«Мой бог — таинственная замкнутость лесов…»
Мой бог — таинственная замкнутость лесов, где бродят волки и зовет сова, причуды передутренних часов, и отклики незримых голосов, и мягкая болотная трава. На облаках рубинно-золотых сгустилась слава всех бессмертных сил. Мой бог блеснул закатом и затих, и слились волны сумерек седых, прорезанные взглядами светил. Я чую легкий времени полет и шум непобедимого крыла. Когда река свой зимний сон прорвет, я поклонюсь перед движеньем вод, где черная у берега скала. Я верю в солнце, звезды и луну и в колдовство заката и зари. Я от Отца и Сына отверну свое лицо и старый храм замкну. Но если я заплачу — не смотри. 1925 БЛОКУ
Из камня белого Каррары твой профиль высечет рука, сереброструнные гитары передадут тебя в века. Ты будешь юный и певучий, певцы живые не затмят ушедший твой печально-жгучий и гордый и глубокий взгляд. Твой будет свет — лучом от Бога, тебя мы чудом назовем и самой трудною дорогой к своим святилищам пойдем. 1927 «Есть остров в океане. Ни коралл…»
Есть остров в океане. Ни коралл, ни жемчуга его не украшают. На голых гранях почерневших скал растений корни молча умирают. Там в полдень не проходят облака, чтоб освежить каленый камень тенью, и Божья вездесущая рука не трогает опального владенья. Есть в океане памяти моей погибший мир. В нем нет дневного света. Он Атлантиды царственной мрачней, певучими преданьями одетой. Туда летят развенчанные сны, забытые осенними ночами. Там мертвый лоб желтеющей луны туманы кроют мокрыми плащами. 1926 «Мне город твой не нужен темный…»
Мне город твой не нужен темный, мне страшно каменной стены. Как огоньки болот, бездомны мои блуждающие сны. Мой путь лежит через туманы и не ведет туда, где ты глядишь на белые фонтаны и грациозные мосты. Такие сказки мне знакомы, такая даль меня звала, что даже ты в своих хоромах меня согреть бы не могла. Ведь я иду с печальной песней от ласковых земных полей затем, что знаю, нет чудесней невидимой страны моей. 1928 «Есть встречные немые корабли…»
Есть встречные немые корабли, которые проходят ночью мимо, в чужих морях, далеко от земли. И встречи те — неповторимы. Такой корабль, как призрак или сон, свой беглый свет за черной гранью прячет, и не узнать, кем этот свет зажжен, и где ему пристать судьба назначит. Летящей птицей дрогнут и уйдут его огни и станут тенью снасти, и от людей, что призрак тот ведут, не ждите ни привета, ни участья, и будет ночь полна тоской тупой, и будет больно так и непонятно, что тот корабль серебряной тропой уже ничто не повернет обратно. 1928 ВОЛОДЕ ВИЗИ
Змеиными бликами билась вода, ты помнишь, в далеком порту, где бросили якори наши суда, и мы отошли в темноту. В вечерней толпе мы бродили одни и нас не окликнул никто. Сияли вверху небоскребов огни, ревели тревожно авто. О, полночь и холод чужих площадей, о, блески витрин и реклам, о, многие тысячи встречных людей, идущих к себе по домам! И после — весь ужас безмерной тоски, когда мы, простившись, дошли по докам пустынным до шаткой доски на ждавшие нас корабли… 1928 «Я уйду куда-то, где сейчас темно…»
Я уйду куда-то, где сейчас темно, где ночное небо звездами полно, где на белом поле лапчатая ель, в тридесятом царстве, за тридевять земель. Я не буду помнить душные сады, кровью на дорогах легшие следы, человечьих песен вспомнить не смогу, буду ждать чего-то на пустом снегу. Буду ждать и слушать, как зовет сова, как под снегом шепчет сонная трава, как ликует месяц звонкою красой девушки небесной с огненной косой. Будет ночь, как сказка, будет ночь сама трепетать, как чудо, за плечом холма, и тихонько полем, где тропинки нет, проберется в душу небывалый свет. 1929 «Иду одна. Большое поле…»
Иду одна. Большое поле, кругом цветы, трава, трава. И нет в душе привычной боли, лишь пустота и синева. Как будто кто-то тронул тихо, промолвил: «Ты теперь в раю, не поминай, не надо, лихом нечаянную жизнь свою!» И я поверила; не стала; сдержала бурю горьких слов. Но — Боже! — как ужасно мало пустого поля и цветов… «Нам скорбь великая дана…»
Нам скорбь великая дана, и мы ее несем, как знамя, дорогами слепыми сна, который тянется веками. Настанет мир, взойдет зерно, в лесах родится дичи много, все будет людям прощено, и станут люди славить Бога. Но мы останемся одни: за серым пологом тумана горят огромные огни земли, не нам обетованной. «Чем выше и блистательней полет…»
Чем выше и блистательней полет, тем человек больнее упадет, и чем великолепней свет сиял, тем жальче тот, кто в темноту попал. Дай, Боже, ровный путь и тихий свет спокойнее житья для сердца нет. «Нелепы в жизни перемены…»
Нелепы в жизни перемены… Друзей уносят поезда, и прочь уводят морем пленным большие серые суда. И города сейчас не те же, в которых раньше я жила, и ночью сны бывают реже, и неба синь не так светла. Лишь сердце перемен не знает: оно растет, уходит вдаль, но в глубине своей ласкает все ту же радость и печаль, и самых ранних лейтмотивов не изменят в его струне паденья в пропасти с обрывов и взлеты снизу — к вышине. «Я не Мария больше: только Марфа…»
Я не Мария больше: только Марфа. Свои мечты я продала за труд. Покрыта пылью золотая арфа, ослабленные струны не поют. Способно и к труду привыкнуть тело, и может сердце, кажется, забыть о том, как раньше бредило и пело и не умело по-земному жить. Но только иногда далеким звуком давнишний сон напомнит о себе; о, иногда — нет равных этим мукам в железной человеческой судьбе — и сердце опустевшее, земное, познавшее работу и покой, мучительно забьется, и заноет, и до краев наполнится тоской, и долго будет рваться к тем планетам, которые оставило давно, — не зная, что отвергнутого света ему уже увидеть не дано. «Поцелуешь горестные веки…»
Поцелуешь горестные веки, Скажешь: «Дорогая, улыбнись!» — в час, когда засеребрятся реки и подернется туманом высь. В далеко ушедшем Кватроченто так писали небо мастера: облака развившаяся лента, звездная кайма из серебра. Что же делать, если счастье зыбко, и последний луч дневной зачах, если не разгадана улыбка у мадонны Лизы на губах? КИТАЙСКИЙ ПЕЙЗАЖ
В небе сонном и алом
Над зеленым каналом и над рощей бамбука, в небе сонном и алом ни дыханья, ни звука. Там, где сгустилась предвечерняя мгла, остановилась звезда, взошла; в объятую сном воду канала белым пятном упала… 1937 Шанхай НА КИТАЙСКОМ ХУТОРЕ
Точно кружевом, одетый тиной, на закате тихо спит канал. Высоко над хаткой и плотиной желтый месяц остророгий встал. Вот покойный и приятный жребий — как сказать: неласкова судьба? В фиолетовом вечернем небе тонких листьев черная резьба. 1937 Шанхай ГОРОД
В. В.
Золотые звезды с сучьев клена на асфальте ковриком легли, и туман, серебряный и сонный, скрыл шероховатости земли. Помнишь город? Или ты в нем не был? Вечером усталым и немым горестно заплаканное небо, столько лет висящее над ним, площадь возле старого вокзала и фонарь, зажженный над мостом, — помнишь ли, как я тебя встречала и куда мы шли с тобой потом? Если вечером таким прозрачным, трогательно тихим, кружевным, сон, который издавна утрачен, неожиданно встает — живым, если ж ветер, если солнце светит, голубеет в озере вода, этот город, где мы были дети, я не вспоминаю никогда. 10 ноября 1949 «Белая апрельская луна…»
Белая апрельская луна, и, остановившись в этом миге, кружевом курчавилась волна, точно на пейзаже Хирошигэ. Там, где горизонта полоса, лунный луч своей рапирой тонкой осторожно тронул паруса уходящей на ночь в море джонки. Мы следили, стоя там одни, как в воде у самого причала инфузорий вспыхнули огни; слушали, как тишина молчала. И за то, что мы стояли там, нам присуждено хранить навеки в памяти, как нерушимый храм, эту ночь в порту Симоносэки. ПАМЯТЬ О ПЕКИНЕ
Открывали маленькие лавочки под старинной городской стеной. Продавали нитки и булавочки, торговали чаем и ханой. На закате, побренчав гитарами, рано спать ложились старики; молодежь прогуливалась парами, и в садах пестрели цветники. Так трудились, обрастали внуками, наживали денежки порой, отдыхали в праздник под бамбуками возле желтой речки за горой. А потом зарделось в небе зарево, донеслась до города беда — отобрали новые хозяева нажить многолетнего труда. Вот и все. Позакрывались лавочки под разбитой городской стеной, где цветы цвели — повяли травочки, и гитар не слышно… ни одной. 10 октября 1976 ПЛАЧ ПО ХАРБИНСКОМУ РАЗРУШЕННОМУ СВ. НИКОЛАЕВСКОМУ СОБОРУ
Помолитесь о нашем храме — что закрыт, разрушен, разбит, неовеянный в фимиаме — в кучах мусора был зарыт! Не звонит его колокольня, не блестят его купола… Сердцу холодно, сердцу больно от людского горького зла. Над мощами храма потемки, но забыть его не хочу! За его святые обломки зажигаю свою свечу. 22 марта 1994 МИХАИЛ ВОЛИН
«Прими, что прекрасно и свято…»
Прими, что прекрасно и свято, Восторженно, долго молись В сиянии алом заката… Потом от всего отрекись. Взлетай и стремительно падай, И снова — в холодную высь… Прими и звериную радость, Слезами потом захлебнись. Пройди сквозь печали большие. Сквозь тяжкие, смутные сны, Чтобы плакать Иеремией У солнцем сожженной стены. РОССИЯ
Это — тройка и розвальни-сани, И унылая песнь ямщика, Это — в синем вечернем тумане Одинокая стынет река. Это грудь с неуемною болью, Но палимая вечным огнем, Это — крест, затерявшийся в поле, И казачья папаха на нем… Это — степи, столбы верстовые, Беспредельный, бескрайний простор… Это Лермонтов — в грудь и навылет — На холодной земле распростерт. «В переулок пустынный, где серо и душно от пыли…»
В переулок пустынный, где серо и душно от пыли, Вышла женщина в черном и стала под желтый фонарь. Но никто не приходит. — Друзья, вероятно, уплыли На больших кораблях в безмятежное море, как встарь… Отчего нам так страшно… Мы только ночные повесы, Но сжимается сердце, как в детстве бывало во сне… Погляди, погляди, оживает китайский профессор На аптечном плакате на дальней кирпичной стене! У него на груди иероглиф и холодные желтые руки, Весь он в прошлом столетье, в торжественном фраке до пят. Это он нас обрек на ночные скитанья и муки, Весь отравленный сам, подносящий с усмешкою яд. Поднимается ветер, грохочут трамваи пустые… Убежим поскорей из проклятого места на свет — В голубой ресторан, где сверкают огни золотые, И танцует канкан над могилой своей Мистангет. Поднимается солнце… Быть может, все это лишь снится, Как и вся наша жизнь в эти злые глухие года… Ты проходишь в костел, опуская густые ресницы, И прекрасной и нежной такой я не видел тебя никогда. «О нежности, которой нет границ…»
О нежности, которой нет границ, О верности, которой нет предела, О бархате изогнутых ресниц И о руках, как алебастр, белых. О вечерах над книгою вдвоем — Над мудрым Блоком или Гумилевым, О тишине, о ясности, о том, Что к нам нисходит с неба голубого, В волнующий неповторимый миг В сияньи крыл архангельских и пеньи, Что ни один мыслитель не постиг, И люди называют вдохновеньем. РАЗГОВОР С ТЮТЧЕВЫМ
«Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые»… Блажен ли, право? Страшный пир, Где я бренчу еще на лире, Уж слишком долог, слишком он Хмельным вином отягощен. И в жизни сей, где правит случай И темный ангел Азраил, Я не согласен с вами, Тютчев, Что счастлив тот, кто посетил Сей мир в минуты роковые. Сказать по правде, всеблагие, С меня довольно. Рвется нить. Я место рад освободить! СВИДАНЬЕ ДРУЗЕЙ
Дракон на кровле в ярости и муке, Разъявши пасть, глядит на тихий дол. Халат на мне уютен и тяжел, И, в рукава засунув зябко руки, Спускаюсь в сад. О, сколько тонкой скуки Таит октябрь, прозрачный, словно шелк. Мой старый друг сейчас ко мне пришел — Мы были с ним три месяца в разлуке. Мы молча сядем, приготовим тушь. О, эта радость просветленных душ, Подобная таинственному мифу, Постичь высокой мысли красоту И начертать, почти что на лету, Вторую половину иероглифа! МУЗА ДАЛЬНИХ СТРАНСТВИЙ
Я люблю эти ветры свистящие, Прилетевшие с дальней земли. Я люблю поезда уходящие, Уплывающие корабли. Погибай, что подвержено тлену! Пропадай, что застоем гнетет! Так пленительны наши измены, Жизни радостный круговорот! Оттого, никогда не жалея, Отрекаюсь от старого я. Возникает в тумане, светлеет Молодая, иная земля. Пусть другие, как умные лисы, Осторожно по норам сидят. В парусах моих ветер Улисса, «Одиссеи» пленительный яд! БРАТЬЯ
Набежал солдат. Прикладом Пехотинца сбил. Сам винтовочным зарядом Опрокинут был. И в последнюю усталость (Смерти тоже рад) «Дейчланд, Дейчланд юбер аллес», Прохрипел солдат. А другой сказал: «Россия, Только ты одна…» И закрыл глаза сухие Для большого сна. И, услышав хрип тревожный, Нежностью томим, Кто-то Ясный, Невозможный Наклонился к ним. Было видно — просветлели Лица павших вдруг. И уже не пули пели — Сирины вокруг… И тогда, от душной злобы Страшно далеки, Поднялись солдаты, оба, Над землей легки. И туда, где, погасая, Пламенел закат, Шли, земли едва касаясь, Брат и рядом брат. КОНЕЦ ВОЙНЫ
День придет — я это твердо знаю, Будет день, как в декабре весна. Мы тогда в газете прочитаем, Что сегодня кончилась война. Выйдем мы на улицу большую, В смех и говор, в топот многих ног. И тебя в подъезде поцелует Незнакомый вовсе старичок. Мы пойдем с тобой по тротуарам, А куда? Не все ли нам равно! Будут, верно, в ресторанах даром Раздавать дешевое вино. Станет невозможное возможным. Отчего же, сдерживая дрожь, Ты печально и почти тревожно, Руку мне холодную сожмешь? СТИХИ О СТИХАХ
О, стихи, привычное витийство.
А. Несмелов I О, стихи, привычное витийство, Трудное и злое ремесло… Вот и рифмочку «самоубийство» Как-то в эти строки занесло. Трудно жить, писать еще труднее. Подвиг это. Кто сейчас поймет, Что над нами злые ветры веют, Солнце, точно нехотя, встает… В бурях обезумевшего века Погибают духа корабли… Жалкий, слабый голос человека Вот уже не слышен из дали. II Холод рассвета — как острый нож, Входит в суставы странная дрожь, Солнце подняло свой огненный зрак… Кто это там, не пойму никак, Плечи сутулит над шатким столом, С утренним серым, усталым лицом, Пишет не пишет, бумагу скребет. Хмурится жалко измученный рот. Странно знакомый! Да это ведь я! Это моя роковая стезя! Вены открыты, и пенной рекой — Рифма за рифмой, строка за строкой! III Вот стихи, там горечь всех разлук, Боль сплетенных на прощанье рук, Радость встреч и полдня чистый зной, Блеск звезды прекрасно-голубой… Тусклый взгляд убийцы-подлеца, Нежный свет любимого лица, Свежесть утра и дыханье роз, Ангел смеха, рядом — ангел слез… Все, что в мире было, будет, есть, Что не высказать, не перечесть, Что в душе твоей погребено, Богом ласковым освящено… Синий свет нездешней вышины… Вот стихи — кому они нужны?!. СТИХИ О КИТАЕ
(«Над широкою желтой рекою…»)
Над широкою желтой рекою Безмятежен закат и глубок. Вот рыбак на весло кормовое Бронзовеющей грудью налег. Солнце тонет, как будто драконий Потухающий огненный зрак. Он поет, а как будто бы стонет, И мне в сумерках слышится так: Нас мильоны, похожих, единых, С желтым телом и сердцем, как медь, Мы когда-нибудь хлынем лавиной, Приносящей мгновенную смерть. Подожди, мы еще не проснулись, Подожди, наше время придет. Мы, как пчелы, закрытые в улей, Копим мщения сладостный мед! СТИХИ О КИТАЕ
(«Помню дымки от походных жаровень…»)
Помню дымки от походных жаровень, Сырость и запах хлопушек и гнили, А с черепичными крышами вровень Пряди тумана повисли в бессильи. Я уходил в переулки кривые, Жадно вдыхал эти запахи ночи, В хаосе звуков я слышал стихии, Думал словами забытых пророчеств. Вот он, Китай, этот буйвол тяжелый, В теплой трясине уснувший до срока. Оводы кружат — блестящие пчелы… Он неподвижен до некого срока. Встанет, рога распластавши на вые, И заревет, напружинивши ребра, И покривятся кресты Византии, И пошатнутся тогда небоскребы. РОССИЯ
Зашумели ветры, загудели, Душу мне наполнили тоской… Отчего, особенно в апреле, Мне вернуться хочется домой? О, Россия, мне твоих созвучий Не дано вовеки разгадать. Их не мог постичь суровый Тютчев, Ясный Блок не мог расколдовать. Были бури, были непогоды, Но уж трубит ангел в вышине. И бродить принялась темным медом Кровь твоя тяжелая во мне! БОРИС ВОЛКОВ
ПУЛЕМЕТЧИК СИБИРСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА
I Оставшимся спиртом грея Пулемет, чтоб он не остыл, Ты видишь: внизу батарея Снялась и уходит в тыл. А здесь, где нависли склоны У скованной льдом реки, Последние батальоны Примкнули, гремя, штыки. Простерлась Рука Господня Над миллионом стран, И над рекой сегодня Развеет Господь туман. Чтоб были виднее цели, Чтоб, быстро поймав прицел, На гладь снеговой постели Ты смог бросить сотни тел. Широкие коридоры Зданья, что на Моховой, — Привели тебя на просторы, Где кипел долгожданный бой. В двуколке, что там, в овражке, — Шопенгауэр, Бокль и Кант… Но на твоей фуражке Голубой отцветает кант. II Небо из серых шкурок В утренний этот час… И, закурив окурок, Подумал: «В последний раз!» Надо беречь патроны И терпеливо ждать, Пока не покроют склоны, Как муравьи, опять. И только когда их лица Ты различишь, пулемет, Забившись в руках, как птица, В последний их раз сметет. А там — за наган… Пустое! Лучше эмблемы нет: Снег на горах и хвоя — Бело-зеленый цвет. III И совсем как тогда, под елью (Над бровями лишь новый шрам), Ты меришь ногами келью, Что дали монахи нам. Сегодня, мгновенно тая, — Снежинки… О, в первый раз!.. И мы за стеной Китая О прошлом ведем рассказ… Обыденность буден сжала, Как келья, былую ширь… На стене — портрет Адмирала Из книги: «Колчак, Сибирь». И рядом с ним — твой Георгий, Символ боев и ран… — В городах выставляют в морге Неопознанных горожан… — Как сон, помню: шли без счета, И в небе — горящий шар… …И труп мой от пулемета Отбросил в снег комиссар… Бэй-Гуань, Пекинский монастырь КОНЕЦ ПУТИ
В смятеньи своем ничему не веря, По привычке призываю Тебя, Бог! Я подобен раненому зверю, Который заполз умереть в лог. Над ним пылает небо, а в небе Кружит коршун и зорко ждет… Я мало думал о насущном хлебе, И вот, Господи, пришел мой черед. К чему же слова о лилиях долины, И о тех, что не сеют и не жнут? Как рабы, согнули мы спины, И гуляет по ним — Твой кнут. Не дай видеть кровавые извивы, Которые на потном теле вижу я… Если слова Твои справедливы, Если безгранична милость Твоя, Дай умереть свободным, как даешь зверю, — Заползти поглубже в чащу кустов!.. …Ибо — я ничему не верю. Не хочу собирать Твоих цветов. Бэй-Гуань, Пекинский монастырь ПЕСКИ
С тех времен, когда люди топором из нефрита Убивали, сражаясь, в тьме зловонных пещер, Смерть героев далеких была так же повита Ароматом курений нам неведомых вер. Может быть, в тонком слое попираемой пыли — Их заветные мысли, стоны их матерей! Может быть, эти люди никогда здесь не жили Или ныне на дне мы их бездонных морей. Много песен пропели на могильниках барды С той поры, когда поднят был впервые топор. Кто проникнет в былое, где прошли миллиарды, Где словами насыщен беспредельный простор? Так и ты, и народ твой, и столетья, и эры Могут в общем движеньи промелькнуть без следа, И о павших героях, как о людях пещеры, Ничего не узнают. Ничего. Никогда. Ставка Цеценхана, Монголия ДРАКОН, ПОЖИРАЮЩИЙ СОЛНЦЕ
На желтом журавле муж древности поднялся К сребристым облакам. Здесь только басни след… Назад журавль не возвращался. …А облака клубятся много тысяч лет. Цуй-Хао. Танская династия I Вспомни вечер, когда над городом плыли отдаленные зовы кумирни «Утраченной Радости». Чужие слова и речи. Пыль чужих дорог. В древних кумирнях жгу свечи Тебе, Великий Бог! Но, слушая гонга удары С тысячелетних стен, Помню родные пожары И свой безысходный плен. Зачах в нестерпимом зное День. Не вернется назад… На все бросает Чужое Свой равнодушный взгляд. За мной — разоренные гнезда Опустошенной земли… …Только родные звезды Сияют вдали… вдали… II Серые камни разрушенных башен по склонам исчезающих в сумерках гор. Со мною поэма господина Ли-Чи. «Мы не видели солнца. Утесы Днем в кострах: за дозором — дозор… Упадали кровавые росы. В желтых сумерках — с гор. Звуки труб на заре трепетали В ветре резком, несущем песок. В те края, где багровые дали Намечали во мгле восток. Там, за рябью холмистых складок, Небо слито с концом земли… Ничего, кроме наших палаток. За тысячи тысяч ли! И песок желтизной налета, Прилетев от пустынь, осел, На могилы, что мы без счета Разбросали… Где их предел? Все мечты о тебе!.. Из тумана Звуки лютни прорежут мглу… О, я знаю, берет из колчана Дикий всадник в тот миг стрелу! Скоро сердце послужит целью, Вдруг наступит и мой черед… Этой дикой скалистой щелью Мы сегодня займем проход. Коршун! Коршун! На камнях склона Видишь трупы? При них — мечи. Ты поведал мне „Песни Дракона“», — Так когда-то писал Ли-Чи. …Бесцельный день, бесцельный, как вчерашний. Как завтрашний… Багровый фон, И на скале чернеет остов башни — Тысячелетний, смутный сон. И вижу я: сомкнув стеной утесы, Разбросив башни, ждут… И гарь Приносит весть: «Иду на вас, раскосый, В песках пустынь родившийся дикарь!» Со стен следит огни и слышит ржанье Дозор ночной. Врагов не счесть. И, как сейчас, холодных звезд мерцанье Над ним. Так будет, было, есть. Мой день — день умирает. Еле-еле Очерчен башен силуэт… И я заполз. В какой-то дикой щели Лечусь от ран. Воскресну? — Нет! И для той, кто в тоске безмерной, При тусклом огне свечи Осталась до смерти верной, Написал когда-то Ли-Чи: «Вдруг я понял: стал путь короче Здесь сведу я последний счет… В небе жалобный крик — до ночи Этот дикий гусиный лет. Ветер кедры в горах, как трости, На пути от пустынь сломил. Не отдаст безымянные кости Ненасытная пасть могил. О, я знаю, ты плачешь, верно, — Ибо сердце всегда болит, Когда в гонг ударяешь мерно Ты в пыли полустертых плит! Много лет посвятишь богомолью, Пока ветер, слетев с вершин, Желтой пылью обдаст, как молью, На пути твой резной паланкин И расскажет о горькой были Сердцу, тихо вздохнув: „Остынь!“» …Мы коней в эту ночь поили В зарубежной «Реке Пустынь». И друг другу в тиши отвечали Взоры, встретясь: «Сам знаю… молчи!» «Это были года печали», — Добавляет поэт Ли-Чи. Ill «Цветущий на заре лотос» — Императрица. Будущая императрица в пыли улиц продает дыни у Семи Ворот. «Ломти сочной янтарной дыни Разложу у Семи Ворот… (Называются так доныне Эти арки из года в год). Оборванец, покрытый потом, Сильный, крепкий и весь в пыли, Подбегает к моим воротам, Пробежавши десятки ли. Там, у ручек резных паланкина, Оборванцы другие ждут, Ибо сердце сейчас мандарина Все во власти Святых Минут. Власть молитв… Колокольчик в храме Продолжает еще звенеть, Пока пьешь ты двумя глотками, Вынимая поспешно медь. О, невольная дань святыне — Мой глубокий, мой тихий вздох!.. „Этот ломоть янтарной дыни Будет стоить тебе лишь чох. Ты смеешься, а я… заплачу; Ничего для тебя здесь нет!“ — И бросаю к ногам я сдачу Связкой стертых слепых монет: Если б я была бы царицей И был у меня паланкин, Разукрашенный райской птицей, — Ты бы нес его, господин!» Мандарин, пораженный красотой маленькой продавщицы, увозит ее во дворец. И когда проходили мимо Любопытством горящих глаз, Кем-то властным был дан незримо Задержать паланкин приказ. Мандарина мне стало видно, Я упала к его ногам: «Повелитель, смеяться стыдно. О, я видела знатных дам! Забинтованы ножки туго, Отдыхают по целым дням, С детских лет не изведав луга, И не бегая по камням. Мои ноги большие босы, Я не знаю — кто мой отец, Заплетает мне ветер косы, — Как поеду я во дворец?!» Как могла я противиться? Строго Мандарином приказ был дан. …И теперь я подруга бога, Покорителя многих стран… Но моим дорогим воротам, Где когда-то давал мне медь Оборванец, покрытый потом, Моя песня должна звенеть: «Если б я была бы царицей, И был у меня паланкин, Разукрашенный райской птицей, Ты бы нес его, господин!» IV Лучи заходящего солнца озаряют низкорослые сосны над мрамором гробниц. …Усталый, я сел на обломок гранита, Снял шляпу… Буддийский монах, Изможденный старик, еле слышно Прочел полустертую надпись: «Один — Ищет только любви И не находит В частых сменах женщин всех рас… Другой — мечтает о золоте И избивает рабов В сырых рудниках далеких северных гор Или запирается в душных лавках, Продает и меняет И думает все купить… Третий — ищет лишь славы, Если он честен… Или думает мир поразить Необычайным и новым, Как будто бы все не исчерпано в мире до дна! Люди живут, Ибо жить надо. А ты? Ты мечешься на перепутьях И, изведав много дорог, В лучах заходящего солнца По стертым другими плитам Вдруг находишь забытый путь Сюда — под вечные сосны»… …Когда ветер колышет колокольчики, В виде древнего лотоса На крыше храма — Они издают мелодичный звон. Калган, ущелье Северного Китая ДЫМНЫЙ СЛЕД
Да, ты прав. Мы в тумане, мы не знаем, не верим… Догорают пожары. Искры гаснут. Темно. Мы привыкли с тобой к ежедневным потерям. Нам с тобой — все равно! Наш кошмар неизменен: за уступом — уступы, Уходящие в сумрак, и по ним мы идем. Каждый шаг окровавлен. Эти бледные трупы, Может быть, — чернозем. «Быть ступенью для многих»… Даже в прежнем, любимом, Мы не ищем защиты. Искры гаснут. Темно. Мы с родимых пожарищ, мы пропитаны дымом… Нам с тобой — все равно! Кобэ, Япония В КИТАЙСКОМ ПАВИЛЬОНЕ
Полюбил ее бродяга и повеса, Дом которого — «Земля под небесами»… Ах, «Колокольчики» — маленькая принцесса С такими суженными азиатскими глазами! Принцесса «Колокольчики» — еще совсем ребенок, Ей не исполнилось четырнадцати весен, И для нее, как говорит поэт: «Звонок Ветер, перебирающий струны сосен». Гадает месяц в воде отражением, Говорят о счастье храмовой завесы складки: Для принцессы «Колокольчики» — все полно значеньем Какой-то жуткой и радостной загадки. Как ребенка, но страстно и грубо Принцессу «Колокольчики» берет на колени И терзает поцелуем губы Марко Поло — искатель приключений. Сын расы — новой и полнокровной, Не дающий, но взять всегда готовый, — Для него столетья поступью ровной Не проходят: «День его — день новый»… Смуглую грудь прикрывает она руками, Но разве оттолкнуть его — в ее власти? …И на Марко Поло глядят суженными глазами Тысячелетья и провалы иной страсти. ГОБИЙСКИЕ ПЕСКИ
Все это началось не нами, И людей прошло — тьма тем… Что делать с мускулистыми руками, С косматым сердцем — все тем же и не тем? Пусты проходят в мелкой радости и злобе Дни наши, пустотой звеня: Не раз пересек я — свою Гоби, И гобийский песок изранил меня. О, пращур мой, с топором кремневым! Твой зычный голос в веках не смолк, И во мне — современном и новом, — Такой же притаился волк. Хотел бы я любить иначе, Но любовь жжет первобытным огнем. И если ты не только зрячий, Но и сильный — погибнешь в нем. Прикрывайтесь лживыми словами, Говорите о том, чего нет. Но знайте, начался не нами В песках, — тысячелетний след!
