«Если», 2012 № 09

Ночью полуодетый Леон явился к Рафаэлю и с трудом растолкал ото сна. Отец с вечера уговорил обоих сыновей и Жозефину выпить сонного порошка, и Рафаэль спал как убитый.

— Вставай! — у Леона заплетался язык, и от него сильно пахло вином. — Вставай, ну! Отец… наш отец… — Он скрипнул зубами.

С затуманенной головой Рафаэль кое-как оделся и поплелся за старшим братом, запинаясь обо все, что попадалось на дороге. Порошком, который дал отец, можно было усыпить четверых.

В комнатах и коридорах горели магические свечи — тусклые, но живущие по несколько лет. В их серо-желтом свете Леон остановился у двери материнской спальни.

— Она не хотела умирать. Она днем просила яд, но… вспомнила о нас с тобой. Она кричала и звала на помощь. Ты не слышал?

— Нет, — Рафаэля шатало, и он прислонился к стене. — Кто кричал?

— Он ее заставил. Он должен был лечить! — вскрикнул Леон. И почти зашептал: — Он же умел лечить, как никто. Мог бы под Серебряный Дождь отвести. — Опять сорвался на крик: — Она бы забыла! Все забыла! Ссадины бы прошли, синяки… Ничего б не осталось. Ничего бы с ней не было, понимаешь?!

Рафаэль начинал понимать. Оттолкнув брата, он распахнул дверь спальни и ворвался в комнату:

— Мама!

Замер. Попятился.

Тусклые свечи роняли свет на ее искаженное мертвое лицо, на свалившееся одеяло, на сбитые простыни. Мать боролась до последнего, отталкивая руки, несущие смерть. На столике рядом стояла хрустальная чаша, на дне которой еще оставался мутный белесый напиток.

— Она не хотела пить яд, — проговорил Леон, стоя в дверях. — Отец силой заставил. Потому что не мог вынести позор, нанесенный гордому роду Альтенорао. — Он засмеялся; горький смех оборвался на всхлипе. — Невыносимый позор — для него, наследника древних магов! Как можно после этого жить? — Леон ввалился в комнату, схватился за спинку кресла, чтобы не упасть. Наклонился над тем, кто сидел в этом кресле — недвижный, с торчащей из шеи рукоятью кинжала: — Ну, разве можно после этого жить? Если ты убил мою мать?

Граф Альтенорао молчал — мертвый. У Леона вдруг подогнулись колени, он неловко сложился, скорчился на полу, обеими руками схватившись за ножки кресла, и тонко-тонко завыл…

Считалось, что когда графиня Альтенорао в приступе отчаяния выпила яд, граф тоже покончил с собой.

— Собаки не взяли след, но ты возьмешь, — сказал Леон после похорон. Молодой граф — ныне старший маг семьи — стоял у камина в «магической» библиотеке и машинально, бездумным движением пальцев, зажигал и гасил в нем огонь. — Ты отыщешь мерзавцев, где бы те ни скрывались. И убьешь. Но запомни: одного надо оставить в живых. Я спрошу, кто их подослал.

— А если я приведу того, кто не знает? — Рафаэль сидел в кресле, как замороженный, не шевелясь. Он не простил отцу смерть матери, не простил и брату убийство отца. — Наверняка с главным встречался только один, а остальные пошли ради денег.

— Неважно. Допрос — моя забота. Дело магии.

Леон плеснул себе вина, осушил бокал. Он много пил в последние дни, но не пьянел, как будто глотал простую воду.

— Малыш, я ничего не понимаю, — проговорил старший брат с неожиданной мягкостью. — Откуда взялись эти люди, зачем они… — он запнулся, не сразу подыскал слова, — напали на мать. Не понимаю, отчего отец дал ей яд…

— А почему его убил, понимаешь?

— Нет, — тихо, со стыдом, признался Леон. И, чуть помолчав, продолжил: — Я боюсь, что замешана чужая магия. Более сильная, чем наша. Потому что по собственной воле отец бы не стал убивать. Его заставили. И сам я… когда я его… на меня будто затмение нашло; схватился за кинжал в совершенном безумии. Мы должны выяснить, кто наш враг.

— Хорошо, — сказал Рафаэль. — Я сделаю, как ты говоришь. Если сумею «взять след», — с горькой иронией повторил он слова брата.

— Сумеешь. Ты — младший маг семьи.

— Откуда это видно?

— Отец держал твою долю магии у себя, — сказал граф. — Когда он умер, она освободилась вместе с его собственной. Отцовскую магию, кроме таланта целителя, я забрал себе — полностью, как старший наследник. Но твою магию я не сумел бы взять, даже если б хотел; мог бы лишь связать ее и удерживать, как это делал отец. Тогда бы она тебе не досталась, и ты не сделался бы магом. Так было бы лучше. Но… Пойми: ты должен найти тех людей! Я не могу. Только ты, больше некому. У тебя талант охотника, а я… я просто маг, неплохо обученный, но бесталанный. — Леон подошел и положил руки Рафаэлю на плечи. — Постарайся меня простить. За отца… и за себя самого.

— Как скажешь. Если тебе нужно мое прощение — пожалуйста.

Виконт думал высвободиться, однако Леон не отпустил. Он стоял, низко склонившись, сжимая ему плечи, и беззвучно вздрагивал. С острой неловкостью Рафаэль осознал, что старший брат плачет.

Ибо, отдав Рафаэлю его долю магии, граф Альтенорао подписал ему смертный приговор.

…Виконт приехал верхом на место, где трое в масках остановили карету; восходящее солнце как раз осветило макушки деревьев на краю оврага. Спешился, осмотрел влажную землю. Кровь кучера и служанки смыл прошедший накануне дождь. Рафаэль уже был здесь — в тот день, когда все случилось, с собаками из псарни Контедо-Лэев. Своих собак в поместье Альтенорао не держали, и пришлось обратиться к маркизу. У него были лучшие в округе охотничьи псы, однако они не смогли взять след, а только жалобно скулили, поджимая хвосты.

— Магия, — сказал тогда Элиан, примчавшийся в лес вместе с другом.

Сейчас Рафаэль был один. Старший брат запретил брать с собой Элиана или кого-то из слуг:

— Ты можешь невзначай убить невинного человека. Ты превосходный охотник, но не умеешь обращаться с магией и обуздывать свой талант.

Конечно, Рафаэль не умеет. Благодаря кому, спрашивается?

Заросли стеной подступали к дороге; на дне оврага сердился быстрый ручей. Дорога круто сбегала вниз. Рафаэль огляделся в надежде что-нибудь увидеть: оброненную разбойниками материнскую серьгу, потерянную предводителем пуговицу. Ничего.

С конем в поводу он двинулся в заросли. Влажные листья гладили по щекам, словно прохладные руки. Ни кострища, ни сломанных веток, ни шкурки от съеденного сала. И на мягкой земле с прошлогодней листвой никаких отпечатков.

Где разбойники оставляли коней? Ведь не тащились же в эдакую даль пешком и на крыльях не прилетели…

А если напрямик, отсюда будет недалеко до поместья Контедо-Лэй. Разбойники могли прибыть от маркиза. Чушь! С какой стати? Маркиз хотел выдать дочь за Рафаэля и получил от графа отказ, но это не повод затевать гнусную месть. Однако же Элиан в свое время добыл заклятье, открывшее дверь в «магическую» библиотеку.

Вскинув голову, Рафаэль втянул носом воздух, словно пес, отыскивающий дичь верховым чутьем. Запахи влажного утреннего леса, дух беспокойно переминающегося коня. А вот душный запах крови… острый запах ужаса, боли и ярости… бессилия и унижения… вонь глумливой радости насильника… манящий аромат обещанных денег… Не то, все не то… Вот он — едва уловимый, верткий, ускользающий дурной запашок. След, который выведет к истинному злодею. След, ведущий в поместье Контедо-Лэй!

Рафаэля скрутило от боли, как будто опалив огнем. Магия рода Альтенорао — вернее, ее малая часть, талант, который не мог забрать себе старший брат, — эта магия обрушилась на него со всех сторон и одновременно проснулась внутри. В глазах помутилось, Рафаэль едва не упал. Дико заржал конь, вырвал из рук хозяина повод и поскакал прочь от магической свистопляски.

Вновь утвердившись на ногах, виконт поглядел вокруг новым взглядом. Пахнущий кровью след был отчетливо виден, красноватое свечение тянулось через лес и вело — куда? Прочь от поместья маркиза. Туда ушли негодяи, надругавшиеся над матерью Рафаэля. Этот след неодолимо притягивал, перебивая ускользающий дурной запашок, вытесняя его из сознания, заставляя забыть, забыть… Охотник ринулся по горячему очевидному следу, не подозревая, что бросил другой, гораздо более важный.

Через лес, через луг, через поле, вброд через речку, на лодке по озеру, на чужой лошади по дороге, вновь пешком, затем на крестьянской телеге… Охотник преследовал дичь днем и ночью, без отдыха. Рафаэля вел запах пролитой убийцами крови, его несла огненная магия рода Альтенорао и незаметно подталкивала в спину чужая ловкая рука.

Он настиг изнеможенную дичь в крошечной горной деревушке. Крытые соломой домишки, стадо всполошенных овец, жалобно тявкнувшая собака, прыснувшая в стороны ребятня. Молодухи в черных платках прятались за спинами оробевших мужей; старухи делали корявыми пальцами оберегающие знаки; старики вышли просить пощады… Рафаэль не видел себя и не знал, горит вокруг него Белое Пламя или, наоборот, за спиной вьется рой Черных Искр.

Магия выгнала дичь навстречу охотнику. Они вышли из домика, где укрылись, — обреченные и готовые умереть. Молодые, на вид хлипкие, бледные. Не иначе как горожане. Школяры какие-то, что ли? Или писцы из городской канцелярии? Рафаэлю было все равно. Это — дичь.

— Убей! — вскричал один из них, в красной вышитой безрукавке, с разводами соли под мышками. — Сил больше нет.

— Убей, — вторил ему парень на кривых ногах, обтянутых сапогами из тисненой кожи. — Не могу… Убей, только быстро.

Третий молчал. У него трясся подбородок, взгляд был безумный. Рафаэль подходил к домику, стуча по камням коваными сапогами. Резкий стук отдавался от голого склона горы.

— Убе-ей! — взвыл тот, что был в безрукавке, и повалился на колени, сорвал с головы мятую шляпу.

— Убей! — взвизгнул кривоногий и рухнул рядом, закрыл лицо руками.

Третий стоял и молча трясся.

«Убей!» — толкнуло Рафаэля что-то стороннее, беспощадное. Подойдя, он трижды ударил кинжалом. На опаленных солнцем камнях расцвели кровавые пятна. Охотник добыл свою дичь.

Возвратившись, он не смог объяснить Леону, почему убил всех троих, позабыв наказ привести одного для допроса.

— Что ты натворил? — с тихим отчаянием упрекнул старший брат. — Теперь мы не узнаем, кто их послал.

Рафаэль молчал, чувствуя себя, как сухой мертвый лист. Ни мыслей, ни сил, ни желаний.

Леон отступился. Нет проку в пустых укорах. Он налил в бокал вина, протянул брату:

— Пей. На тебе лица нет, еле жив. Неделю будешь отсыпаться и отъедаться.

— А потом? — Рафаэль взял вино. — Я смогу наконец читать тайные книги? По праву младшего мага семьи?

Леон бросил взгляд за окно, на вечно цветущий парк, смутно белеющий в летних сумерках; поглядел в камин, где резвилось магическое пламя.

— Видишь ли, — заговорил он, взвешивая слова. — Я не могу запретить. Я могу лишь просить: не надо. Ты все равно не успеешь… — Он поправился: — Не научишься ничему дельному. А то, что узнаешь, принесет один вред.

— Почему? — спросил Рафаэль по привычке.

— Я очень боюсь, что ты будешь знать лишнее.

— Ты трус, — отозвался виконт и выплеснул вино из бокала в камин. Пламя погасло.

* * *

Леон не стал спорить и уговаривать, он просто унес из «магической» библиотеки с десяток книг. Рафаэль обнаружил на полках пустые места, но что там раньше стояло, вспомнить не мог.

Он побродил среди черных шкафов, набитых фолиантами с потускневшим золотом на корешках, подошел к столу с нефритовым чернильным прибором. На бронзовых крышках двух чернильниц сидели крошечные псы. Единственные собаки в поместье. Помнится, правитель чужого мира толковал о каких-то собаках, с которыми маги Альтенорао могут к нему явиться. Уж не с этими ли?

Рафаэль проверил чернильницы. Сухо, лишь на донце черная труха. Он еще покружил по библиотеке — и вдруг впервые обратил внимание на висящее в простенке зеркало в каменной раме. Знакомый темно-зеленый камень: Рафаэль видел его на кладбище, когда хоронили мать и отца. Из него высечены надгробия рода Альтенорао.

Зеркало явственно отталкивало от себя, гнало прочь. Все же виконт упрямо взглянул на свое отражение. И охнул. Из зеркала на него смотрело мертвое лицо — его собственное, но темно-зеленое, каменное.

— Не надо этого делать, — раздался голос Леона.

Рафаэль отшатнулся. Молодой граф Альтенорао вошел в библиотеку.

— Не смотри, — повторил он. — Я прошу.

— Что это такое?

Приблизившись, Леон сам встал перед зеркалом. Рафаэль с внутренней дрожью увидел темно-зеленое лицо брата — серьезное, сосредоточенное. Леон слабо улыбнулся, и — удивительное дело! — так же улыбнулось каменное лицо. Граф обнял Рафаэля за плечи, притянул к себе, и в магическом стекле появились два очень похожих отражения.

— Это Запретное зеркало. Не смотрись в него — так будет спокойнее.

— Хорошо, — Рафаэль отвел взгляд. — А на Иллиане я могу жениться? — Он спохватился, что вести речь о свадьбе спустя лишь несколько дней после похорон неприлично, и добавил: — Или хотя бы сделать ей предложение?

Леон не ответил. Рафаэль высвободился из-под его руки.

— Судя по твоему безмолвию, этого тоже нельзя? Почему, наконец? — он невольно повысил голос. — Я могу знать, отчего не должен жениться на девушке, которую люблю всю свою жизнь?!

Леон молчал. И смотрел с жалостью. Рафаэль взбеленился, но против этой жалости оказался бессилен. Он выбежал из библиотеки, в сердцах так хлопнув дверью, что опрокинулись магические свечи, днем и ночью горевшие в коридоре.

Вскочив на коня, Рафаэль отправился к Контедо-Лэям. Не предлагать Иллиане руку и сердце, а просто повидаться с возлюбленной. Он не видел ее уже много дней, с той поры, когда были живы отец с матерью. И он сам еще не был магом.

Виконт гнал коня лесными дорогами, а проснувшийся в нем маг-охотник смутно тревожился. Что-то было неладно. Сердце щемило, и нехорошо перехватывало дыхание. И чем ближе к поместью маркиза, тем хуже.

Кованые ворота, от. которых вела к дому каштановая аллея, были закрыты. Рафаэль стукнул бронзовой колотушкой по диску с гербом Контедо-Лэев; пошел долгий глубокий звон. Из своего домика показался привратник.

— Господин Рафаэль, мои соболезнования… Храни Белое Пламя память о вашем батюшке… И матушка, болезная, вот же горе на нашей земле! — Лязгнув ключом, он отпер замок. — Господин Рафаэль, вы сегодня к кому? Господин Элиан в отъезде. А молодая госпожа уехала кататься и до сих пор не вернулась.

— Иллиана уехала? С кем?

— Одна. Сказала: ей все надоели. Берегут пуще королевской казны, а такая опека хуже тюрьмы. Верхом ускакала.

— Куда?! — вскрикнул Рафаэль, разворачивая коня.

— А к реке, как обычно.

Виконт промчался по аллее, поискал Иллиану на маленькой пристани, проскакал далеко вверх и вниз по течению. Нет ее.

След… Охотник должен взять след! Рафаэль вернулся к воротам, сосредоточился, приказывая своему таланту пробудиться. Где след Иллианы?!

Его тряхнуло, так что он чуть не вылетел из седла, и обожгло изнутри. Взвился, заржав, испуганный магией конь, но Рафаэль удержался в седле и не выпустил поводья. Увидел нежный, как озаренный луной туман, след возлюбленной. И пришпорил коня, посылая вдогон.

След был очень красноречив. Вот Иллиана пробиралась на лошади сквозь кленовую поросль; затем отпустила поводья, и лошадь лениво шла шагом, а Иллиана любовалась широким лугом. Здесь она въехала в лес; тут сидела на камне, радуясь обретенному одиночеству; наконец растянулась на мягком, нагретом солнцем мху и беспечно задремала. Нежный лунный след переливался на земле.

А потом Иллиана испугалась. Кого? Рафаэль не мог разобраться. След чужого присутствия был смутный, как развеянный ветром черный дым.

Лошадь Иллианы мчалась огромными скачками. Чужой след пропал, но всадница продолжала скакать, не разбирая дороги; Рафаэль остро чувствовал запах страха. Лунный след Иллианы окрасился кровавыми полосами и вел все глубже в лес.

На земле валялась ее потерянная шляпка.

Потом среди замшелых стволов показалась Золотинка — лошадка Иллианы. Она жалобно заржала, пытаясь ускакать — неловко, сильно хромая. Нагнав ее, Рафаэль спрыгнул с коня. Громко позвал:

— Иллиана! Ли, где ты?!

Золотинка метнулась прочь, и с топотом кинулся в чащу храпящий конь Рафаэля.

— Иллиана! — закричал охотник, снова отыскав отливающий красным след, бросаясь в погоню.

Дичь! Перепуганная, уставшая. Дичь, которую нужно нагнать и добыть. Умыть кинжал свежей кровью. Собственная магия туманила голову, чужая толкала в спину, отнимая остатки рассудка. Впереди — вожделенная дичь…

Он почти настиг ее. Зеленое платье Иллианы и рассыпавшиеся золотые волосы мелькали среди еловых стволов. Ускользающая драгоценность… его любимая девушка. Рафаэль на миг опомнился, хотел было ее окликнуть. Но нет: магия опалила глаза и сердце, одержала над разумом верх. Это — дичь! Он различил быстрое, на всхлипах, дыхание. И выхватил кинжал.

Иллиана бежала из последних сил, ничего не видя и не слыша. Лишь кровавая пелена перед глазами, да звон в ушах, да бешеный стук готового разорваться сердца. На огромный валун она натолкнулась, как на стену. Задыхаясь, распласталась по камню, тщетно пытаясь найти защиту в его шершавой твердости. Не спастись. Нечто неведомое, страшное, беспощадное, оно настигнет и… Нет, ни за что!

В отчаянии, Иллиана рванула на груди платье и вслепую кинулась назад, чтобы встретить то ужасное лицом к лицу.

— Убей! — взмолилась она. Должно же оно проявить милосердие… — Кто бы ты ни был: убей, прошу! — Она упала; ноги отказывались служить. Однако Иллиана упрямо приподнялась, чтобы оно убило сразу, не вздумав сперва надругаться. — Убей…