезд, мы уходим в дом. Я сажусь к столу и записываю узнанное и услышанное, пытаюсь понять поступки, мысли, поведение людей, имеющих отношение к происшествию. Перечитываю записи своих бесед и размышлений. Запись первая, вторая, третья…

Испытание славой

Весна в Журавли пришла дружная. С радостным перезвоном ударила с крыш капель. Зашевелились ветки на деревьях. Влажно и жирно заблестели обнаженные бугры. Снег пополз в низины, в тень и лег там серыми грязными ворохами ждать своего последнего часа.

Просторный дом Журавлевых стоит у самого леса. Старая с почерневшей корой береза у ворот когда-то мешала строить дом, но Иван Михайлович умудрился сберечь ее. Когда другие березки, особенно молодняк, спешат окутаться зеленой дымкой, похвалиться перед подругами веселым весенним нарядом, эта долго копит силу, в лист одевается без щегольства, экономно, чтобы каждой веточке соку хватило. Осенью же дольше всех зелена, пока первый мороз не сварит листву.

За столом у окна сидит Наташа, очень похожая на свою мать в молодости. Те же густые брови, те же ямочки на щеках и чуть припухшие губы. Только косы нет. Наташа стрижется коротко, по моде.

Сегодня, хоть и выходной у нее, а поднялась рано. Скоро ехать на областное совещание доярок, надо подготовить выступление. Сидит давно, а дело не идет. Пока написала только, как два года назад Кузин предложил ей организовать из выпускников школы бригаду доярок. Все вспомнила. И оркестр, и недлинную дорогу от школы до фермы, и как торжественно шли они, восемь девчонок в белых халатах, и как встретили их хлебом-солью на расшитом полотенце…

В комнату тихо вошла и остановилась за спиной дочери Мария Павловна. До прошлой осени она тоже работала на ферме, в телятнике, но болезнь уложила ее на всю зиму. Теперь вот только оклемалась. Лицо у нее еще серое, выболевшее, исполосовано свежими морщинами. Даже в доме одевается тепло, ходит осторожно, мелкими шажками.

— И чего, скажи ты, бумагу портить? — покачала головой мать.

— Не получается, — пожаловалась Наташа. — Про старое надоело, а нового нет. А Захар Петрович говорит: «Смотри, чтоб интересно было, чтобы — у-ух!»

— Нашли интерес языком молоть, — сухо замечает Мария Павловна.

«Ну вот, начинается», — думает Наташа.

Разговор этот уже не первый. История молодежной бригады получила совсем неожиданный поворот. Захар Петрович, прикинув, что в целом от сопливой бригады, как начал он выражаться, не получить рекордных показателей, избрал иную тактику: бить не числом, а умением. Постепенно все породистые и удойные коровы оказались в группе Наташи. Для них ввели особый рацион. И ровно через полгода доярка Журавлева оказалась на первом месте в районе. О других молодых доярках уже никто и не вспоминал. А однажды Наташа со страхом заметила, что идет она сразу как бы по двум лестницам. Одна вверх, другая вниз. На этой, другой лестнице, ступени круты и быстро привели ее от восторженности к обиде и одиночеству. Среди людей, а как в лесу. Даже в словах матери Наташе все чудится подковырка.

— Пойду к Захару Петровичу, — говорит Наташа. — Он мастер на такие дела.

Мать нахмурилась.

— Остереглась бы, дочка, этой славы. Маркая она и липка… Люди-то не слепые, им хорошо все видать. Любому породистых коров дай…

Вот-вот, снова да ладом. Каждый день мать заводит этот колкий разговор. Жалит и жалит.

— Я что, не работаю? — закричала Наташа. — Мозоли с рук не сходят. Вот, глянь! Свежие… Отец ворчит и ты туда же. Надоело!

— Не кричи, — голос у матери слаб, но строг. — Ты речи говоришь, а виновата я. Меня винят люди-то.

— Завидуют.

— Как не завидовать? Работать вместе, а почет — одной. На отца не серчай, он правду говорит.

— У Захара Петровича тоже правда: один всегда должен впереди идти. Для примера, чтобы равнялись.

Был такой разговор. Прошлой весной. Кузин пригласил Наташу в контору, усадил к столу, повздыхал насчет того, что Журавлям не повезло, крепко не повезло. Не родились тут космонавты, всякие знаменитые артисты и ученые. Пропадает деревня в безвестности, пропадает, даже в своем районе не все про нее знают, а про область и говорить нечего… После такого вступления Захар Петрович разложил перед Наташей районную сводку надоев молока и свою, колхозную. «Отстаем, Наталья Ивановна! — сказал он строго. — Отстаем по главному показателю животноводства, а по нему определяется и оценивается вся наша способность работать. Улавливаешь?» Наташа согласилась, что далеко еще дояркам из «Труда» до верхних строчек районной сводки. Но у Захара Петровича уже готов был план скорейшего прохождения этой дистанции. Он нажимал на заразительность примера, на комсомольский задор, его мобилизующую силу, заинтересованность и тому подобное…

Появился младший Журавлев — Андрюшка, одетый в трактористские доспехи: кирзовые сапоги, фуфайку, на голове старая шапка в пятнах мазута. Еще нескладен он, угловат (в кость пока идет, говорит Иван Михайлович), в лице перемешано все: брови и губы матери, нос отцов — прямой и остренький, глаза тоже отцовы — цвета голубого, чуть сощуренные, насмешливые.

— Торжественно обещаю, — закричал он, — выполнить две нормы! Сам товарищ Журавлев пожмет мне руку и скажет: «Молодец, сын!»

— Ступай, балаболка! — гонит его Мария Павловна. — Пожмет он тебя хворостиной по одному месту.

— Бегу, бегу! Вы тут про наш праздник не забывайте. Все-таки первый выезд в поле. Чтоб пирог во-от такой был! А теперь я полетел!

Но в дверях Андрюшка столкнулся с Григорием Козелковым.

Это примечательная в Журавлях личность. Кудряво-черноволосый красавец тридцати лет по причине беспросветной лени перебрал великое множество профессий. Он был заготовителем кожсырья, заведовал клубом, вел трудовое обучение школьников, учился в техникуме, прошел короткую и убыточную производству агрономическую практику, а ныне справлял учрежденную Кузиным должность помощника председателя, проще говоря, был на посылках.

— Дай обниму тебя, Гришенька! — Андрюшка раскинул руки для объятий, но Козелков, отшатнувшись и ударившись затылком о косяк, отстранил юного механизатора, прошел в комнату.

— Здрасте, Марья Павловна, здравствуй, Наташенька, — поклонился Григорий и вручил Наташе букетик первых подснежников. — Прошу принять скромный дар весны…

— Ты вот что, Григорий, — перебила его Мария Павловна. — Пособи Наталье. Извелась с этой писаниной, как наказанье какое.

— За этим и направлен Захаром Петровичем, — деловито сообщил Григорий. — В целях оказания содействия и помощи.