Проклинали… Плакали… Вопили… Декламировали: «Наша мать!» В кабаках за возрожденье пили, Чтоб опять наутро проклинать. А потом вдруг поняли. Прозрели. За голову взялись: «Неужели? Китеж! Воскресающий без нас! Так-таки великая! Подите ж!» А она действительно, как Китеж, Проплывает мимо глаз. 28 июля 1944 ДОМ
Холодный опустевший дом, И тишина, и пыль, и мрак — Дом выстроен был кое-как И обречен давно на слом. А все ж он был кому-то мил, И кто-то в нем когда-то жил Еще недавно иль давно, И кто он был — не все ль равно. Я мертвого не разбужу, Я тихо сяду на скамью И ношу тяжкую мою Бесшумно рядом положу. Багаж мой — паспорт да портплед, Стихов немного, много лет, Да сердце, ставшее сухим, Как будто вовсе не моим. Да, в этом сердце не сыскать Тех чувств, что раньше бились в нем, Но отчего же странный дом Меня заставил задрожать? Простой некрашеный фасад, Подслеповатый окон взгляд, И челюстью вперед крыльцо — Совсем знакомое лицо. Мое лицо… морщин моих Я вижу на стенах узор, И плющ, как головной убор На волосах моих седых. Я зеркала не сберегла, Но всюду, всюду зеркала, И чем они мутней, темней, Тем сходство скорбное полней. ДЫМ
Уходя от родины навеки, Не гляди на дым, А зажмурь заплаканные веки, Крепко их зажмурь. Дым не раз еще увидишь снова, Но таким седым Может быть он только у родного Дома — в годы бурь. И еще не раз глаза усталой Ты протрешь рукой И подумаешь о том, как мало Свой любил ты кров, И еще не раз слеза ресницы Обожжет тоской, Это зов далекий возвратится, Это — дыма зов. «Когда-то… мне мальчик-колчаковец дал на храненье гранаты…»
Когда-то… Мне мальчик-колчаковец дал на храненье гранаты. Могли пригодиться — поход предстоял не один. О, я их хранила самоотверженно, свято, Как честь их хранила. Таила от мамы, от брата И плакала после над шуткой — над ящиком мандарин. И снова у ящика. Не мандарины — гранаты. Приказано сдаться. Граната в руке у меня. Но как они счастливы, глупые эти солдаты, Что больше не будет ни пороха, ни огня. Бегут не в защитном. Успели одеться в халаты, У каждого в мыслях жена, или мать, или сын. Взорвать их? Имею ли право? И я положила гранату, Хозяйка их жизни, как в вазу кладут мандарин. ПОРАЖЕНИЕ
Вьется улица трубкой коленчатой, Но куда ей уйти от позора, Если взят, обесчещен, как женщина, Истомленный бомбежками город? И какая-то подлость читается На испуганных лицах прохожих. Это новая жизнь начинается, Ни на что не похожая. 1949 шанхай ВСТРЕЧА
О, как ей мечталось о музыке вечной Шуршащего леса, привольного сада, О благовесте с колокольни заречной, О жаворонках, соловьях и цикадах. Но родина встретила гулом завода. Молчаньем зарубленных дедовских вязов, Вопросом: «Как прожили вы эти годы?» — Да шепотом сестриных страшных рассказов. «Покамест не надо… Пожалуйста, позже…»
Покамест не надо… Пожалуйста, позже, Когда переплетами стиснем страницы, И все аккуратно по полкам разложим, И сможем уже ничему не дивиться. Тогда мы освоимся в смешанной стае И слов, и ошибок, и всех недомыслий, И, может быть, даже немного оттаем, Как эти сосульки, что в окнах нависли. Но нужно покамест в лубки бинтоваться, И голову выше, что только есть силы, Чтоб после, когда-нибудь, лет через двадцать Привычное имя произносилось Без боли… без стона… без лишней бравады, Чтоб были стихи, как отреявший ладан: «Я очень спокойна, но только не надо». CHINA DOLL
Владимиру Померанцеву
Барабанил по клавишам. О зачем эти руки боксера? Каждый взмах — зуботычина. И казалось, что бедный Шопен Обливается кровью. Но, случайная, с верткостью вора, Серебристая нота над сыростью стен. Музыкант не слыхал ее. Словно оглохший от грома, Продолжал молотить — все равно ничего не поймут. Обломалась педаль. Он вскочил. Он налил себе рому, Отвернулся и плюнул: «Дурацкий прелюд!» А душа-то болела. Болела по-русски, бешено. Он с проклятьями трижды измерил прокуренный холл. На рассвете кантонском, после ночи кромешной, Узкоглазая девушка. Он ее называл China Doll. Да и та не спасла. Пистолет или яд? Ничего не известно. Не говорят. ЯН ГУЭЙ-ФЕЙ
Душный ветер траву колыхает сердито, Пыль нависла над степью, как желтый туман. Утомились и люди, и кони. Без свиты Подъезжает к подножью горы богдыхан. Вот он спешился. Вот повернулся он круто. Он один, а над ним только небо и зной, Но измученный конь понимает как будто, Что хозяин ушел говорить с тишиной. Тут Раскаленные вихри жестокую землю метут, Ту, что стала постелью твоей, Ян Гуэй-фей. Ян Гуэй-фей, Помнишь лотосов чащи на темном пруду? Помнишь нашу тропинку в дворцовом саду, Там, где склоняется к водам узорный бамбук? Твой парчовый рукав, Башмачков твоих стук. Блеск нарядных запястий? Это — счастье, Что нельзя возвратить, потеряв Ян Гуэй-фей. Ирис шепчет о ней, и воркуют свирели, И бряцают о ней жемчуга ожерелий, И зеленый нефрит Говорит: «Я люблю Ян Гуэй-фей». Девять лет безмятежных неслышно пройдет, Но раскроются настежь все девять ворот, И однажды под гром барабана Ты с постели подымешься рано. В небе утреннем розово-синем Развевается знамя павлинье. Распахнулись все девять ворот, Ты глядишь в пустоту, И лицо твое снега бледней. Почему ненавидит народ Красоту Ян Гуэй-фей? У подножья высокой Омэ Император как в тесной тюрьме. Даже здесь, далеко в Сычуане До дворца докатилось восстанье. Отдохнуть. Но возможен ли отдых? Снова крики — все ближе, страшней. Копья подняты в воздух, И грозят они ей, Ян Гуэй-фей. Ян Гуэй-фей. Это — брови, как листья у ивы, Что тонки и красивы, Это — пение арф. Это — губ горделивый излом. Это — шелковый шарф Затянулся на шее узлом. На руках у солдат бездыханное тело… А хотела Жить Ян Гуэй-фей. По земле расстилается тень, В душном воздухе реет гроза. И как в тот трижды проклятый день, Богдыхан закрывает глаза. 1949 ЛИ ТАЙ-БО
Сидел развалясь, он, веселый и пьяный, Забывши о том, что нельзя и что можно. Он крикнул: «Вина!» — на пиру богдыхана, Ну словно в харчевне орал придорожной. Придворная знать удивлялась нахалу. Вниманьем охвачены взоры и уши. Сама Ян Гуэй-фей для него растирала На блюдце фарфоровом палочку туши. Он снял сапоги и швырнул их, икая. Забегала кисть по тончайшей бумаге, И тишь воцарилась в палате такая. Как по мановению грозного мага. Красавица смотрит на руку, на свиток, И рдеет в лице ее нежный румянец. Ей пишет стихи Ли Тай-бо знаменитый, Хоть первый из самых отчаянных пьяниц. Он встал. Бородища — растрепанный веник. Забрал сапоги и уходит с поклоном. Не нужно ему ни почета, ни денег, Соскучился он по просторам зеленым. Однажды у речки, веселый и пьяный, Забывши о том, что нельзя и что можно, Он крикнул: «Луну!» — и с ковшом оловянным Бултыхнулся в воду неосторожно. Друзья удивлялись, жалея нахала: «Он баловень жизни, народа и трона, Сама Ян Гуэй-фей, отведя опахало, Не раз улыбалась ему благосклонно». Часами сидел он в харчевне, икая, Швыряя монеты ребятам и нищим, И сволочь его окружала такая, Какой никогда и нигде не отыщешь. Он сам уничтожил судьбы своей свиток, С великими гордый, с презренными равный. Чудесного дара огромный избыток Не смог довести он до старости славной. Плывет бородища — растрепанный веник. Нет, рано еще говорить о поэте. Бродягу и пьяницу знал современник, Поэт Ли Тай-бо — это тысячелетьям. 1949 Шанхай «Холод осенний в китайском панно…»
Холод осенний в китайском панно. Птицы загрезили дальними странами. Птицы молчат над плакучими ивами. Ивы поникли зелеными гривами, Ивы оделись седыми туманами. Холод осенний в китайском панно. 1953 Шанхай «Шорох ли… Шепот ли… Непостижимый…»
Шорох ли… Шепот ли… Непостижимый, Над головой пронесется он мимо. Хочешь поймать его? Нет! Безнадежно!.. Но отчего же ты вздрогнул тревожно? Хрустнули пальцы измученных рук… Был ли знакомым тот звук? ПРОЩАНИЕ
В блеске печальном свечей Заколебалась парча У плеча. Больше не надо речей. Веер к губам поднесен. Все. «Жизнь спокойней. Жизнь как будто соннее…»
Жизнь спокойней. Жизнь как будто соннее, Отшумели все ее ветра, За очками тихими иронии Побредут, хромая, вечера. Не болеть уж больше одержимостью Ни страстей, ни песен, ни борьбы — Это в книге засыхает жимолость Не расцветшей — выцветшей судьбы. «Ты любишь цветы? Я их тоже любила…»
Ты любишь цветы? Я их тоже любила, Но только мои — облетели, завяли. Твои же пытаются цвесть на могилах Фарфоровой хрупкой печалью. Ты любишь любовь?.. Я любила когда-то: Ее или тех, кто дарили ее мне? Не помню… все это ушло без возврата… И ты постарайся, не помни. «С ногтей так быстро сходит лак…»
С ногтей так быстро сходит лак, Так быстро вянет портулак — И так же быстро жизнь скользнет, Как лифт, опущенный в пролет. Белеют ногти от тоски, Чернеют в книге лепестки, И, зубы в губы зло вонзив, Решишь, что жизнь — нелепый миф. Все вычеркнуть, перечеркнуть, Твердить себе: «Забудь! Забудь!» Все суета, все — только тлен, И сердцу — ничего взамен. «Часто на Бога сетую…»
Часто на Бога сетую, Злюсь на себя, ропщу. То, что сыта, одета я, И замечать не хочу. Горестей моих горы, Радости ни на грош. А нищенка под забором, Наверно, думает: «Врешь». ДЫМ
Волчья кровь у меня. Волчья кровь в моих спутанных жилах Говорит, и гудит, и поет, и взывает о мести. Я волчихой была. Я по-волчьи жила и любила — Не жалейте меня. Это ей, белокурой невесте, Что сегодня, краснеющую, подведут к жениху, Ваша жалость нужна. Это ей на пути лебедином Слово доброе нужно. А мне, что одна издыхала на колющем мху, Что, едва зализав свои раны, бежала в долину, Где скрывался мой недруг. Мне, что вонзала в детеныша зубы, Если был он труслив. Мне, седой, но внутри еще черной, Мне, которой не нужны ни люди, ни боги, ни норны, Мне — костер из сухого бы дуба. Зажилась я на свете. Я с вами бессменно в столетьях, В ваших снах, в ваших сказках. Проносят меня ваши дети Через жизнь, через смерть, на проклятье храня, не на счастье Из клыков моих острых звенящие гневом запястья. Лишь огонь вас спасет от наследья волчихи-прабабки. Разложите ж костер, чтобы дым был и черный, и едкий, Сядьте в круг, подожмите покорные лапки И смотрите — я вышла из клетки. Я хвостом заметаю следы, по которым, давно ли, — Я бежала за волком вот этою самой дорогой, Я стонала, хрипела. Я выла у вашего лога, Выть еще я умела от боли. Все хвостом замету. Эти кости, которым нет счета, Черепа, из которых я — жадная — мозг выпивала, Все, что было добыто охотой, Все, на что меня злость посылала. Пусть сгорит это все, чтобы дым был и черный, и едкий, Чтоб тяжелым костром нависал он над вашими головами, Чтобы слезы глаза вам кололи больней, чем иголки, Чтобы радовались ваши далекие предки, Этим дымом прощаюсь я с вами, Волки. НОРА КРУК
«Белые, чистые хлопья на этой панели…»
Белые, чистые хлопья на этой панели В грязь превращаются. Белые, чистые — в грязь. Город жестокий украсить они не посмели, Он ненавидит все чистое, не таясь. Вот он — Шанхай. Над чудовищным месивом грязи Льется из окон высоких прикрашенный свет, Судьбы людские без смысла, без цели, без связи Прячут от жизни нарядные тюль и жоржет. Климат душевный тяжел, ограниченны дали, Страшно, что вакуум жизни уютен и чист, Люди и сами смертельно уютными стали, Тянет в болото безжалостный город-садист. «Я хочу, чтобы память осталась в ладонях…»
Я хочу, чтобы память осталась в ладонях, чуть шершавая память китайской одежды, и чтоб запах остался неувядаем тех пионов, и ландышей, и надежды. Твои губы шершавые жарко дышат, а глаза твои узкие — угольки. Нас никто не увидит и не услышит близ моей желтокожей родной реки. Вечера, о которых потом писали «незабвенные вечера»… И чего мы друг другу не обещали …как вчера. Опускается занавес. Все сместилось, все затянуты в битвы идеологий и впадают балованные в немилость — их с Олимпа преследует голос строгий. Глас народа? Так думали и в России. Снова бегство… Разлука. Прощанье ранит. А в стране из поэта возник Мессия… Я хочу, чтоб в ладонях осталась память. 1957 Китай ИРИНА ЛЕСНАЯ
СТЕПНЫЕ ЗЕРКАЛА
Чуть видно струится над степью нагретой Серебряно-тонкая мгла; Плывет в тишине синеглазое небо, В степные глядясь зеркала. А воздух над травами легкий и пряный, Ковыль разостлался ковром. Над дальней дорогой, под старым курганом Сапфирное небо шатром… Сбегают к болотам по влажному скату Цветные коронки цветов… Синеющим вечером выйду к закату — У насыпи ждать поездов. Ковыль отражается в глади зеленой, Над степью бегут провода… Я все вспоминаю тот день озаренный… Как больно мне было тогда! Горел семафор в полутьме изумрудом, И сталью блестели пути И, в даль убегая заманчивым чудом, Манили куда-то уйти… Но гасло на западе алое пламя, Нахмурясь, темнел небосвод: Таинственно вечер звенел голосами Степных отдаленных болот… А звуки дневные все тише и глуше. Наш день отгорел и затих. Больной безнадежностью веяло в душу От темных просторов степных. Томилося сердце… Но губы молчали… Сигнальный фонарик сверкнул. И ветер донес из нахмуренной дали Колес нарастающий гул. Глазами прожекторов ночь осветилась, Зажглись позолотой пути… И что-то живое в душе надломилось И умерло с горьким «прости»… И степь поглотила гудки и сигналы, Разбег равномерный колес… Но не было в сердце безумно усталом Ни горя, ни мыслей, ни слез… Мерещился только над темной равниной Последний тоскующий взор… А рельсы блестели… Зловещим рубином Зажегся вверху семафор. …………………………………………. И все же я выйду на алом закате Сегодня… и завтра опять… Грустить на песчаном желтеющем скате И вдаль поезда провожать. На старом кургане, травою одетом, Где вниз оборвалась скала, Взгляну, как плывет синеглазое лето, В степные смотрясь зеркала… ДАЛЕКИЙ СОН
Город стынет в морозном флере, В электрических ярких огнях, А над городом в звездном узоре Рождество развернуло свой стяг. Уронило морозные стрелы, Блеском вспыхнуло в каждом стекле, Голосами зимы прозвенело В серебристой рождественской мгле… И пришел позабытою тенью Вместе с запахом хвойных ветвей, Вместе с тихой тоской сожалений Облик прошлых пронесшихся дней. Заплелося причудливой аркой Детство… юность… далекая рань… И пригрезилась близко и ярко Убеленная снегом Рязань… Захотелось до муки, до боли Отряхнуть налетевшие сны… Подойти к многозвучной виктроле, Чьи напевы забвенья полны. И под звуки мотива иного, Что не вызовет старых картин, Перепутать прошедшее с новым, Перепутать с Рязанью Харбин… Эти нити никто не развяжет!.. За окном — шум обычной езды… …Никому ничего не расскажет Яркий свет Вифлеемской звезды… В эту ночь всюду было бело… Рождество, прикоснувшись ко мне, Голосами зимы прозвенело О далеком, далеком сне… ОСЕНЬ ЛЮБВИ
Умирает любовь… умирает… Я прочла это в милых глазах. В мертвых листьях, что землю скрывают, И в прощальных осенних цветах… Наши тихие, тихие встречи Вы не будете больше любить И в прозрачный опаловый вечер Не придете со мною грустить Над осенним больным листопадом… И на дружеский светлый привет Не ответите любящим взглядом, Не уроните ласку в ответ… Вы ко мне не войдете, как прежде, И, смущаясь, не скажете «ты»… Ах, в какой драгоценной одежде Хороню я любовь и мечты! В блеклом золоте… в ярком багрянце… В серебре паутин кружевных… Все забыто. В медлительном танце Кроют листья прощальный мой стих… Больше вам ничего не отвечу, Больше вам ничего не скажу… В этот тихий опаловый вечер Я спокойно от вас ухожу. Не вернутся волшебные зори, Что когда-то над нами цвели… На мое затаенное горе Небо осени льет хрустали. Я смотрю, как бассейн отражает Разноцветные листья осин, И усталость мне душу пронзает Ледяным серебром паутин. ЛЮБОВЬ-ЧАРОДЕЙКА
Каждый день несет свои заботы. Стоит ли об этом помнить нам?.. На экране — огненные взлеты Световых сверкающих реклам… Далеко, за синим океаном, Ночь сошла на дальний материк. Чуждый город развернулся станом… Чуждый город сказочно велик. Жизнь разлита в световом тумане, — Тьма не в силах света превозмочь… Ах, каким волшебством на экране Стынет электрическая ночь!.. Арки, башни, звездные букеты. Белые фонтаны в глубь небес, Поезда, как яркие кометы, — Целый мир сверкающих чудес!.. И плывут громады Нью-Йорка К облакам — железо и бетон… Только звезды сверху смотрят зорко На земной необычайный сон. А у нас все серо и обычно, Нет у нас сверкающих поэм. Ночью звезды смотрят безразлично, Как наш город спит спокойно-нем. Но когда в душе поют сонеты, А любовь, как крылья звонких птиц, Для чего нам сказочные светы Всех шумящих мировых столиц?! И не тянет к берегам безвестным — Все равно в толпе — лишь ты один!.. И с тобой мне кажется чудесным Наш уютный маленький Харбин… Где-то под волшебною луною Плещет океанская волна… Для меня лишь там, где ты со мною, — Самая чудесная страна… И под пенье киноаппарата Уносясь на чуждый материк, Мы познаем, что любовь крылата, Как страницы чародейских книг. НАПИТОК ОСЕНИ
Разбилось солнце о цветные листья парка И о холодную немую синь воды. Осенний день горит спокойно и неярко, Осенний день — из голубой слюды. Поля поблекшие под синим небосклоном Грустят о ласке уходящего тепла. Курорт пустеет, и ломается со звоном В заливе стынущем прощальный плеск весла. А на изрезанных колонках у беседки, За серебром повисших с листьев паутин, Имен любимых стерлися заметки, И старый парк теперь совсем один… Увядший первый лист мою печалит душу… А дали все безгранней и светлей. По вечерам медлительней и глуше Меланхолическая песнь аллей. Они поют о том, что лето умирает, — Их гимн печальный трогательно прост; Ночами небо ярко прорезают Пути куда-то падающих звезд… Ах, осень грустная с холодным синим взглядом — Твоим дыханием туманится земля!.. Зовущий день наполнен сладким ядом Напитка осени — из звезд и хрусталя. Прозрачный день… Светло раскрывшиеся дали Сквозь шорох листьев и ветвей зовут уйти… В родных степях, где краски лета отсверкали, — Просторы… ясность… и бескрайние пути… Уйти б туда, где под прохладою ночною Певучей жалобой наполнены поля, И вместе с ветром пить тоскующей душою Напиток осени — из звезд и хрусталя. СКВОЗЬ КРУЖЕВО ЛЕТ
Когда возвратится от северных льдов Зима белоснежной поэмой, Я как-то невольно в тиши вечеров Тянусь за любимою темой. И хочется мне, когда сумеркам вслед Идет по снегам былое, Смотреться в него через кружево лет И грезить о льдистом покое… Над розовым снегом в закатной тени Низать вдохновенные строки… Ах, эта влюбленность в алмазные дни Из детства берет истоки. Лазурные сумерки смотрят в стекло, Как прежде когда-то бывало… И я позабуду, что детство прошло, Что детство мое отсверкало… Зимой хорошо при огне, в вечера Отдать своей ласковой музе И слезы о счастье, и звоны пера, И ломкую радость иллюзий. И все, что рождалось в ночной тишине При взгляде на звезды ночные, И все, что зимою навеяли мне За окнами льды голубые… Идут вечера в тихой смене часов, И счастье проходит мимо… Но светлая радость моих стихов Со мной в эти белые зимы!.. Придет Новый год в снежном беге дней, За ним — Рождество голубое, Со звездами в свете бенгальских огней, В чудесном запахе хвои. Придет и уйдет… и опять я одна Останусь с печалью желаний Смотреть на кристаллы в квадрате окна, На воск от крещенских гаданий. И грусть моя — к прошлому ласковый мост, А радость — для всех незрима… Вот так и проходят под знаком звезд Неслышные белые зимы… За окнами — снег… Мой далекий привет Рассыпался в звонкой поэме… Зима… И невольно сквозь кружево лет Тянусь я к любимой теме. ХРУСТАЛЬНАЯ ПОСТРОЙКА
Весь мир заполнен звездной мглой… Под небом сумрак голубой Плетет таинственную сагу. Печаль в душе звучит струной, Я перед белою стеной Сегодня буду жечь бумагу, Смотреть, как из истлевших груд На белом фоне возникают Венцов и замков очертанья… Свеча тускнеет, как опал, И смотрят тени из зеркал На немудреное гаданье. Гаданьем счастье суждено!.. Да только я уже давно Звенящих снов разбила стаю… Забыв любимые черты, Ни радости, ни красоты Я в жизни больше не встречаю. И юность горькая сквозит Постройкой из хрустальных плит, Такой надломленной и шаткой… Случайный вихрь ее сметет… Ах, что мне даст рожденный год. Слетев волнующей загадкой?.. Какой мятеж апрельских дум, Какой сжигающий самум?.. Какой июль?.. Какую осень?.. Жизнь — неразгаданный каприз… Но примиренно смотрит вниз, Вся в звездах, ласковая просинь… Мир все же чуден и велик! И мне пригрезилась на миг Вся жизнь — таким же небосводом… Хоть счастья я уже не жду, Но все же в сладостном бреду Склонилась перед Новым годом. А сердце полнится тоской… И так печально под ногой Звенят любви моей осколки!.. Но, приближаясь к рубежу, Я никому на расскажу, Как мысли горестны и колки… Нет, мир — холодный и чужой!.. И жизнь мне кажется порой В волнах качающейся шлюпкой… А юность горькая сквозит Постройкой из хрустальных плит, Такой надломленной и хрупкой. ИЗДАЛЕКА
Вот опять знакомая кабинка, Вниз ступеньки, весла и помост, Золотые по воде тропинки В синий край ведут воды и звезд, И вода певучая не молкнет, Все поет, поет о чем-то мне… И плывут оранжевые окна Маяка, как люки, в глубине. Волны все далекое уносят… Плыть бы, плыть и думать о своем, Знать, что близко на цветном откосе Ждет нас милый терпеливый дом. Там качает ветер занавески, И влетают в сумрак голубой Водяные шелковые всплески, Тонких склянок отдаленный бой. И, полна покоя и уюта, Примет нас в рассветной полумгле Комната, как тихая каюта На спокойном старом корабле. МЕЛЬНИЦА В ЛЕСУ
Над старым омутом, на ветхих сваях, Как в сказке, мельница в глухом лесу; Вода дремотная поет, сверкает. И льется, льется по колесу. Луна в опаловом встает пожаре, А чащи сумрака полны. Какая сказочность, какие чары В пейзаже этом заключены? Вот так и чудится: на ветхий мостик Сойдет, зевая, седой колдун, И под рукой погнутся ветки, Вода качнется… и в глубину Луна уронит свой диск блестящий, Замрет все в сказочном полусне; И князь Серебряный из темной чащи Неслышно выедет на коне. Явь или сон? Тихо меркнут краски. И мостик стар, и вода темна… И дремлет мельница во мхах и сказках, И леса старого стоит стена. ТАЙГА
Дикий край неоглядный Без пути и дороги, Где уходят в туманы Голубые отроги! Где в ложбинах зеленых Сон полдневный недвижен, И цветут анемоны У разрушенных хижин; Где колдуют напевы Перламутровых речек, Словно Божьи посевы — Огнецвет у крылечек. Вечера синеоки, Даль близка, как ограда, Слышны в пенье потоков Серебро и прохлада… И когда в поющий этот час Лес оденет алую корону, Я слежу, не опуская глаз, Силуэт идущего по склону. На одежде — листья и смола, На него медведь смотрел из чащи; Прятала угрюмая скала Ствол настороженный и грозящий; Под ногой качалась синева, — След таят коварные болота, — Выпрямляясь, шелестит трава: «Здесь пробрался очень смелый кто-то…» Он дойдет… В вечерней тишине Заскрипят замшелые ступени, И, усталый, подойдя ко мне, Голову уронит на колени. Это ты, шумящая тайга, Встречи миг, простой и благодатный, Охранив от смерти и врага, Отдаешь мне вечером обратно! ОСЕНЬ
Уж по утрам сквозь лед звенит вода, И звон ее последний и усталый… Ночами звезды — как осколки льда, И по степи гуляют часто палы: Бегут, бегут и кружатся огни, Путает птиц далекий дым пожаров… …Но хорошо в синеющие дни В цветном лесу дорогой ехать старой. Прощальной грустью воздух напоен, Здесь алый лист и красный цвет брусники, Не грея, солнце в этот легкий сон Роняет сверху трепетные блики. Деревья жжет невидимый огонь, И все вокруг так хрупко и тревожно, Так грез полно, что даже чуткий конь На лист сухой ступает осторожно. Таясь в корнях, родник еще поет — В последнем сне — о мире и забвеньи, И шепчут листья: «Все пройдет, пройдет, Так пей же чашу тихого терпенья. Мы даже боль былую не вернем!..» Дорога вниз… Пора коню на отдых. Над падью, опаленною огнем, Стоит спокойный горьковатый воздух. Хинган ПОЕЗДА
В жизни всюду встречи и дороги, Всюду — путевые огоньки… Что-то мнится, как сигнал тревоги, Радости нежданной иль тоски. Вспыхнет небо звездными огнями, А луна над степью, как опал. Хорошо такими вечерами Выйти на темнеющий вокзал И стоять подолгу на перроне, Слушать, как рокочут провода, И следить, как в грохоте и звоне Пролетают мимо поезда. В дали… в неизвестность… к новым странам, К песням моря, к шуму городов, К золоту пустынь и к их обманам, К белым снам заснеженных хребтов, К островам, где женщины — сирены, К тишине задумчивых лагун, Где внимают мраморные стены Всплескам весел и звучанью струн. Божий мир далек и неизвестен… Поезда летят в ночную синь. Я одна… И нет ни слов, ни песен, Ни сирен, ни замков, ни пустынь. Хорошо и грустно на перроне — Жалуются миру провода… А вверху горит на звездном фоне Все приветней яркая звезда. У ПРУДА
В альбом Лариссы
Вокруг пруда густеют тени, А в глубине его светло, И сходят белые ступени В его спокойное стекло. Там облака неслышно тают, Стоит вечерняя звезда; Там птицы тихо пролетают, И их баюкает вода. Вот сонный ветер еле-еле, Подкравшись, небо покачнул, И в той подводной колыбели Сад опрокинутый уснул. Лишь неба смутные отсветы Глядят в немые зеркала, Где без движенья, без ответа Спит до утра ночная мгла. Июнь 1951 Шанхай ВАСИЛИЙ ЛОГИНОВ
НА СУНГАРИ
Терцины
Василий Логинов Покой. Река. Лень. Церковь. Баня. По вечерам здесь тютчевский закат. Днем плачет дождь, по крышам барабаня. Свистят ветра. Шаланды пенит скат Волн желтизну. Шипит песок прибрежный. Эпическая мирная тоска Охватывает нас и бережно, и нежно И, как корабль, несет к прекрасным берегам, Где Одиссеев парус полон ветром свежим. Как бурность — городу, здесь ясность дорога. Здесь созерцание гласит закон негромкий. Здесь молишься душою всем богам. Здесь так отрадно встретить незнакомку, Растрепанную, в ярком кимоно. Увидеть старца — посох и котомку, Джангуйду, высохшего, как лимон, Торгующего кипятком и ханжей, Китайца с рыбой — щука и налим. И, обойдя кругом заборчик рыжий, Домой вернуться. В свете тусклых свеч Поужинать, мечтая о Париже. И ты, Гомера кованая речь, За Сунгари звучишь не очень странно. И обаяние сумел сберечь Любимый томик Пьера Мак-Орлана. «О, сунгарийская столица…»
О, сунгарийская столица! До гроба не забуду я Твои мистические лица И желтые твои поля, Бегущего рысцою рикшу, Твоих изысканных «купез», Шелк платья, ко всему привыкший, Твоих шаланд мачтовый лес, И звонкой улицы Китайской Движенья, шумы и огни, И тяжкий скрип арбы китайской, И солнечные в зимах дни, И Фудзядяна смрадный запах От опия и от бобов, И страшных нищих в цепких лапах Нужды и тягостных годов. ОМОРОЧКА
Реки незаконная дочка, Племянница жаркого лета, Скользит по воде оморочка, Вся — точно из яркого света. Пропеллером мерно сверкает Весло сероглазой девчонки. Сейчас тишина-то какая! Как мысли изящны и тонки!.. Ты — бронзовая богиня, Диана с веслом и в косынке, И синего неба пустыня — Как фон акварельной картинки. А с берега тихие ивы Развесили сонно листочки, И желтые воды лениво Заласкивают оморочку. ОДИНОЧЕСТВО
На крутом берегу, на скалистых каменьях Одиноко стоит мой таинственный дом, Голубое мое, неземное томленье… Неземное томленье об одном, об одном. По утрам прибегают пугливые лани Влажных глаз показать глубину и хрусталь. Простирают над ними могучие длани Многолиственный дуб, тишина и печаль. И прозрачное небо — цветистей сирени… А под вечер над речкой клубится туман, И встают, и плывут, и рождаются тени, Удаляются тени в провал и обман. Мир — огромной короной забвенья увенчан, Жду, когда над рекою возникнет луна, И плывут вереницы измученных женщин. И душа в этот миг и пьяна, и больна… Одиночество машет ветвями деревьев, Одиночество — месяц двурогий меж туч, И так радостны дум золотые кочевья По полянам мечты, меж утесов и круч… Высоко, высоко, на скалистых каменьях Одиноко стоит мой таинственный дом — Голубое, немое, святое томленье… Неземное томленье — об одном, об одном… УЧЕНЫЙ
Халат и трубка. И Четьи-минеи In folio в дубовых толстых корках, В медлительности ровных, плавных дней От Византии мысль простерлась до Нью-Йорка. Пергамент книг и кипарис икон, На позлащенных досках угли ликов И солнечных непостоянных бликов На документах радостный закон… Он сед как лунь. Но узкие глаза Горят и мыслью, и нежданным чувством, Монгольская на пальце бирюза — Творение юаньского искусства. Россия — сфинкс. И от ее очей, От каменных очей, так сердце пьяно! Торжественные орды Чингисхана… Китай… Монголия… и желтизна степей… ВЕНЕДИКТ МАРТ
У ФУДЗЯДЯНА
Как мандарин, торжественно-спокойно, Сжимая трубку в теплой рукавице, Купец-китаец едет на ослице. За ним с кнутом бежит погонщик стройный, Держась за хвост ослицы утомленной, Напев твердит сонливо-монотонный. В его косе вплетен шнурочек белый — Знак траура по близком человеке: Покинул близкий кто-то мир навеки. Крадутся тени сумерек несмело. Осенний ветер в травах наклоненных Творит сухой напев шуршаньем сонным. Вот фанзы Фудзядяна видны взору. Спешат седок, погонщик и ослица: Седок — к жене, погонщик — накуриться, Ослица — повалиться у забора… 
Венедикт Март
ТРИ ДУШИ
Ку-юн-сун седой, горбатый В фанзе закоптелой Занят малым делом: На тряпье кладет заплаты. У него сегодня радость: Смастерил сыночек В праздничный денечек Ему гроб от всех украдкой[35]. Вся семья с утра в работе — Старику покойно. В старости пристойно Знойный день забыть в дремоте. На циновках в нарах грязных Ку-юн-сун забылся… И от будней отдалился К снам, как небо в зное, ясным. …В зеленеющей долине, В гуще гаоляна, На земле прорыта рана — Там начало от кончины. ГАДАЛЬЩИК
Посв. К. И. Ваниной
У дверей харчевни Стол гадальщика стоит. Старец чужеземный «Завтра» каждого таит. Три монетки медных, Тушь и кисть на тростнике. Книги строгие отметок Ожидают в уголке. Изредка прохожий Остановится гадать, И старик находит, Что судьба готова дать. Мудро и спокойно Отмечает всякий знак, И медлительной рукою Тайны сдвинута стена. Длинными ногтями Придавил морщинки лба И сонливо тянет Напряженные слова. Тайны покупатель Отсчитал на стол гроши, И опять гадатель Тайну «завтра» сторожит. Три монетки медных, Тушь и кисть на тростнике, Книги строгие отметок Ожидают в уголке. МИЗИНЦЫ
Мизинцы выставив крючками, Скрестись мизинцами, бредут Неразлучимыми друзьями Два желтоликие в саду. В толпе нарядной европейцев На фоне светлой пестроты Фигуры синие — виднее В одеждах чуждых и простых. Бредут, раскачивая руки, Фальцетом тощим выводя Тягуче сдавленные звуки Беспечной песенки бродяг. Сегодня праздничным блужданьем Досуг друзей соединен… В сонливых буднях выжидали Они сегодняшний денек. Из Фудзядяна, Модягоу — Один в харчевне половой, Другой прислужник у портного — Друзьям свидаться довелось! И вот без слов и уговора Их путь медлительный решен: На сан-де-ге к жестяному забору — В опьекурительный притон. И только в судорогах ожога Трещащий масляный фитиль Мизинцы выпрямит… и оба Прильнут на скомканный настил! В игле проворной и вертлявой Кусочек черный запестрит, Горящий опиум-отрава Взволнует пьяный аппетит. ДУ-ХЭ
(Одинокий журавль-аист)
По эпитетам китайских поэтов и художников
Там, где отшельник-поэт В уединеньи живет, — Ты — изнебесный привет — Свой остановишь полет. Только не стаишься ты, О, одинокий журавль!.. Не распугает мечты Твой молчаливый привал. Гость прилетелый-святой, Ветра товарищ и друг, Посланец ты неземной Сферы эфира в мой круг! Если ты крикнешь порой, Небо услышит твой крик! Разве сравнится с тобой Кто из пернатой родни?!. Особняком среди них Ты несравнимый стоишь!.. Что с высоты запленил, В глыбах молчанья стоишь. Только отшельник-певец С дружбой стремится к тебе, И разделяет поэт Твой одиночья удел. Кормит и поит тебя… В высь отпускает… и вот Взоры с восторгом следят Твой одичалый полет! И восхищает мечту Радость подъятия вмиг! Точно поэтовый Дух В образе ярком возник. Тихая лютня… Журавль! Вот обстановка: мое! Вот что приемлет в горах Уединенья жилье… У МОРЯ
Осенний день багровый на исходе. На ветвях бьются сохлые листы И быстрый ветер переходит В буграх прибрежные кусты. С косичкой тонкой на макушке Поет бродяга-китайчонок. И в лад под песню колотуши Дрожат в озябнувших ручонках. Поет привычно-монотонно, И сам подпрыгивает в лад… Обводит сонными глазами Толпу собравшихся ребят. В цветных нарядах корейчата, Детишки — беженцы — евреи — Собрались грязные галчата Толпой крикливою на берег. Шампунки бьются стертыми бортами… Старик китаец у руля Любовно голову мотает, Прищурясь косо на ребят… И как разбитое крыло, О берег бьется рваная волна.
