ПРОСТЫЕ СТРОКИ
Я тело в кресло уроню, Я свет руками заслоню И буду плакать долго, долго. Н. Гумилев О, да, я знаю, получив ответ, Прочту, подумаю: «Вы правы». И все ж мне будет даже Ваше «нет» Дороже «родины и славы». Так ослепителен, так бел Цветущий снег акаций… Им усеян Наш дикий сад. И потому я смел И, как сказали Вы, «рассеян». Для тех, кто спит, — нисходит сон И тишина на крыльях звездной ночи. Сквозь предрассветный легкий звон Я слышу: «Дни чем ближе, тем короче». «Любовь — как ночью вдалеке Огни судов, мелькнувших ало…» …Сжав Ваши пальчики в руке, сказать о ней Вам тихо и устало… …Дорогу, зной, безумно яркий свет И звон цепей (Сомненья? Долга?) И я, и Вы, сказавшая мне «нет», Мы — будем помнить долго, долго… ЗВЕЗДОНОСЕЦ
Парад на экране
Ты живешь и кажешься даже сытым, У тебя такие же, как у нас были, винтовка и штык, И не словам, от употребления избитым, Прервать твой звериный зык. В странное мы живем время, И многое суждено нам увидеть наяву. В тучную землю бросили семя Проклятые буквы «Гэ-пэ-у». Одинаково — злодея и праведника венчают Топор гильотины или пламя на костре… Воскресенья мертвых чаю И о Суде думаю на заре. Но можешь ли ты есть, когда голодают дети? Когда у них нет ничего, кроме нор? Ты, обшаривающий клети В доме собственном, — вор. Иностранцам для доказательства теоремы Необходима узость глаз твоих и ширина скул… Звезды. Коммунистические шлемы. От солдатских ног — миллионный гул. ГЕОРГИЙ ГРАНИН
ДАНТОН
Лариссе Андерсен
Жизнь швырять В Сумасшедшем азарте. Гильотинным заревом Заливать крыши Раздираемого На тысячи партий Революционного Парижа. Воскрешать легенды О диких гуннах. Создавать свои Вековые легенды. Потрясать Оборванцев На старых трибунах. Потрясать Меднолобых Членов Конвента. Напоминать циклопических великанов. Возвышать на бульварах Заросшее темя И Однажды, Разом, Сорваться, Канув Прямо в какую-то Тихую темень. Прямо туда, Где мечтают пяльцы, Где думают предки на старых картонах. Где будут Холеные Нежные Пальцы Распутывать космы Бродяги Дантона. И думать: Ничто без тебя Не стронется. Никто такого рыка Толпе Не сможет дать. Потому что — Раз Дантон Идет к любовнице, Революция может Подождать. И однажды, Проснувшись, Увидеть, Что серо Парижское утро И не на что Больше надеяться. Потому что В дверях С приказом Робеспьера Стоят Национальные гвардейцы. И однажды Взглянуть На знакомую площадь С загудевшим И сразу Затихнувшим шумом, И подумать, что Жизнь Это, в сущности, — Проще, Чем об этом Принято думать, И, Увидевши смерть Неприкрашенной, Голой, Бросить глоткой В века Несравненно простое: — Робеспьер. Покажи народу Мою голову. Клянусь. Она! Этого! Стоит! Март 1932 
Георгий ГранинРОССИЯ
А вдруг и — вправду была Россия, Россия: пламя, вихрь, огонь! Обожженных степей парусина, Табунов длинногривых разгон? А вдруг и тлел в сумасшедшем утре Пригреваемый пласт реки? Полыни горьковатые кудри? Ошарашенных ветл парики? А — вдруг и было золото звонов, Когда колыхалась рожь. Тайга Сибири, Байкал бездонный И вправду был чудно хорош? А если были и впрямь озера, Реки, что краше в свете нет, Моря, березы, опушки бора, Заплетенные в лунный свет? А — вдруг и правда были черешни, Журавлей треугольный лет. Песни. Бурливо стронутый вешний Бултыхающий звонко лед? А — вдруг?.. Нет. Молчи, молчи. Не надо. Ты слышишь — так не может быть. Почему же тогда мои серенады Печали — не кличи борьбы? Почему же тогда, словно моллюска, Я ношу заклепанный шлем? Отчего тогда о жизни русской Не пишу великих поэм? Но если вправду была Россия В пшенице, во ржи и в овсе, Ведь тогда ж мы семья, мы — родные — Родные — ты слышишь ли — все! «Где-то там кудрявой пеной вьется…»
Где-то там кудрявой пеной вьется Тихий дым над синим цинком крыши. Где-то там у старого колодца Летним зноем сруб до черни выжжен. Наклонилась старая беседка Прямо к длинной разноцветной клумбе. Из вьюнов зеленая эгретка Распустилась на уютной тумбе. Как всегда, трепещут на осине Желтизной расцвеченные листья. Небо — сине, и спокойно сини Присмиревшие, простые мысли. Тех же сопок золотых овалы Сторожат долинную окрестность… В этих сопках где-то затерялось И мое взлохмаченное детство. «Ничего не сказать. Ничего не ответить…»
Ничего не сказать. Ничего не ответить, Только б выдумать как-нибудь эту любовь. Это солнце полярное в сумрачном свете — Над вершинами черных полярных дубов. Только б выдумать это последнее имя. Только б как-нибудь, разом, нелепо узнать, Что зима отмахала плащами седыми, Что пришла безудержная злая весна. Только мыслить, сначала достичь лучезарность. Только рваться, но к ней никогда не прийти. Только тайно скрывать золотую бездарность И нелепое сердце терять по пути. Ничего не понять. Ничего не измерить. Никого не убить. Никого не пронзить. Ничего не достать. Ни во что не поверить И по черным асфальтам пытливо скользить. Только жить. Только знать сумасшедшее имя, Неповторимое имя, как солнечный дым. Только думать, что кто-нибудь сердце подымет. Только думать, что ты вдалеке и с другим. Только с болью твердить сумасшедшее имя И однажды шутя «умереть молодым». ВОЗВРАЩЕНИЕ
Остановится сердце… И поезд под размерные стуки колес опояшет рассчитанный пояс, поднимаясь на длинный откос. Остановится сердце… И странно, на краю светлозарных небес из обрывков седого тумана замаячит знакомый разъезд. И тогда, в этот радостный вечер, по дороге знакомой — назад! — разогнутся сутулые плечи, прояснится опущенный взгляд. «Пусть ничего и не было на свете…»
Пусть ничего и не было на свете; Но вечер был. И тьма была. И — ты. Пусть ничего. Пусть это только ветер Шумит, пригнув осенние цветы. Пусть ничего. Пусть это только снится, Поэтам часто снятся по ночам Над горизонтом редкие зарницы И голубые розы у плеча. Глухая полночь вовсе не ответит. Не шелохнутся крылья темноты… А ничего и не было на свете, Лишь вечер был. Лишь тьма была. Лишь — ты. СКАЗКА
Солнце?.. — что нам солнце! Сердце? — все равно Сердце не проснется Умерших давно. Разве вспомянутся Тропы в старый сад… Только — не вернуться Никогда назад! Где-то люди спорят О своей борьбе. Где-то гибнут в море, Покорясь судьбе… Вычищенной пустошью Мир вокруг меня. И одно искусство Не на что менять. Волки и медведи, Черти и яги — Самые на свете Страшные враги. Снег летит. С деревьев Виснет, грусть тая… — А Иван-царевич Это — будто я. «За ваше холодное имя…»
I За ваше холодное имя, За ваши холодные плечи Закатную чашу подымет, Наверное, завтрашний ветер. И мальчик — немудрый и юный — Уйдет в безутешное море И в топкие, влажные дюны Зароет последнее горе. И будет светиться в тумане Вода голубым перламутром, И ночь промелькнет, и настанет Веселое летнее утро. А вас уже кто-то отнимет, А после, любя, искалечит И ваше холодное имя, И ваши холодные плечи. II Ничего: веселись и безумствуй, Ничего, если ты для стихов, Если ты для святого искусства Не чернила изводишь, а кровь. Ничего, если даже смешон ты, Ничего, что в душе кочевой Только светлая память о ком-то, Ничего, что крадут Джиоконду: Ничего. УТРОМ У РЕКИ
Сегодня утро рыжекудрое горит на солнечной реке, и что-то радостно-немудрое поет китаец вдалеке. Переливаясь — валик к валику, — вода струится так легко, а я слежу за красным маленьким задумавшимся поплавком. От камышовой гибкой удочки в воде — колеблющийся след… Вот так, не думая о будущем, я просидел бы сотни лет, смотря, как облачное кружево дробится в медленной реке… …А имя ваше — как жемчужина, потерянная на песке. РАССКАЗ
Освободилась душа от пут Годами накопленной боли. Не замечается бег минут, Слишком ценимых дотоле. В молниеносном полете строк Вычерчиваются герои И в недоступное, в свой мирок Мне двери откроют. Там — неизведанная страна, В нее — без оглядки — слепо! Сумасшедшая тишина. Звезды. Небо. ЛЕВ ГРОССЕ
«Ты — юная, ты — стройная, как ель…»
Ты — юная, ты — стройная, как ель, Ты — грозная, как туча громовая, Ликуй, о Русь, о Родина святая, Моих отцов родная колыбель. О, кто с Тобой осмелится сразиться? Души Твоей кто снизит вышину, Кто дум Твоих измерит глубину, С красой Твоей, скажи мне, — кто сравнится? Великая, к Тебе все вновь и вновь Мечты моей невольное стремленье, Тебе одной души моей моленье, И жизнь, и крест, и вера, и любовь! ДВА ХРАМА
Высокое унизится, а униженное возвысится.
Пророк Иеремия В селе Зо-Сэ, у вод канала, Где зеленеет юный рис, Где почва глиниста и ала, Вознесся гордый кипарис. За ним кустарник и поляны Вели к далекому холму; Тропа, ведущая к нему, Покрылася травою пряной И редко кто ходил по ней К его тенистому подножью. Там, в гуще вековых ветвей, Спала кумирня. Слову Божью Угодно было там создать Обитель для сердец забытых, Но чудно охраняли быт их Познание и Благодать. Вокруг кумирни молчаливой Росли платаны, бамбуки, И ветер солнечный под ивой Лениво шевелил ростки; Порою веяло сиренью И легким ароматом роз, И все кругом, в тени мимоз, Сдавалось горнему смиренью. Как будто бы Господний Дух Струился сквозь листву лучами И реющею тайной двух Роднил кумирню с небесами; Как будто луч одушевлен И полн неизреченной славы, И Царство неземной державы Как будто возвещает он. В прозрачный час, когда светило Пронзало голубой эфир И знойно с высоты струило Потоки золотых рапир; В тот час, когда в сознаньи новом Для жизни пробуждался мир И животворный эликсир В сердцах преображался Словом — Монах молитвой вековой Творил обет с душою мирной, И дерево своей листвой Склонялось тихо над кумирней, А ветер, устремляясь ввысь, Молитву уносил на небо И очарованное небо Лазурью одевало высь. До полудня монах забытый Пред бронзой Гаотамы пел; Он пел о мощи Божьей свиты, О благости Господних дел, О том, что светел мир незримый. Что в час последнего суда Утихнет грешная вражда И заликуют серафимы. Его великие слова В святой тиши не умирали: О, нет, ловила их молва Сквозь двери сердца в час печали! Слова великие его, Летая в океане духа, Касалися святого слуха Уверовавших в Божество. Да, чудно вырастали Братства Во всех концах седой земли, И гнет разврата и богатства Затмить лампады не могли; Неуловимыми путями Святая близится пора, И солнце нового утра Горит духовными лучами! Ничто не остановит их, Избранников Креста и Слова, Победоносен Божий Стих, И день восторжествует снова! Ни блеск церковных куполов, Ни стоны смерти и мучений, Ни гордый возглас лжеучений Не затемнят Господних Слов! Смотри: лишь осень наступила, Лишь пожелтел покров ветвей, Лишь снова солнечная сила Для отдыха своих лучей Легла на пасмурные тучи — К холму явился гордый гость: Великий Инквизитор! Злость Промчалася молвой летучей По всем окрестным деревням: «Католик хочет на вершине Построить золотистый Храм. Католик бродит по долине! На холм возносит он гранит! С рабочими пришел ученый, И скоро купол золоченый Вонзится царственно в зенит!» О, славный холм! Ты волей Рока Два храма мирно приютил: Внизу, у ног — алтарь Востока, Вверху — твердыня чуждых сил! Один вознесся горделиво, Горя короной золотой; Другой, и кроткий, и простой, В листве покоится стыдливо. Один — бедняк, другой — богат И смотрит гордо в глубь вселенной; Один, как милосердный Брат, Другой — Наставник Дерзновенный! Вверху — блестит, звенят слова, Но веет строгостью мороза; Внизу — тепло, растет мимоза И вечно юная трава… …Промчался век. Вокруг кумирни Все так же тихо. Как тогда, Несется к небу голос мирный; В канале плещется вода. Другой монах другого века Поет, что дед его певал, И так же радостен хорал Надежд святого человека. Лишь розы будто бы нежней. Лишь тень прозрачней и живее, И ветер кажется дружней, Отрадной ласковостью вея. Как будто ясный небосклон Спустился ближе к ветхой крыше, И льется звонче, льется выше Весенний птичий перезвон! Но что чернеет за оградой? Большие глыбы здесь и там Лежат разрушенной громадой. Прижавшись к вековым стволам! Кто их занес сюда? Откуда? Где возвышалися они? В какой стране, в какие дни К зениту возносилась груда? Вот здесь, под саваном теней, Лежат, блистая позолотой, Осколки сброшенных камней И утварь мастерской работы; А дальше — статуи лежат И колокол блистает гладкий, И все — лишь жалкие остатки Когда-то царственных громад. Печален был рассказ монаха. Он молвил: «Раньше на горе, Не чуя перед Буддой страха, Католик жил в монастыре. Он нас топтал. Да, но однажды Раздался ночью страшный гром, И почва затряслась. Потом Огонь небес ударил дважды, И глыбы сокрушенных груд Мгновенно сорвались с вершины И, сталкиваясь там и тут, Скатились с грохотом в долины. Как видишь, наш любимый храм, В ту полночь не задели груды, И мы, как встарь, пред ликом Будды Возносим славу Небесам!» 1930 Шанхай ПРОСТРАНСТВО
Смотри, как в немом пространстве Веленьем вселенской игры Парят в золотом убранстве Сияющие миры. Мы думали долго и много О них, наполняющих взор, И стала ясна нам дорога, Ведущая в звездный простор. Но грозную бездну простора Скажи, кто из смертных постиг, Кто светом свободного взора В начало пространства проник, Кто понял бездонность свободы Торжественной пустоты, Извечную дивную оду Безгранной тишайшей мечты? Простора надзвездная вечность, Что может быть вне тебя? Обнявшей и бесконечность, И атомы бытия? Не Ты ли, как Знак Искомый, Без Имени, без Числа, От века нам тайно знакомый, Но скрытый от взоров зла? Не Ты ли, о Вездесущий, Просторам пустоты Вещаешь о правде сущей, Чье вечное Имя — Ты. СТАНСЫ
Не говори, молчи… Души твоей больной Ничто, ничто уже не успокоит, — В ней ночь и мрак, в ней черный ветер воет И месть клокочет тайною мечтой. Все то, чем жил, что радовало око, Поругано, изъедено червем; Ты сир и наг, но, как полночный гром, Ты носишь мощь невидимого Рока. Пусть все вокруг — тлетворный мир теней, Пусть жизнь черна и в сердце — черный холод. Пусть… Для тебя святыней стали голод И этот мрак, который дня светлей! Гори, душа; пылай в огне боренья, Отчаяньем и мукою пылай, Я верую, я знаю — будет Рай, И смертию свершится воскресенье! ОНА
В мгновенья золотой печали, В пустынной тишине ночей Твой светлый образ рисовали Мне духи юности моей. Ты мне являлась из тумана, Как заколдованная лань, Ты приносила без обмана Свою таинственную дань: И в сердце проносились зовы, И видел я тогда душой Чистейший храм святыни новой, Святейший лик любви земной. Но вот проходит жизнь земная, Тоска, как червь, съедает грудь. Ты не явилась мне, родная, И я один свершаю путь. В мгновенья золотой печали, В пустынной тишине ночей Зачем так ласково звучали Призывы красоты твоей? Зачем, явив святую милость, Зачем, блеснув в лучах огня, Ты не пришла, не воплотилась Для чар земного бытия? Тоска, как червь, съедает душу, Слеза спадает в пустоту, Но образ твой я не разрушу, Как не разрушишь ты мечту! СТАРЫЙ ДОМ
Четверть века прошло вне родного крыльца, И вот возвращаюсь я в домик отца; Но отца уже нет, мать давно умерла, И сестра, что постарше, — та тоже ушла. Вот некогда малая наша сосна; Как мачта, теперь величава она. Не знала она ни потерь, ни тревог, Ее не ломали ни мысли, ни рок — Лишь ветер ее мимоходом ласкал И стройные ветви безмолвно качал; Вот старый ручей, что журчал под окном, Все так же журчит он — кто знает, о чем? И месяц восходит, над крышей родной Все так же, все так же, как юной порой. Все так же земля вековая живет, Все тот же над домом ночной небосвод, И ты лишь, бездомное сердце мое, Не то, чем ты было, — не то, друг, не то! Того, кто здесь жил, кто с тобою делил Надежды и сны чуть проснувшихся сил, Здесь нет уж давно! И не встретишь ты их Никогда, никогда в этом мире живых! Только вот — на стене — вижу строчки, черты. Это ты ли, сестра, записала мечты? Вот и все, что осталось под крышей родной От тех, кто ушел невозвратной тропой, — И боль разрывает тебя на куски, И руки покрепче сжимают виски, И мысли, как дождик осенней порой, Стучатся, щемят безысходной тоской. Не надо, не надо! Не думай, молчи — Зажжешь ли ты думой огарок свечи? Нет, сердцу лишь сердце расскажет опять — О том, что наш разум не может понять, Лишь сердце тишайшей волною любви Настигнет ушедшие звуки земли; И люди, и мысли, и дни, и века Уйдут в быстротечность, как сон, как река, И ты лишь, святая земная любовь, Лишь ты, в некой тайне рождаясь все вновь, Утешишь, поймешь, окрылишь тишиной, Прозрачной, как небо, нежнейшей слезой, И жизнь, славословя твой тихий полет, Над смертью, над смертью тебя вознесет! 1947 Моканшан, Китай ЕЛЕНА ДАЛЬ
ПИСЬМО ИЗ АФРИКИ
Из Африки письмо я получила. Знакомый почерк — юношеских лет Подруга пишет: «С царственного Нила Я запоздалый шлю тебе привет! Я — замужем. Живу неплохо с мужем. Четвертый год — в тропической жаре! Но ничего, здоровы и не тужим — Не вреден климат нашей детворе. Детишек двое — крепыши! Людмиле Четвертый год, а Игорю шестой… Ах, где мы только с ними ни бродили, Пока попали в уголок живой! И я учу их языку родному И говорю, что мы в гостях пока, Что мы вернемся к берегу иному, Где льется Волга, русская река, Что в ней купаться можно без опаски — Что крокодилов не бывало в ней. И, раскрывая удивленно глазки, Внимают дети повести моей. Отец в отъезде — новую дорогу Проводит там, где бродит только зверь; А я в детей вливаю понемногу То, что зовется русскостью теперь. Лишь одного растолковать не в силах, И ребятишкам не понять вовек, Что с ноября, когда у нас так мило, Уже Россию покрывает снег… Не видев снега, с сахарною пудрой Наивно дети путают его, Поэтому Людмиле златокудрой Все сахарное снится Рождество! Все русское для них я собираю — По капелькам, по крошечкам коплю! Я их сердца верну родному краю — Моей стране, которую люблю! Теперь — прощай! Подружкам — по поклону, Целую всех, как целовала встарь. Пожалуйста, пришли ты мне икону Спасителя, а детворе — букварь…» Я плакала, письмо читая. Ожил Весь мир души, и пела тишина: «Мы — слабые, мы — женщины, но все же России не изменит ни одна!» ВТОРОЙ РОДИНЕ
Путь изгнанья мне судьбой отмерен, Но скажите, в чем моя вина, Что отец мой Родине был верен, Что я свято прошлому верна? Пал отец мой, воин государев, Распростерлась надо мною мгла — В отблесках неугасимых зарев Сколько лет сироткой я жила! Русской бури путь зловещ и долог, Но меня, как тысячи других, Ты, Харбин, родной земли осколок, Защитил, укрыл от вихрей злых. Ничего родного не лишая, Ты меня, ребенка, приютил, И росла я, выросла большая, Набралась необходимых сил. За годиной пронеслась година — Мирный труд, покой и благодать… В Харбине я вырастила сына, В Харбине похоронила мать. И теперь ни от кого не скрою, Милым городом покорена, Что мне стала Родиной второю Приютившая меня страна. Двадцать лет живу я русским бытом, Ту же душу русскую ношу, И на языке непозабытом Говорю и вот — стихи пишу. И в родном, в своем любимом храме, В теплом блеске золотых огней Я ведь так же плачу, как о маме, О России — мачехе моей! МОЕМУ ВЕЧЕРУ
Я шла над рекою. В оранжевых красках заката Была теплота наступающей ранней весны, И мне показалось, что этот же вечер когда-то Уже пролетал надо мной на крылах тишины. Вот именно так же влюбленное сердце томилось, И так же пылал лучезарный вечерний закат… Куда это скрылось? Откуда опять возвратилось? Угасшие грезы зачем мою память томят? Когда это было? С каким позабытым закатом Сроднил меня вечер и снежная эта река? Не в юности ль только желанье бывает крылатым, А нежность, как птица, как смелая птица, — легка. Теперь же все это лишь горько, язвительно дразнит, Усталая, ноет тоской истомленная грудь, И все-таки, Боже, ужели не радостный праздник Былым, позабытым свободно и вольно вздохнуть? Спасибо, мой вечер, за отблеск былого, за пламя В его отраженьи, овеявшем эту зарю, — За нежно ожившую и зазвучавшую память Тебя я стихами отблагодарю. СТАРЫЙ ЗВОНАРЬ
— Эй, посылай на смену. Старый звонарь отзвонил! В. Короленко Много на сердце таилось печального — Близких обида, и слезы, и гнев, В эту чудесную ночку пасхальную Все заслонил колокольный напев. Тронула щеки слеза подневольная — С горьким покончено… горькое — сон!.. Сердцем его стала песнь колокольная — Радость, любовь, умиление — звон. Душу родило какую-то новую В этот прекрасный торжественный час… Счеты покончив с дорогой терновою, Он христиански с любовью погас. ФАИНА ДМИТРИЕВА
ГОЛУБЫЕ ДОРОГИ
Бродить по голубым дорогам, Затерянным в лесных кустах, С душой, наполненной восторгом, С улыбкой детской на устах. Жизнь принимать, как дар от Бога, Забыть о муках и о зле, Не помнить о своих тревогах, Прижавшись ласково к скале. На сером камне высечь имя, Которое в душе звенит, Губами, от жары сухими, Коснуться каменных ланит. И вновь идти по косогорам, Чтоб с высоты увидеть синь Сбегающих к речным просторам Темнеющих вдали пустынь. И так стоять в закатном свете, Светиться радостью самой, Пока прохладный горный ветер Не позовет: «Пора домой!» 
ОСЕННИЙ ЗАКАТ
Над домом царственно-густой короной Раскинулась высокая береза, Она в тоске осенней примиренной Роняет тихо золотые слезы И скорбно, скорбно шелестит ветвями, Вбирая нежные лучи заката… Сегодня я больна тоской и Вами, Как я была больна уже когда-то. И я сама себе кажусь осенней, Усталой, примиренной, одинокой, И от ресниц моих ложатся тени На золотые от заката щеки. Багряных сопок призрачные дали, На них скалистые немые замки… Мне хочется забыться от печали. Мне так мучительно чего-то жалко. Прервать стараюсь мыслей вереницы, Уйти от их мучительного плена, Полузакрыв усталые ресницы И хмуря брови тонкие надменно. Последний золотистый луч целуя, Как будто Вас в дорогу провожаю. И Вас сегодня, может быть, люблю я, А может быть, и нет, сама не знаю. Быть может, прошлому ищу забвенья. Лаская взглядом нежную березу, И, как она, с печальным примиреньем Роняю медленно скупые слезы. ОСЕНЬЮ
Дыханье осени пришло в окно, И в примиренном чувстве та же осень… И так понятно мне теперь одно — Что сердце ничего уже не просит. Спокойствие, усталость, тишина. Букеты астр, разбросанные в вазах, И ветра шум — в растущих у окна Зеленых, не осыпавшихся вязах. Вот так сидеть… Побыть совсем одной С своими мыслями хоть миг короткий… Ждать сумерек… и в памяти больной Перебирать воспоминаний четки. И оборвать, как в музыке аккорд. Так и былое оборвалось разом. Я ощущаю осени приход, Перебирая тихо астры в вазах. СНЕЖНЫЙ ПОЦЕЛУЙ
Деревья дремлют в белом серебре, Земля окутана пушистой ватой… Как хорошо стать лучше и добрей И чувствовать себя с тобой богатой. Спешить домой, где в мягком свете глаз Все обрести, чего недоставало. Мне все понятно: этот нежный час И что для счастья нужно очень мало. Я научилась быть совсем простой И ничего не требовать у Бога. Сегодня вечер сумрачно-густой И мягкая баюкает дорога. Искристой бабочкой кружится снег И тает на губах, как поцелуи. Я принесу тебе счастливый смех И сквозь снежинки нежно поцелую. НЕОНОВЫЙ СНЕГ
На голубом — причудливые блики, Их отражения на встречных лицах. Ты рядом, странно новый и двуликий, И бархатные шепчутся ресницы. И взгляд твой потемневший, незнакомый, В нем заблудились золото и краски. Ты не таким со мной бываешь дома, Лицо как будто скрыто полумаской. И все кругом, как сон… Фата-моргана. На белом кружеве алеют маки. Вдали маячат контуры экрана И огненные вспыхивают знаки. Идем в молчаньи… Снеговые волны Потоком белым вырвались из плена. И отсветом невидимого горна На них блуждает розовая пена. БАРКАРОЛА ЧАЙКОВСКОГО
«Я сыграю для вас баркаролу Чайковского», — Улыбнувшись глазами, сказала ты мне. Облака на закате, как цвет абрикосовый, Розовели в открытом навстречу окне. Ты к роялю прошла, в белом платье воздушная, И на стол переставила в тонкой вазе цветы, И была тишина чутким звуком нарушена, И мгновенно твои изменились черты. Нервно вздрогнули брови, в улыбке рассеянной Приподнялись углы непокорного рта… И возникла, вечерней прохладой навеяна, Воплощенная в звуках чудесных мечта. И звенела мелодия тихая, нежная… Незаметно закат побледнел и погас, И спустился на землю в немом безмятежии Зачарованный сказкой, задумчивый час. И казалось, что вечер далек от реальности, Как обрывок неясных, мечтательных снов… Отдыхала земля, посылая в усталости Нам в окно тонкий запах вечерних цветов. В бледных сумерках профиль, увенчанный косами, Лепестки чуть открытого нежного рта… Ты играла тогда баркаролу Чайковского, В тихий час расцветала неслышно мечта. ЦИННИИ
За шторами сумрак таинственно синий. Ты тихо мечтаешь одна. И звезды задумчивых бархатных цинний Неслышно грустят у окна. И в памяти голос томительно нежный И лаской звенящий вопрос. Упала на плечи волною небрежной Копна золотистых волос И складки у платья, как белые крылья, Как бабочки, взятые в плен. Ты гибкие руки, нежней белых лилий, Устало сплела у колен. И кажется час этот бархатный, синий Обрывком далекого сна… И звезды любимых мечтательных цинний Неслышно грустят у окна. СИНЕВА
Словно вырвались сразу на волю Зазвеневшие в песне слова: ………………………………………….. Васильковое синее поле И над ним высоко синева. И большая прямая дорога, Уводящая в синюю даль; Наступающий сумрак над стогом Протянул голубую вуаль. Вот и лес. Тихий шелест березок, Робкий шепот цветов в полусне, И в душе задрожавшие слезы Об ушедшей, как юность, весне. У ручья стены ветхой часовни, В ней лампады огонь голубой, В трепетании света неровном Улыбнулся Христос над тобой. На скрипящие тихо ступени На мгновенье присесть, отдохнуть. Последить, как сгущаются тени, И опять продолжать дальний путь. И опять: васильковое поле, Шелестит под ногами трава… …………………………………………….. Это песня о радостной воле, В ней звенят и тоскуют слова. МОЛИТВА
Ты молишься доверчиво и нежно, Сложив спокойно тонкие ладони. Твои глаза и ясны, и безгрешны, В них свет лампады, отражаясь, тонет. Полуоткрытый рот — лишь вздох, не шепот. Забывшиеся на ресницах слезы. Не жалоба сомнения, не ропот — Молитвенный порыв в застывшей позе. Не просишь ни о чем. Цветком открылась Твоя душа в лучах горячей веры, Вся трепетным восторгом окрылилась И улетела в голубые сферы. …………………………………….. Тень у иконы (словно крылья машут), Твое лицо задумчиво и строго. Твои ладони — розовая чаша, В которой ты несешь молитву Богу. И жар молитвы этой не остынет, Сам Бог отыщет светлым, ясным взглядом В огромной, темной мировой пустыне Мерцающий огонь твоей лампады. «Ты хризантемы мне принес в подарок…»
Ты хризантемы мне принес в подарок, В осенний вечер, в тихий, синий час. И этот вечер в памяти так ярок: Слова твои, и ласка грустных глаз, И нежный поцелуй твой на прощанье, И твой уход туда, в осенний мрак… И до сих пор живут воспоминанья В твоих цветах, в опавших лепестках. ЛЕОНИД ЕЩИН
ТАЕЖНЫЙ ПОХОД
Чугунным шагом шел февраль. И где-то между льдами ныла Моя всегдашняя печаль — Она шла рядом и застыла. И пешим идучи по льду Упорно-гулкого Байкала, Я знал, что если не дойду, То горя, в общем, будет мало. Меня потом произведут. Быть может, орден даже будет, Но лошади мне не дадут, Чтоб выбраться, родные люди. Трубач потом протрубит сбор, И наспех перед всей колонной, В рассвете напрягая взор, Прочтут приказ угрюмо, сонно. И если стынущий мороз Не будет для оркестра сильным, То марш тогда «Принцесса Грез» Ударит в воздухе пустынном. А я останусь замерзать На голом льду, нагой перине, И не узнает моя мать, Что на Байкале сын застынет. Тогда я все-таки дошел И, не молясь, напился водки, Потом слезами орошал Свои таежные обмотки. Я это вспомнил потому, Что и теперь я, пьяный, воя, Иду в июне, как по льду, Один или вдвоем с тоскою. Я думал так: есть города, Где бродит жизнь июньским зноем, Но, видно, надо навсегда Расстаться мне с моим покоем. В бою, в походах, в городах. Где улиц светы ярче лампы, Где в буйном воздухе, в стенах Звучат напевы «Сильвы», «Цампы», Я одиночество свое Никак, наверно, не забуду, И если в Царствие Твое Войду — и там печальным буду! ПОНЯЛА
Мой голос звучал, словно бронзовый гонг. Свои прочитал я стихи. Не скрипнул ни разу уютный шезлонг, Лишь душно дышали духи. Сиреневый воздух метался, и млел, И стыл, голубея в очах, Был матово-бледен, был сумрачно-бел Платок у нее на плечах. А море с луною, поникшей вдали, Струилось, покорно словам, Стихи и гудели, и пели, и жгли, И рвались навстречу векам. И бронзовый голос, и бронза луны, Сиреневый воздух и очи — Все терпкою сладостью были полны На лоне и моря, и ночи. Когда ж я окончил, дрожащей рукой Коснувшись пустого бокала, Она мне сказала: «Ах вот вы какой! А я ведь — представьте! — не знала». ПРО МОСКВУ
В этой фанзе так душно и жарко. А в дверях бесконечны моря, Где развесилась пламенно-ярко Пеленавшая запад заря. Из уюта я вижу, как юно От заката к нам волны бегут. Паутинятся контуры шхуны И певучий ее рангоут. Вот закат, истлевая, увянет, — Он от жара давно изнемог, — И из опийной трубки потянет Сладковатый и сизый дымок. Этот кан и ханшинные чарки Поплывут — расплываясь — вдали, Там, где ткут вековечные Парки Незатейливо судьбы мои. «Ля-иль-лях», — муэдзин напевает Над простором киргизских песков, Попираемых вечером в мае Эскадронами наших подков. И опять, и опять это небо, Как миража дразнящего страж. Тянет красным в Москву, и в победу, И к Кремлю, что давно уж не наш. А когда, извиваясь на трубке, Новый опийный ком зашипит, Как в стекле представляется хрупком Бесконечного города вид. Там закат не багрян, а янтарен, Если в пыль претворяется грязь И от тысячи трубных испарин От Ходынки до неба взвилась. Как сейчас. Я стою на балконе И молюсь, замирая, тебе, Пресвятой и пречистой иконе, Лика Божьего граду — Москве. Ты — внизу. Я в кварталах Арбата, Наверху, посреди балюстрад, А шафранные пятна заката Заливают лучами Арбат. А поверх, расплывался медью, Будто в ризах старинных икон, Вечной благостью радостно вея, Золотистый ко всенощной звон… «И опять в беспредельную синь…»
И опять в беспредельную синь Побросали домов огоньки, И опять вековечный аминь Затянули на крышах коньки. Флюгера затянули про жуть Обессоненных битвой ночей, Вторя им, синеватая муть Замерцала огнями ярчей. Синевы этой бархатней нет, Я нежнее напева не слышал. Хоть давно уж стихами испет По затихнувшим в бархате крышам. Все сильней и упорней напев, Словно плещется в море ладья. …Лишь закончив кровавый посев, Запевают такие, как я, Да и песня моя — не моя. ЯМАДЖИ
Японской девушке, убитой любовью
Она была такая скромница, Что даже стоило труда Мне с ней поближе познакомиться В тот вечер ветреный… тогда. Мы по-китайски было начали. Но что я знаю: пустяки. Потом самих нас озадачили, Смешавшись в кучу, языки. Нам бой принес поднос, как принято, Там был кофейник и ликер, Но понимаю я ведь ныне то, Что говорил мне ее взор. Он говорил о том, что русские Не знают слова «умереть», И не блестели глазки узкие Там, где уж чувствовалась смерть. Теперь, конечно, не поспорю я. Что именно вот в тот момент Жерло я видел крематория Все в языках кровавых лент. Но я поспорю, что в день будущий, Который жизнь пробьет, дробя, Сквозь мглу тебя увижу идущей, Ямаджи-сан, тебя, тебя… И ты, быть может, мне, тоскливому, Не знавшему, куда идти, Укажешь грань к неторопливому, Но неизменному пути. МАЯТА
Фрагмент поэмы
О. И. А.
Если апрель… если рядом — любимая… Если как будто и ты тоже люб, И застилается город весь дымами, Розовым, чистым дымочком из труб, Если рассвет… Если рядом — желанная… Если как будто желанен и ты — Господи Боже, заря эта ранняя — Вся воплощенье давнишней мечты. Гукал авто, вровень встав с полисменами, Вы же шоферу — кивок на ходу, Взглядом, который роднит вас с царевнами: «Лучше пешком я сегодня пойду…» Сняли вы шляпу. Пурпуровым заревом Брызнул восход на прическу у вас. Шли через мост, через улицы парой мы, Мимо заборов шагаючи враз. Мы говорили. Но что? Вы не знаете? Я уверяю: не знаю и я. Я к вам дошел и в тревоге, и в маяте. Старо сравнение: «В сердце змея». Я был простым, неуклюжим и чистеньким, Тем, кто я есть, — без личины и лжи. Я и в глаза не смотрел… в те лучистые, Ах, и глаза… Как они хороши! Если глаза… Если милые глазаньки… Если крылечко и яркий рассвет… Если пустыми никчемными фразами Дал я понять, что — конечно же «нет!..» Если унынье, сознанье никчемности… Если упадок, страданье и — гнев — Гнев на убивших и детство, и молодость, Что спалены, расцвести не успев, — Если все это так, — Боже, за что же мне Вновь одному, одному, словно перст, Вновь в путь обратный шагать — уничтоженным, Снова и снова таща этот крест… МАЯТА
Эскиз поэмы
Утром тягостно владеть бессонным взором, Солнышко следить — не хватит сил. Господи! Ведь я же не был вором, И родителей я чту, как прежде чтил. Знаю Иова… Учил о нем и в школе, Памятую, маюсь и дрожу В этой дикой и пустынной воле, Уходящей в росную межу. Но в пустыне праведник библейский, Вместе с псами в рубище влачась, Познал ранее, в долине Иудейской, Сочность жизненную — всю ее, и всласть, А я вот, Господи… Я сызмала без крова, Я с малолетства струпьями покрыт, И понаслышке лишь, с чужого только слова Узнал про тех, кто ежедневно сыт. Брести в слезах, без сил, асфальтом тротуара, Молясь, и проклиная, и крича, И вспоминая боль последнего удара Карающего (а за что?) меча, — За эту муку — верую, Спаситель, За каждый шаг бездомного меня — Ведь верно?.. будет мне?.. потом?.. тогда?.. — обитель, Где Радость шествует, литаврами звеня. ФОКСТРОТ
И луна. И цветы по краям балюстрады. Барабанил и взвизгивал джесс. Было сказано мне: ни меня ей не надо, Ни моих поэтических месс. Я тихонько прошел между парами в танце, Боязливо плеча заостря, И в таком же, как я, оскорбленном румянце Намечалась полоской заря. Ну, еще… ну, еще!.. Принимаю удары, Уничтоженный, втоптанный в грязь… «Мою шляпу, швейцар!..» В окнах двигались пары, И тягучесть фокстрота вилась. А заря свой румянец старалась умножить, Полыхался за окнами смех. Неужели не знаешь Ты, Господи Боже, Что обидёть меня — это грех! В ОЖЕРЕЛЬИ ОГНЕЙ
В ожерельи янтарных огней Опоясана даль кругом, И покачивается над ней Рыжий месяц, будто гном. А залив — червонный поток С переливами синевы, Нас несет к огням катерок, В мире — кажется — я да Вы. И внизу машина стучит, И срывается соль в лицо, Это бухты ли Диомид Бриллиантовое кольцо? А налево — рубинов ряд, Это Русский ли остров там, А не вышивки ли горят По тяжелым синим тафтам? О, покоя хрустальнее нет… Я от счастья дышать не могу. — Это Вы ведь багульника цвет Прикололи мне к обшлагу. Ну а Вам круторогий гном Бросил блестки в прорези глаз. Я ведь друга почуял в нем! — Он мечтает тоже о Вас. Но и он не мог бы понять, Но и он удивлен бы был, Если б вдруг ему рассказать, Как я Вас люблю и любил. И медлительный ветерок Долетает мне до лица. Сделай так, сделай так, катерок, Чтоб пути — не бывало конца. БЕЖЕНЕЦ
