Помоги проекту - поделись книгой:
Дым помолчал.
Нет, не надо извиняться. Он привык. Он на память знает статистику этих глупых жертв. Без случайностей на границе нельзя, значит, без жертв нельзя тоже. Взяв в пригоршню уголь, надо быть готовым к ожогу; пусть обгорит перчатка, чтобы рука осталась целой. Вы — наши пограничники, вы — перчатка цивилизации…
Он сделал над собой усилие. Снова тронул пальцем украшение из желтого металла:
— Я хотел спросить, почему перестали работать…
— …А во-вторых, думаю, волки своих тоже жрали. И сожрали постепенно всех, кто слишком уж боялся маячков. А те, кто не боялся — ничтожный поначалу процент, — расплодились и пришли к нам. Салата хочешь?
И старик поставил перед Дымом корзину, доверху полную влажных зеленых листьев.
Дым отрицательно покачал головой. Его собеседник смачно захрустел зеленью; Дым терпеливо смотрел, как он ест.
— Что говорят в Высоком доме? — спросил старик, не переставая жевать.
— Мобилизация. Все на борьбу с волками. Подновят частоколы вокруг поселков, понаделают новых самострелов…
Старик фыркнул. Выудил из корзины новый пучок листьев:
— Сражаться с волками — что может быть глупее? Ну, запрутся за частоколом. Ну, досидятся до голодных спазмов, ну, выйдут в поле с факелами. Ну, подожгут пару раз степь… Все дело в том, что мы естественные жертвы для волков, мы полноправные участники этой пищевой цепочки, а против природы не попрешь. Ты когда-нибудь стоял перед волком? Я стоял… Неудивительно, что парень, натренированный попадать в мишень десять раз из десяти, при виде волка обязательно промахивается. Или роняет факел. Это выше нас. Это в крови.
Дым молчал.
— Но не все так плохо, — сказал старик, не переставая двигать челюстями. — Волки не убивают просто так — только ради покушать. А скушать всех у них просто физически не получится — желудок-то не резиновый. И вот, казалось бы, живи в согласии с природой, гуляй спокойно и не думай о будущем — умирать-то рано или поздно придется… Но нет. Цивилизация в опасности, давайте наделаем еще самострелов, — старик фыркнул снова, изо рта у него вылетело несколько маленьких зеленых ошметков.
— Если бы наши предки рассуждали так — никогда не додумались бы до маячков, — сказал Дым, сощелкивая с рукава недожеванный салатный лист.
— А толку-то? — старик совершенно не смутился, ни на секунду не перестал жевать. — Что за цена им теперь, маячкам, сказать — или сам понимаешь?
Дым молчал. Под окнами нарастал галдеж — поклонники Дивы Донны возвращались с концерта. Удары бубна и ритмичный вой дуделок перемежались речевками:
— Мы остаемся стадом, — брезгливо сообщил старик.
— Мы река, — медленно сказал Дым. — Река течет по руслу, не прислушиваясь к писку отдельных капелек… По-моему, это правильно.
Старик хихикнул:
— Странные слова. Думал ли я, беря на поруки антиобщественного сопляка, которого собирались изгнать куда подальше за провоцирующее поведение… Думал ли я, что через двадцать с лишним лет этот сопляк станет говорить красивости в защиту родного стада.
Дым пожал плечами. В третий раз легонько тронул звонкую безделушку.
— Вижу, — сказал старик неожиданно холодно и жестко. — Настоящий вопрос, с которым ты пришел. И ты верно ставишь вопрос, и это делает честь твоей сообразительности.
— Это настоящая вещь, — сказал Дым, разглядывая медные узоры на круглом украшении.
— Это колокольчик, — сообщил старик со странным выражением.
— Колокольчик. Да, это настоящая вещь. Это ИХ вещь.
— Скажи, — Дым решился, и голос у него сразу сел. — Ты знаешь кого-то, кто встречался… кто ходил на ИХ территорию и вернулся?
Старик помолчал. Облизнул губы:
— В Высоком доме знают, что ты пошел ко мне?
— Меня никто не подсылал, — отозвался Дым тихо. — Я пришел потому, что мне так захотелось.
— Тебе захотелось жить, — сварливо проворчал старик. — Жить — и не меняться. Ради этого ты готов просить помощи у Хозяев, — голос его дрогнул. — Волки… честны, волки просто хотят кушать — так же, как и мы. Если бы шпинат, который мы жрем, умел говорить — он бы тоже взмолился.
— Ты знаешь кого-то, кто ходил на ИХ территорию и вернулся? — терпеливо повторил Дым.
— Что может быть хуже, чем жить, как животные? — рявкнул старик, и детская возня за ширмами сменилась гробовой тишиной. — Что может быть хуже, сказать тебе?
Он замолчал. Выждал паузу, уставившись на Дыма круглыми карими глазами из-под кустистых бровей.
— Хуже, — сказал почти шепотом, — хуже, Дымка, — жить, как домашние животные. Помни.
Оба посмотрели на колокольчик, немо покачивающийся над окном.
— Каждый выбирает для себя, — сказал старик сухо. — Ты молодец уже потому, что первым понял — прежняя жизнь кончилась, предстоят перемены. В Высоком доме, думаю, это поймут не скоро. Какое счастье, что я давно уже не имею отношения к Высокому дому! Да. Сперва будут всеобщий героизм и мобилизация, потом паника и неразбериха, голод и холодная зима… А ты умный, Дымка.
Дым промолчал.
— Поселок Свояки, — сказал старик одними губами. — Для начала найди там отставного старосту, его зовут Сот-Озерный-второй. И на правах чиновника из столицы поинтересуйся относительно трупа, который они выловили в реке шесть лет назад, осенью. Дурак бы спросил, при чем тут какой-то труп. Ты молчишь… Хорошо. Возьми салата. Сладкий салат.
Дым положил в рот широкий лист с бахромой по краям.
Вкуса не было никакого. Будто у брикетной травы.
— Жрать брикетную траву вдалеке от волчьих зубов или хрумкать свежее, но у самой границы! А у них такого выбора нет — у них, в столице, и кормятся сладко, и до волков три дня скакать…
Женщина на крыльце наконец-то замолкла. Отдышалась, еще раз с презрением глянула в развернутое удостоверение Дыма-Лугового:
— Начальство… Еще год назад пуганые были: любому сопляку из города теплую ванну готовили. А теперь — на пенсии он! На содержании у поселка! В управу иди, старосту спроси, расскажут тебе.
Дым молчал. Ждал, пока тетка иссякнет сама собой; она иссякала по капле, неохотно. Наконец, сморщив нос, ругнулась едва слышно и скрылась в доме; долгую минуту спустя на крыльце объявился седоватый, пегий какой-то, маленький и щуплый Сот-Озерный-второй.
Дым поводил по воздуху удостоверением. Сот-Озерный близоруко сощурился, хрипло вздохнул:
— Уже год как в отставке я, милейший Дым-Луговой. Поселок наш тихий, все, считайте, ближние родичи, парни в армию идут охотно…
Он запнулся. Глаза у него были тоже карие, тоже круглые, в обрамлении бледно-красных век.
— Насчет того дела? — спросил нерешительно.
Дым кивнул.
— На огород пойдем, — сказал Сот-Озерный, принимая, по-видимому, про себя какое-то важное решение. — А то в доме — на головах сидят, дети, внуки…
Дым кивнул снова, соглашаясь.
Попытку угощения он отмел сразу, да Сот-Озерный и не настаивал; неудобно устроившись за врытым в землю столом, поковырял в зубах сорванной по дороге веточкой:
— Земля здесь такая — по пять раз в день поливать приходится. Но от брикетного с души воротит — хочется хоть немножко, но своего, сочного, живого… Внуки маленькие еще…
Дым покивал, соглашаясь; под его взглядом Сот запнулся. Тоскливо вздохнул:
— Насчет того дела… Материалы вы поднимали?
Дым полуприкрыл глаза:
— Тело без признаков насильственной смерти, вероятно, несчастный случай. Некто сорвался с обрыва в реку и утонул. Личность не была установлена… поначалу. Так?
— Так, — Сот-Озерный кивнул. — Поначалу. А потом его нашли. Братья приехали и опознали. Они же и забрали его. Лес-Лановой, из тех Лановых, что на юге… Имя есть в материалах дела. Лес-Лановой.
Во влажной ботве стрекотали сверчки. На краю поля желтели, бессильно угрожая палящему солнцу, умирающие от зноя колючки.
— Его никто не убивал, — сказал, будто оправдываясь, Сот-Озерный. — Никаких следов насильственной смерти.
Дым кивнул:
— Я не ищу его убийцу. Меня интересуют подробности, которых нет в материалах дела.
Сот-Озерный нахмурился. Заерзал на жесткой скамье:
— Но почему вы думаете…
— Я знаю, — отрезал Дым. — Вас никто ни в чем не обвинит. Разумеется, если я услышу все, что мне нужно услышать.
Веки бывшего старосты покраснели сильнее, карие глаза ушли глубоко под брови; несколько минут паузу заполняли поющие сверчки.
— Чиновник из города, который расследовал это дело, — сказал Сот-Озерный, — запретил мне кому-либо давать объяснения.
— Это он навел меня. Мне можете сказать.
Сверчки.
— Он был… — начал староста и запнулся. — Этот… был…
— Что? — тихо спросил Дым.
— Он был… стриженый, — выговорил Сот-Озерный. — Я сначала не понял, что это. Мои парни решили, что это какая-то кожная болезнь. Я ничего им не сказал. А тот чиновник из города понял, что я догадался. Он… его очень испугало… не то, что я понял, нет, а сам этот… противно, вы понимаете. Я не боюсь мертвых. А этот…
— А братья? — быстро спросил Дым. — Братья, когда его забирали, заметили что-то неладное?
Сот-Озерный проглотил слюну. Покачал тяжелой головой:
— Мы ведь его в мешке просмоленном… во льду держали. Братьям показали лицо. И все. Потом запаяли. Он ведь долго в речке плавал… Так и отправили.
— Это все?
Сот-Озерный усилием воли заставил себя заткнуться. Молча кивнул.
Улицы поселка подернуты были зависшей в воздухе пылью. Мельчайшая взвесь раздражала глаза и ноздри, а ветра не было — ни вздоха, ни дуновения. Не так давно по этим улицам топтались, поднимая неоседающую пыль, а теперь поселок казался вымершим, и пыльная пелена придавала пустым улицам бредовый, нереальный вид.
Дым не без труда отыскал нужный двор. Постучал, почти не надеясь на ответ; тем не менее спустя долгих пять минут к нему вышла угрюмая особа лет девяти.
— Лановых ищу, — сказал Дым. — По важному делу.
— Все на площади, — недовольно сообщила девчонка. На груди у нее был круглый значок с мордочкой Дивы Донны, и, глядя на Дыма, она вертела его пальцами, с каждой секундой все более нервно. — Там призыв — в армию забирают.
— Я в доме подожду, можно? — спросил он терпеливо.
Девчонка сказала:
— А почему бы вам на площадь…
Дыму действительно хотелось на площадь. Вот уже несколько дней он был один, совершенно один во всех отношениях, и для поддержания бодрости духа следовало влиться в толпу, постоять, слушая, как кто-то сопит над плечом, проникнуться ощущением если не безопасности, то во всяком случае решимости: пока мы вместе, нам ничего не страшно. Все напасти временны, наши внуки забудут это страшное слово — «волки».
— Я подожду в доме, — сказал Дым мягко, но так, что девчонка сразу отступила, давая ему проход.
Он вошел. Дом как дом, человек на двадцать, и ни одной ширмы. Запах свежего сена. Тишина.
Здесь родился Лес-Лановой. Здесь он жил. Отсюда ушел в странствие, завершившееся на дне реки. «Кто острижен — тот проклят». Сам бросился с обрыва? Или столкнули?
— Газеты читаете? — спросил у девчонки, чтобы что-то спросить.
— Читаем, — отозвалась девчонка после паузы. — Говорят, на границе волки озорничают — страх.
«На границе»… Дым удержался, чтобы не хмыкнуть.
Где-то совсем неподалеку затюкал топор. Да, правильно. Частокол вокруг поселка давно нуждался в починке.
— А… — Дым задумался, чего бы еще сказать. — Ты Диву Донну любишь?
Девчонкины глаза, прежде тусклые, мгновенно оживились:
— Да! Еще как! А вы любите?
— И я люблю, — соврал Дым.
Поделиться книгой: