Не портрет, не виденье — чудесней. Не богиня, не муза — сильнее. Не красавица — странное счастье, Мона Лиза — свершенье и рок. Джиоконда, чье имя, как песня, Ты, кого описать не умею, Колдовской одаренная властью, Пережившая время и срок. Ты, кого созерцал Леонардо, Опуская задумчиво кисти, И, в мечтах забываясь бессвязных. Думал, как передать полотну Это облако амбры и нарда, Это ржавое золото листьев, Прелесть пальцев надменных и праздных И улыбки твоей тишину. А теперь в негасимом полудне Затаенно и мудро-лукаво Ты из рамы глядишь сквозь столетья, На тебе только ведомый день. Джиоконда, легенда и будни, Воплотившая горечь и славу, Вижу я при изменчивом свете За плечом твоим мастера тень. НИНА ИЛЬНЕК
В КИНО
Намеком знакомых страданий — чужая больная любовь, а Грета Гарбо на экране нахмурила тонкую бровь. Ты в сумраке голову свесил и сгорбился даже слегка. Белеет на поручне кресел, как мрамор, бесстрастно рука. С простуженных клавиш рояля течет неподдельная грусть, но ты разгадаешь едва ли, что я на тебя не сержусь. И только желанием странным душа моя брошена в плен: оплакать с героем экранным полынную горечь измен. У ТЕАТРА
У театра я стою покорно с тихою усталостью в груди. Ты пошел проститься с дамой в черном, с тою, что сидела впереди. А теперь ты с ней стоишь поодаль. Не подметил так, как я, никто, как любовно ты в дверях ей подал шелковое легкое манто. Ветер ли, сорвавшись по капризу, сбросил вниз перчатку, закружив, и, подняв, спросил ты: «Это вызов?» и ответом вспыхнуло: «Призыв». Поцелуй же руку ей в запястье, взглядом взгляд поймай, останови! Ведь всегда — ворованное счастье кажется заманчивей любви. В ПОЕЗДЕ
Печали тайные укоры… А из вагонного окна зовут в бескрайние просторы закат, поля и тишина… То взреяв, то снижаясь вместе, ныряют струны-провода, неся волнующие вести в невидимые города. И кротки так необъяснимо деревья, мчащиеся прочь, и клубы тающего дыма, и наступающая ночь. Но с грустью горькою и едкой не отрываясь смотришь ты, как вянут жалостно за сеткой его прощальные цветы… Как осознать, что скрыт в скитаньи свободы сладостный исток, когда белеет на диване слезами смоченный платок? А темнота под свод небесный уже вползла, и твой вагон уносит в даль и в неизвестность бескрылый огненный дракон. О МОЕЙ СОБАКЕ
Пчелы снежные жалят лицо — разлетевшийся по ветру улей. Разукрасили наше крыльцо леденцы остеклевших сосулек. В небе, взлетом означив дугу, ворон плещется черною тряпкой. Застудил на холодном снегу ты мохнатую рыжую лапку; звонко лаешь на мерзлом мостке, роешь вспухший сугроб на пригорке, на собачьем своем языке выражая наивно восторги. А потом, возвратившись домой, перед жарко затопленной печью я забуду тебя за тоской и печалью моей человечьей! Лишь когда отуманит зола уголь, тлеющий пепельным мохом, ты встревожишь меня из угла деликатным задумчивым вздохом. Там, свернувшись мохнатым клубком, ты за мною следишь неустанно, как грущу над последним письмом, для тебя непонятным и странным. ФЕДОР КАМЫШНЮК
НЕИЗБЫВНОЙ ПАМЯТИ А. БЛОКА
…Ты в поля отошла без возврата… Да святится имя Твое… I Ты в поля отошел без возврата — Да святится имя Твое! Небо кровью пожарищ объято, Закровавлено зорь острие. Ты в поля отошел, светлоликий, В снеговые поля тишины. Здесь безумятся черные крики, Пляшут молнии жуткой весны. Ты в поля отошел без возврата К нареченной, последней мечте — Но смеялся и плакал, распятый, До последней зари, на кресте. Ты — в полях, но Твой голос над нами, Над Голгофой звенел и не стих. Не сгорает чудесное знамя. Не избыть светогимнов Твоих. Ты в поля отошел. Но не замер, Не померк Твой сияющий лик. В полыхающем зареве — мрамор Белогрезовый — вестью возник. II Томился в темных перепутьях, Впивал немые голоса И знал: на облачных лоскутьях, Пылая, расцветет гроза. И так внезапно, и так вешне Загромовела высота! Еще светлее, белоснежней Распятый славил высь с креста. И пусть восторг внезапных молний Разлился кровью на горе — Он в жуткий миг не стал безмолвней, Он даже кровь простил заре! Когда ж костровое безумье, Мертвя, коснулося его, Звенящим гимном в алом шуме Его сверкнуло торжество. СВЯТАЯ РУСЬ
I Огнесинеющая, о, не заглохнет: В мечтах дремучая — в веках душа моя! И пусть отчаянье, как смерть; и пусть дорог нет; Благоуханная, она — все та же самая. Все та же самая она, душа младенца, Равнинношелестная; ковыль и грусть на ней! И песни жаворонка!.. Но не изменится. И — что напевнее? Что безыскусственней?.. II Душа покорно отразила Родную Русь!.. Какая власть, Какая моревая сила В душе разбуженной зажглась! Душа восторженно припала, Хрустальнострунью покорясь. И звонкоогненная вязь Неудержимо повлеклась В туманных заревах опала. Душа так долго подымалась До предреченной высоты. И прядали, страша, цветы, Кровавившие жгучей алостью, И хохот каменных безжалостей Недвижим жутью у черты. Но в миге пыточного бреда — Какая радость!.. С высоты К Тебе одной стремя мечты, Я лишь Тебе, Тебе лишь предан, О, Родина!.. В душе — лишь Ты. III В Тебе — опечаленность немого севера, Тоска и безмолвие угрюмой тундры, И снежным цветением на вешнем севе — Расцветшие льдистые холодных лун дары. Так долго зима была! И, веря весени, Немая, молилась Ты, чтоб солнце-пламя Заулыбавшимися прошло полями, Бросая ландышные восторги песни. Был путь Твой так горестен! Молчало небо. Ты шла так безропотно к мучениям крестным. О, Ты улыбалася грозившим безднам. И в полночь — Голгофы высь. И крест на ней был. О, знала: повелены мгновения скорби!.. И шла, улыбаясь, к ним. И кровь на лоскутьях, И наглые хохоты на гулких распутьях — Незримым томлением улыбку горбили. Свершилось! Зима была — и встала весень! И — там, где оснеженность, запело пламя, Заулыбавшимися пройдя полями, Бросая ландышные восторги песен. «Вы, глумясь, называли меня…»
Вы, глумясь, называли меня Пролетарским и красным поэтом, Я б хотел, чтобы память об этом Донеслась до грядущего дня. Я б хотел, чтобы весть о клейме том, О клейме вашей брани тупой, — Через тысячелетний прибой Запылала над бедным поэтом. И тогда — о, я знаю — простятся Мне мои мутно-хмельные дни: Пусть они были жизнью паяца, Бесшабашны пусть были они… Над одним не хотел он смеяться, Над зарей, лившей кровь и огни. «Наступает желанный искус…»
Наступает желанный искус, Наплывает на сердце пора. Пусть — безмолвен. Пусть падал низко. Скоро — огненная игра. Ни одной, ни одной поэмы!.. Не уйти и не выдохнуть — нет! Братья вечные. Скованы все мы. Все же вы оставили след. Все же милые лики Эдгара, И Бодлера, и твой, Сы Кун-ту, Освещают немую, угарную И удушливую темноту. ……………………………………….. Наступает желанный искус, Наплывает на сердце боль. Будь же ты путеводной искрой В топях жизни — ты, Ли Тай-бо! 1930 Павловск МАРИАННА КОЛОСОВА
Д. Л. ХОРВАТ
Главе дальневосточной эмиграции посвящаю Защиту наших прав ему вручаем. И под его отеческой рукой Мы, русские изгнанники в Китае, Найдем защиту и покой. Недаром раньше был хозяин края, Осталась твердою хозяйская рука. Душе его близка страна родная, И горесть русская душе его близка. Хранителю традиций — эти строки, Главе изгнанников — поклон мой до земли! Привет всем тем, кто в эти злые сроки За ним одной дорогою пошли! 1932 СКЛАД ПОРОХОВОЙ
Среди ночных чуть слышных шорохов Работаю тихонько я… Пусть я не выдумаю пороха, Но… порох выдумал меня! Недаром эхо революции И до сих пор звучит в ушах, Не в силах над листом согнуться я, Пока не запоет душа. Недаром поздним темным вечером Смотрю на запад, где она — Закат мой, заревом расцвеченный, Моя мятежная страна! И пусть не знают недостойные Того, что знаем мы с тобой: Страну, надолго неспокойную, Как будто склад пороховой… Но зори вестниками алыми По небу темному горят, Пусть будут взрывы небывалыми! На нечестивых — гром и град! Вот почему… Среди ночных чуть слышных шорохов Работаю тихонько я… Пусть я не выдумаю пороха, Но… порох выдумал меня! ДОБЕЙ МЕНЯ!
Лежит, распластанный, бессильно на снегу, Покинутый на поругание врагу. Он другу, волочась за ним в пыли, Хрипел моляще: «Ради Бога… пристрели!» Но друг ушел, не пожелав добить Того, с которым он привык делить Опасности, тревоги и труды, Сухарь солдатский и глоток воды. Сказал: «Мы все делили пополам, Но пулю смертную тебе я, друг, не дам». И он, распластанный, остался на снегу, Покинутый на поругание врагу… Настала ночь. Был стон его слабей, В бреду шептал: «Добей меня!.. Добей!» И вот, рожденные в полях чужой земли, К нему враги надменно подошли. И резкость слов чужого языка Сознание прояснила слегка. Но в этот миг блеснул над грудью штык… Тупая боль… Короткий слабый крик! Он вновь один. Затих и стон, и бред. И никого на мертвом поле нет… А от друзей был пушечный салют: «Мы знали, что враги тебя добьют!» А он уже летел в тот милый край, Где Бог построил мученикам рай. Он был в стране, где нет земных голгоф, Где ненависти нет и нет врагов. «Это было в восставшей России…»
Это было в восставшей России, В алом зареве огненных дней, Когда слепли свои и чужие — Кто от слез, кто от ярких огней. Когда пули летали, как мухи, И привычным стал трепетный страх. Когда выли в селеньях старухи И Антихриста ждали на днях… Пули пчелами песенки пели, Люди кланялись низенько им. Вот тогда кто-то в серой шинели Был таким молодым-молодым… Молодежь — беззаботные люди, Молодому — всегда хорошо! Повстречался под грохот орудий, А под залпы винтовок ушел… Сколько вас, черноглазых девчонок, Сколько вас, белокурых принцесс, Закрутил полюбовный бесенок, Поцелуевый ласковый бес! Где-то красным знамена пылали, Там трехцветные флаги вились; Но в Одессе, в Москве, на Урале Рядом с гибелью пенилась жизнь! Кто-то жег, кто-то вешал и резал… Ах, когда же кошмару конец? Ведь не выжечь каленым железом Жажду счастья из юных сердец! Сколько, сколько невест черноглазых, Сколько вас, синеоких, теперь — Не увидевших счастья ни разу, Но оплакавших горечь потерь… Гильотина с кровавою свитой, Как жесток твой карающий нож! Как убийственны списки убитых, Где вдруг милое имя найдешь… «Наши матери влюблялись при луне…»
Наши матери влюблялись при луне, Вместе слушали с любимым соловья… Твой возлюбленный в шинели, на коне, Среди крови гаснет молодость твоя… Не жених ли твой под Харьковом погиб? На носилках там не твой ли без ноги? Сероглазая моя, ведь это твой Комиссарами расстрелян под Москвой? Молодого мужа, вырвавши из рук, Растерзала разъяренная толпа… А у той на юге где-то милый друг Под буденновскими шашками упал… Сколько их, считавших долгие года. Не дождавшихся любимых никогда… Белокурых, русокудрых, молодых… Кто считал ваши печальные ряды? Тяжко каждой, если милый друг убит. Участь горькая для всех для нас одна. Одинаково заплакали навзрыд С комиссаршей офицерская жена… Наши матери влюблялись при луне, Обручались под распевы соловья. А как мы любили, пусть расскажет мне Искалеченная молодость твоя! «Встретились на вокзале…»
Встретились на вокзале — Кто-то нас познакомил. Мало мы слов сказали, Многое взгляд запомнил. Несколько встреч коротких. Сердце тревогу било… Дрогнули нежные нотки В голосе его милом. В грохоте эвакуаций Гасли нежные нотки. Нам суждено расстаться, Час наш такой короткий… Все-таки мы успели. Все-таки мы сказали Все, что сказать хотели, В грохоте… на вокзале. Нежные перезвоны В каждом ласковом слове… Как тяжело влюбленным В годы борьбы и крови! Крики кругом: «Свобода!» Мне свободы не надо. Годы ждала его, годы… Медленно гасла радость… И наконец, узнала: Нету его на свете… Камнем наземь упала… Плач мой разносит ветер… «Завесу былого откроем…»
Завесу былого откроем И видим: в горящей стране Идут рука об руку трое — Война, и разлука, и… смерть! Под залпы, под грохот орудий, Сквозь черный удушливый дым — Проходят, как грозные судьи, Тоскующих женщин ряды. Не надо свободы и славы — Мы созданы, чтобы любить… Отдайте нам светлое право Любить и любимыми быть! МЕДНЫЙ ГРОШ
Не осталось ни тропинки, ни следа От ушедших в неизвестность навсегда. Были. Жили. И куда-то все ушли От любимых, от друзей и от земли. А поля-то, как и раньше, зелены, А леса стоят дремучи и темны. Там, где были староверские скиты, Нынче травы да лазоревы цветы. Там по тракту в день весенний голубой Проводили осужденных за разбой; Там девчонка из медвежьего угла Достоевскому копеечку дала. Край, где люди по-хорошему просты, Где размашисты двуперстные кресты, Где умели и в молитвах, и в бою Славить родину великую свою. Только камушки остались от святынь, И поля покрыла горькая полынь; Но по-прежнему чиста и хороша Светлой жалостью российская душа. Помнишь, девочка безвестного села, Как ты грошик Достоевскому дала? Но едва ли ты, родная, сознаешь, Что Господь тебя спасет за этот грош! В МИРЕ МЕМУАРОВ
Мы с тобой врагами не добиты, Но в тупик глухой заведены, Два обломка королевской свиты Короля трагической страны. Подвиг — это миг самозабвенья, Огненный полет в ночную высь. Клятву долголетнего терпенья Мы с тобою выполнить взялись. Жизнь диктует новые законы, Вожаки кричат: «Не отставай!» Но перед отцовскою иконой Огонек зажечь не забывай. Никому нас не переупрямить, Жизнь борьбой неравною полна. В эти дни сожжем о прошлом память, Чтоб не помешала нам она! Чтоб душа слезой не растекалась, В мусорную яму сволоку Нашу эмигрантскую усталость, Нашу эмигрантскую тоску. НЕЧЕГО ТЕРЯТЬ
Что для нас грохочущие войны? Марсом озарен наш темный путь. Паника! А мы с тобой спокойны, Только усмехаемся чуть-чуть. Но и улыбаемся мы строго, И в улыбках мудрость и печаль. Мы с тобою потеряли много, Головы остались… их не жаль! И войны бояться мы не будем, Хуже нам не может быть теперь. Родину утратившие люди Не страшатся горестных потерь. Будем равнодушно жить, как жили, Не нужны пока мы никому. Слава Богу, близких схоронили! В эти годы легче одному… Мертвому спокойнее в могиле. Да и нам спокойнее за них. Ведь не раз с тобой мы говорили, Что жалеть приходится… живых! РОЖДЕСТВО НА ЧУЖБИНЕ
Во Франции, в Чили, в Китае Звучит наш певучий язык; Но каждый о Доме мечтает, К чужбине никто не привык. Никто никогда не решится Россию навеки забыть. Нельзя по-чужому молиться И быт неродной полюбить. И в церкви в рождественский вечер, Покорная горю и злу, Я, сгорбив усталые плечи, Поплачу тихонько в углу… У женщины русской осталось Прибежище тихое — храм! И я свою боль и усталость Сюда принесу и отдам. «Дай, Господи, — сердце звенело, — Услыши молитву мою! Мужчинам — на родине дело, А женщинам — храм и семью!» Горят пред иконами свечи… Сегодня родился Христос! Но нам в этот радостный вечер Нельзя удержаться от слез… ПИСЬМО В АМЕРИКУ
Русским эмигрантам
Через бездонный океан Из сердца нити протяну я, И вам в сияньи чуждых стран Напомню я страну родную. Быть может, очень хороши И Сан-Франциско, и Канада, Но вам, сознайтесь от души. Ведь все-таки… Россию надо! Я знаю, вас не удивишь И небоскребами Нью-Йорка. Под сводами нерусских крыш Бывает больно вам и горько… И я, изгнанница, как вы, Пишу письмо вам из Китая, Но здесь слышнее звон Москвы, Виднее зорька золотая. Я все, что можно, расскажу, На строки алой кровью брызну! Быть может, голову сложу Я за страдалицу-отчизну! Но вам хочу напомнить я О тюрьмах, пытках и расстрелах. В России русским нет житья От палачей остервенелых… Спрошу я каждого из вас Двумя словами только: «Кто ты?» Ведь Русскому нельзя сейчас Уйти от жертвенной работы… Меня поймете вы без слов. Я здесь из чуждого Китая — Считаю выстрелы врагов И наши выстрелы считаю! Через бездонный океан Из сердца нити протяну я — И вам под небом чуждых стран Напоминаю Русь родную! БЕССМЕРТНИК
У далекой реки, Где живут и колдуют шаманы, Берега высоки И прозрачны ночные туманы. Высоки берега, Над водою — обрывы крутые. И темнеет тайга Со времен Ермака и Батыя. Со времен Ермака… Молчаливы степные курганы, Молчалива река. Где звенят бубенцами шаманы. И другие живут, Но другие попали случайно, И они не поймут Величавую древнюю тайну. Тайну старой тайги, Где ночные опасны засады. Не отыщут враги Драгоценные русские клады. Первый клад Иртыша, Что лежит, в волны темные канув: Боевая душа Ермака, победителя ханов! Охраняет тайга Клад второй: молодую Россию! И пугает врага Мрачным шумом лесная стихия… Реки, степи, леса… Сколько воздуха, солнца и шири! И звенят голоса Старой песней о Русской Сибири! И казак удалой Из безвестной сибирской станицы Рисковал головой, Охраняя родные границы. «Жили мы на Оби… — Так рассказывал дедушка внуку. — Ты свой край полюби За красу, за отвагу, за муку!» Там бессмертник цветет, Там шаманы звенят бубенцами… Все чужое умрет, Все родное — останется с нами. ДАР УЛЬГЕНЮ
«Золотое озеро» на Алтае, Горы гордо высятся над тайгою — Это моя родина золотая, Это мое самое дорогое! Дым полоской стелется над логами, Юрты островерхие дышат дымом. Солнышко над конскими табунами… Радостно рассказывать о любимом! Кланяюсь ползущему с гор туману, Издали сиреневым дальним скалам, Буйному сердитому Чолышману! Их красу я памятью отыскала. Чу! Гремит молитвенно старый бубен. Там Ульгеню молятся, там камлают. «Мы вас, духи горные, чтим и любим!» Голоса гортанные призывают. В вечном одиночестве дремлют горы, Грезят кедры древние в лунном свете. Это все увижу я, но не скоро… Жизнь моя летящая, вихорь-ветер! В небе ястреб плавает одиноко, В стороны кидаются птичьи стайки… Шлю с улыбкой ласковой издалека Дар Ульгеню песенный от алтайки! НА ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ
Вставала затемно со свечкой. Был слышен кашель за стеной Шла умываться на крылечко, Где умывальник жестяной. А под навесом, в полумраке, Где кони хрумкали овес, Чужие лаяли собаки И пахло дегтем от колес. Сейчас поедем. Мимо пашни, Там, где под взрыхленной землей Лежит мужицкий труд всегдашний И клад наш русский золотой. За синеватой дымкой горы: Алтай, утесы, снег и даль. Мои знакомые просторы, Моя знакомая печаль. Блистает куполом церковным Вдали какое-то село… ……………………………….. Опять меня к родным и кровным Живое сердце увело! И здесь, в чужом холодном мире, Вдруг, не сдержавшись, закричу: «Эй, далеко ли до Сибири? Гони, ямщик! Домой хочу!» ЕЛКА НА ЧУЖБИНЕ
Будь спокоен и весел сегодня, Кинь заботу о завтрашнем дне. Не грусти, что по воле Господней Ты один на чужой стороне. Здесь мерцает зеленая елка Нежным светом грустящих огней; И пластинка скользит под иголкой У виктролы поющей моей. Не тоскуй же, не надо, послушай, Не один ты, нас много таких… Злобный ветер обжег наши души И на время как будто затих. Если враг человек человеку, То пристанище тихое — Бог! Видишь, ветер двадцатого века Потушить нашу елку не смог. Значит, есть еще правда на свете, Если праздник святой не забыт! Пусть в сердцах ваших, русские дети, Негасимая елка горит! В этот вечер поймем и поверим, Что теперь мы с тобой не одни; Что Господь нам воздаст за потери И за горькие, слезные дни. Светит русская елка в Китае. Ты спросил: «А в Россию когда?» Я ушедшие дни не считаю, Потому что еще молода. Моя молодость пламенно верит: Близок день тот счастливый и год, Когда Бог за тоску и потери Нам на Родине елку зажжет! НОВЫЕ
Достались нам тяжесть и горе, В заботах о завтрашнем дне Нам некогда думать о вздоре — О картах, цыганках, вине… Всю юность с врагами рубиться! Всю молодость нищими жить… И как-то суметь прокормиться И близких своих прокормить. Отцы увлекались балетом, А дяди «ходили в народ»… А мы и не мыслим об этом, К иному нас сердце зовет. Мы «чашу не пьем круговую», Нам некогда пить и гулять. Отцовскую «скорбь мировую» Нам тоже сейчас не понять. Чужда нам былая Россия, Советская — тоже чужда. Живем на чужбине — чужие, И наша царица — Нужда. И все же сквозь красные дали, Сквозь ненависть, слезы и тьму Вплотную мы жизнь увидали И цену узнали всему. И то, что отцы не сумели Наш дом сохранить от воров, Искали туманные цели И слушали песни без слов, — Да будет нам вечной наукой!.. Сумеем иначе мы жить: Мы гордостью, верой и мукой Учились Россию любить! ПУТЕМ ГЕРОЕВ
Склоняюсь пред бумажным ворохом, Чтоб от забвения спасти — Той крови цвет, тот запах пороха, Те легендарные пути. Чтоб над исписанной бумагою Другие, головы склонив, Прониклись той, былой, отвагою, Почувствовали тот порыв. И в каждом доме, в каждой комнате, Где люди русские живут, Пускай звучит печально: «Помните Погибших подвиг, жизнь и труд». Пусть эта память, как бессонница, Тревожит шепотом людей, О том, как гибла наша конница От большевицких батарей… Устали от житья унылого, От горьких и голодных дней, Но тень погибшего Корнилова Нам стала ближе и родней. Смерть за Россию — доля царская! И помнить будем мы века О том, что пули комиссарские Пронзили сердце Колчака! Уйти от омута нелепого, От этой будничной тоски, Погибнуть гибелью Кутепова От злобной вражеской руки… От себялюбия унылого Веди нас, Божия рука, Путем Кутепова, Корнилова и Адмирала Колчака! ВСЕ О ТОМ ЖЕ
Сижу, облокотясь на шаткий стол, И слушаю рассказ неторопливый: Про Петропавловск, про Тобол… И чудятся разметанные гривы Во тьме несущихся коней. Я вижу берег синей Ангары, Где рыцарскою кровью Адмирала На склоне каменной горы — Россия отреченье начертала От прошлых незабвенных дней. Потом глухие улицы Читы… И в мареве кровавого тумана Сверкают золотом погоны и кресты У офицеров ставки Атамана. И смерть с серебряной косой… На волнах дней кипели гребни пены! А вот они, Даурские казармы, Где за намек малейший на измену — Расстреливали по приказу Командарма! Чужим оказывался свой… Владивосток… Но ослабели крылья, И рушилась, пошатываясь, крепость… У моря грань надрыва и бессилья… И стала исторической нелепость! И был убийственный откат. И дальше слезные и бледные страницы: Гензан… Гирин… Сумбурность Харбина. Молчащие измученные лица. Спокойствия! забвения! вина! Возврата больше нет назад… И проблесками в мрачной эпопее — Упорство, жертвенность и героизм. О них я рассказать здесь не успею. Тебе, водитель сильных, Фанатизм, Нужны нечеловеческие песни! Прошли года. И чувствуем мы снова: Близка эпоха крови и борьбы, Из труб герольдов огненное слово! Приказ Ее Величества Судьбы — И Родина великая воскреснет! АЛЛА КОНДРАТОВИЧ
ЛЕТО
У реки — прозрачность кристалла. Вижу я песчаное донце, Я теперь язычницей стала. Я теперь поклоняюсь солнцу. Мне не кажется жизнь жестокой, Если ветер душистый веет. Просыпаюсь… А на востоке Облака слегка розовеют. Как мне радостно, как тревожно, Точно пламя, вспыхнуло лето. Знала я, что это возможно, Знала я, что случится это. В полдень небо станет высоким, В полдень солнце станет палящим, И цветы пропитаны соком, И цветы встревожены счастьем. А в душе озаренность светом. И от рук — легкий запах мяты, Слишком ласковым буйным ветром Травы здесь полевые смяты. Упаду я на них в бессильи. Буду долго плакать и биться, А потом золотые крылья Унесут меня в небо, к птицам. АЛЫЕ ПАРУСА
Утро, как чистый лебедь, Точно алмазы — роса… На бирюзовом небе Алые паруса. Верю ли я обману? Иль не прийти кораблю? Вижу, стоит желанный, Тот, кого я люблю! Сердце, с рассудком споря, Будто совсем не стучит… Солнце бросает в море Огненные лучи… Ветер расправил крылья. Слышу, поют голоса… Ближе… Уже подплыли Алые паруса. Руку мне подал с лаской… Тихо промолвила: «Ты ль?» Может быть, это сказка, Может быть, это быль… НА ЯХТЕ
Ступить ногой на шаткий ют, Потом слегка правей, И снова ветры запоют О вольности своей. Глазами встретить чей-то взгляд, Чтоб сердце расцвело, И знать, что ты сегодня рад И что со мной светло. Лежать без мыслей и без слов (Слегка шумит вода), Чтоб нас куда-то вдаль несло И было так всегда. Лишь при команде «поворот!» Слегка открыть глаза, Увидеть белый-белый грот И фон, как бирюза. Прозрачна и хрустальна гладь. Мне радостно, мой друг, А яхты будут пролетать, Как бабочки вокруг. Но знай, что вновь неповторим Вот этот самый миг. …………………………….. Туман сиреневый, как дым, К воде почти приник. ЯКОВ КОРМЧИЙ
КОНЕЦ ВЕНАДАД А
(IV Царств, гл. VIII, 7–15)
Был болен Венадад, сирийский царь, в Дамаске, И Елисей-пророк в Дамаск пошел тогда. И царь, узнав, сказал: «Колец возьмите связки, Возьмите лучший дар, что я хранил года. Ты, Азаил, возьми, иди, спеши навстречу И так ему скажи: „Ты, человекобог, Не раз от слов твоих проигрывали сечу, Твой Бог к царю суров, но ты ли будешь строг?“ Я ль выздоровею, недуг осилю ль ныне? Пусть спросит Бога он: оправлюся ли я?» И Азаил пошел; стал на при к пустыне И ждал того, чья речь — как блики лезвия. И шли за ним дары, все лучшее в Дамаске, Верблюдов сорок шло. И вот пророк пред ним. И Азаил сказал: «Привет, дары и ласки Царь Венадад прислал. Он недугом томим. Он, сын твой, Венадад, он — Сирии владыка, И он велел, чтоб я, твой раб, тебя спросил: Оправится ли он, среди врагов великий? Он стольких поразил и ныне он без сил». И Елисей сказал: «Ты господину скажешь: „Ты выздоровеешь“, однако ж он умрет; Господь мне говорил: кого в цари помажешь, Тот меч мой предо мной народам понесет». И взор свой на него он устремил упорно, И пронизал его до глубины души, И свет его очей прорезал сумрак черный, И загудело в том сокрытое в тиши. Смутился Азаил пред взором Елисея. И вдруг пред ним в тоске заплакал Елисей. В слезах стоял пророк, а тот спросил, краснея: «Что плачешь, господин, туманя блеск очей?» Тот отвечал ему: «Я оттого рыдаю, Что вижу зло и кровь, которые с тобой… Сынам Израиля я ныне провещаю Упорный на года и непрестанный бой. Их крепости — в огне, их юноши убиты, Младенцы пронзены у матерей в руках, И трупы гибнущих гробницами не скрыты, Беременных мечом разрубишь ты в домах». И Азаил сказал: «Что раб твой пред тобою? Я, мертвый пес, ужель я для великих дел?» И отвечал пророк: «Я от тебя не скрою, Здесь Сирии царя я ныне усмотрел». И разошлись они. Вошел тот к властелину, И царь его спросил: «Что говорил пророк?» Ответил Азаил, свою сгибая спину: «Ты выздоровеешь, — сказал, — в кратчайший срок». И день едва прошел, а ночью, одеяло Водою намочив, царю он на лицо Тихонько положил. И вот того не стало. Стал Азаил царем, взяв царское кольцо. МАРИЯ КОРОСТОВЕЦ
ПЕКИН
Мария Коростовец Самый странный город в свете, Город ярких крыш, Над тобою цепь столетий Пронеслась — ты спишь! Величавые громады Храмов и дворцов Под немолчный звон цикады Видят стаи снов. И задумчивые ивы В зеркале озер Наблюдают сиротливо Лотосов ковер. В парке — видела воочью — Бродит Кубилай… Или это сторож ночью Обошел Бэйхай? Город завтрашний — вчерашний В зелени садов. Под стеной у старой башни Много верблюдов… Желтый ветер крутит тонкий Лёссовый туман — Скачет в лесе копий звонко Старый Тамерлан. Нас влекут по глади четкой — Тсс… не надо слов… Ярко убранные лодки Вглубь восьми веков. КИТАЙСКАЯ ШКАТУЛКА
Небольшой ларец. Наверху дракон. Красок нежен цвет. Потемнел лишь лак: Соблюдая обряд, красоты закон. Рисовал его несравненный маг. И сквозь цепь годов, через много рук, Меж кудрявых туч изогнув хребет, Сторожа дворец, — тайный враг иль друг, Пролетал дракон, как туманный бред. И в него, дрожа, не полночный вор, При одной свече ростовщик-купец Сыпал серебро, свой дневной позор, И двойным замком запирал ларец. И в него, смеясь, — хорошо любить! — Мандарина дочь убрала подвес, Баночку румян, жемчуг, яшмы нить И любовный вздор молодых повес. И неверный раб, хоть годами стар, Пав на землю в прах, полотна бледней, Принимал ларец, богдыхана дар, А на дне шнурок вился, словно змей. Исходя огнем, молодой поэт — («Пруд — луна — пион») ночи так тихи — Куртизанки Сун воспевал портрет, Ей тайком в ларце отсылал стихи. Старичок монах, нищий и мудрец, Собираясь в путь, в отдаленный храм, Чашу, свиток сутр, четки клал в ларец, Дело жизни всей посвятив богам. Так скользит любовь, так скользит пророк, Сводит с жизнью беспристрастный счет. На ларце дракон, воплощенный рок, Продолжает в даль, в вечность свой полет. Он летит один между синих струй, Средь кудрявых туч, через цепь веков, Изогнувши мост золотых чешуй, Равнодушный к лжи человечьих снов. Январь 1941 Пекин ФЕНИКС
Девочка скользнула, торопливо Стянутыми ножками ступая. На восток, где одинокой ивы На траву ложилась тень густая. Серебром браслетов прозвенела, Оглянувшись, нет ли там погони: Вдруг увидит мать, что так, без дела Скрылась помечтать на этом склоне? Желтолицая, глаза раскосы, Разметались рукава халата, Красной шерстью перевиты косы, В волосах горит цветок граната. Хорошо сидеть, обняв колени, На причале у реки любимой И следить, следить, как в грязной пене Щепки по воде несутся мимо. Мимо, вдаль, куда-то — неизвестно. К новым городам, в жару иль стужу, И она, покинув это место, Уплывет на лодке вместе с мужем. А теперь смыкаются ресницы От объятий алого заката. Что? Из солнца вылетает птица, Осиянна, радужна, крылата. Будто птицы с материнских чашек! Ближе. Ослепительно сверкнула Яркой молнией цветных стекляшек. Девочка в том блеске потонула. А потом от всех блюла ревниво Тайну лучезарного виденья Птицы царственной под сенью ивы. Протекли года с того мгновенья — Девочке правления кормило Рок вручил, отметив: пронеси! И она в историю вступила С августейшим именем Цы Си. РОССИЯ
О, Русь! Утерянная скиния, Куда нам заповедан вход, Среди снегов в узорах инея, Где вьюг нестроен хоровод: В лесной глуши ты дышишь тайною. Как кипарисовый киот, И лишь тропинкою случайною Наш вестник до тебя дойдет. Через века — веками строилась — Нам принесла ты благодать, И много светлых упокоилось, Тебя пришедших защищать. И много темных с дерзновением Искали троп, чтобы сломить Тебя, но тайным мановением Судьба спряла иную нить. И вот теперь стоим, усталые, На рубежах иных времен И верим: вспыхнут зори алые, Рассеивая скучный сон. «Четвертый раз расплавленный металл…»
Четвертый раз расплавленный металл Налили в форму, слаженную туго, Но колокол опять не зазвучал, И спрашивали люди друг у друга: «За что на нас прогневался Господь? Все эти неудачи не случайны». И мастер изнурял постами плоть, Моля открыть ему звучаний тайны. Открыть на все терзания в ответ Тот перезвон серебряного сплава, Который, словно ангельский привет, С холма на холм несется величаво. В его ушах струится этот звон, То уходя, то подступая снова. «Любовь и жертва! — пел, казалось, он, — Любовь и жертва!» — два заветных слова. И сердце мастера все расцвело, В его груди заискрившись огнями: Несказанно-блаженное тепло!.. Все человечество с его грехами, Приняв, он безвозвратно полюбил, Ему хотелось о сладчайшей жертве Петь колоколом из последних сил… Один прыжок — в объятья красной смерти. Искали мастера, но не нашли, Отливку без него благословили, И звон прошел во все концы земли, Единственный по красоте и силе. КАМЕЯ
Мастер, к станку наклонясь, точит овал сардоникса. И под нажимом резца рушатся стены веков: Вот выступает, угрюм, профиль орлиный поэта. Без Беатриче и рай муками ада томит. ПОЭТ
Пусть нам скажут: «Поэт нам не нужен», — Пусть смеются над нами в лицо — Мы, поэты, смыкаемся туже Не в кружок — в золотое кольцо. Пусть, насмешливо вздернув плечами, Разжиревший и наглый торгаш Процедит размалеванной даме: «Я бы отнял у них карандаш». Но когда на душе неуютно. Дождь дворы заливает кругом, И, казалось бы, тут не до лютни, Если входишь в нетопленый дом, Мы подсядем к пустому камину, И пустой загорится камин: Я платок полинялый накину — Горностаевый мой палантин. И уйдем в недоступные страны Мы жемчужной тропой в пустоту, Где певуче-цветные обманы Нам покажут в глаза Красоту. Мы увидим такие рассветы, О каких торгашам не мечтать: Только дети, глупцы и поэты Сохраняют еще благодать… Пусть фонарь отражается в луже, Освещая скупое крыльцо — Мы, поэты, смыкаемся туже Не в кружок — в золотое кольцо. МЫ ПЛЕТЕМ КРУЖЕВА
В отсыревшем подвале у ткацких станков Толпы девушек нити ткут. Те слепые ткачихи живут без снов, Ибо вечный удел их — труд. Они трудятся утром, сгибаются днем, Даже ночью шуршит челнок, И всегда в темноте — для чего с огнем? — Не кончая, кончают урок. И испуганно радость зовут бедой, И сердца одевают льдом, А жестокая смерть непреклонной рукой Их уводит в свой вечный дом. Но сказала одна: «Я раскрою глаза!» И другая: «Ведь я же не крот! Пусть захватит, закружит, затреплет гроза, Мы изменим станка поворот! Нам раздвинется небо — крутой водоем, И душа затрепещет, жива. Пусть растают сердца! Мы не ткем, мы не ткем, Мы плетем кружева!» ЮСТИНА КРУЗЕНШТЕРН-ПЕТЕРЕЦ
РОССИЯ
