Помоги проекту - поделись книгой:
Интересно, сколько сессий я продержусь до первого инфаркта? Как представлю, что летишь на «малом крыле» с иссякающим зарядом, сухо делается во рту и иголки вонзаются под ребра. А там симулятор реальности… И ведь даже фильтра мне не поставят, не положено заключенным. Тем более излучающим столь первосортную эмонию. Что толку в снятом годе, если я там не продержусь и месяца? Да я на первой же сессии и загнусь!
Марине придет стандартное извещение. «С глубоким прискорбием информируем Вас…» Пенсии не положено, я выяснял. Конечно, остаются пособия на девчонок, но грошовые. На что они будут жить? На смешную Маринкину зарплату? Квартиру, конечно, придется продать, перебраться куда-нибудь в пригород — в Ступино или в Талдом… С ее-то непрактичностью… разве что друзья помогут. Особенно Витя Ершов — уж так вокруг нее увивался, — лысый, бледный, с потными ладонями…
Ребятам в камере я решил ничего пока не говорить. Начнут поздравлять, тайно завидовать — а сказать им правду, так замучат жалостью. Пускай уж узнают в последний день. Кого-нибудь на мое место пришлют, так что отряд не заметит потери бойца… тем более, что и боец из меня неважный.
Жаль, я неверующий. Сейчас было бы легче. Когда есть к кому взмолиться, на кого надеяться, перед кем поплакаться. Но я закоренелый агностик. Уж как-нибудь обойдусь без этих костылей. К тому же нечестно это было бы — всю жизнь отвергать, а как припекло — елозить на брюхе, выпрашивая спасение.
Ведь и Ему, наверное, неприятно, когда на брюхе.
Водопад был удивительно тих — при том, что струя чистейшей, прозрачнейшей воды рождалась на десятиметровой высоте, где смыкались своды. Пролетев метра два, разбивалась о широкий гранитный выступ и уже дальше мчалась разложенная на миллиарды брызг, а в самом низу, отразившись от красноватых валунов, подскакивала вверх, рождая светлую пену. Загляни сюда солнечный свет — наверняка бы все пространство искрилось радугой.
Но не было солнца, вообще никакого света не было, кроме моей налобной фары. Впрочем, ее хватало, чтобы видеть всю необъятную Долину Слез. Под слезами разработчики Игры подразумевали водопад. При всей их пошлости кое-что удалось — хотя бы вот эти подземные красоты.
К тому же и место очень удобное. Наш командир Миша напоследок решил подарить мне синекуру. Охранять подходы к Сокровищнице — самое легкое, что только может быть. Единственный путь, которым могут подобраться враги — это узкий шкурник, изгибающийся прихотливыми узлами. Выход прекрасно просматривается, и как возникнет там вражья башка — спокойно стреляй из чего хочешь. Быстро выскочить из шкурника невозможно, нацелить оттуда охранника — тем более. А вдобавок еще и акустика здесь интересная — шорох ползущего тела куда громче водопада. С точки зрения физики, такого не бывает, но здесь-то не физика, здесь Игра.
Все-таки я не выдержал, рассказал командиру о переводе в «Между небом и землей». Пускай не строит насчет меня планов, команда лишается игрока, а замену когда еще дадут…
Всю эту неделю я так старательно притворялся спокойным и ироничным, что даже и сам слегка поверил, будто все обойдется. И лишь ночами, когда снились мои перемазанные вареньем девчонки, грыз подушку. «Не раскисать, не раскисать» — внушал я себе. Не терять достоинства — все остальное уже растерял. С кого еще брать пример гладиатору — лишь с римских стоиков.
Я человек пунктуальный. Какие бы грустные мысли ни шебуршились в черепной коробке, но с отверстия шкурника я глаз не сводил и палец не снимал со спускового крючка «Ягуара». Маломощный лучевик, зато бесконечная батарея. Самое удобное здесь оружие: обвала не вызовешь, а в человеке легко дырку сделаешь. Орков «Ягуар» берет уже хуже, троллей и скелетов совсем не бьет, но этой живности здесь не водится. Сюда и враг-то не ползает, потому что враг не дурак, знает: нахрапом Сокровищницу не взять. Только утонченной магией, и то, если удалось найти Камни Силы.
Звука не было — ни шороха, ни скрежета. Поэтому когда сзади деликатно кашлянули, у меня захолонуло сердце. Палец рефлекторно надавил на спуск, и узкий зеленый луч прожег дырочку в каменной плите. Хорошая дырочка, карандаш можно вставить.
— Ну что ты такой нервный, Андрюша? Хорошо еще, себя не подстрелил. Ты бы это, витамины принимал. Успокаивающие.
Олег был сама доброжелательность. Оружия при нем не наблюдалось, руки он скрестил на животе и, казалось, испускал флюиды абстрактного гуманизма.
— Как? Как ты смог сюда пробраться? — выдохнул я, забыв поздороваться.
— Ноу-хау, Андрюша, — Олег уселся на здоровенную гранитную глыбу, даром что та была мокрая. — Да и какая тебе разница?
— Как это какая? Значит, сюда любой из ваших «серых братьев» может впереться? Не по шкуродеру, а так? И Сокровищницу грабануть?
Олег взглянул на меня с искренним удивлением.
— Ну что ты как маленький? Не надоели игрушки-то? Шкуродер, сокровища… Ты что, душой за победу болеешь? Серые, бурые — это ерунда. И система зачетов тоже ерунда.
Ну, кому ерунда, а кому досрочное освобождение.
— Вот чудак, — вздохнул Олег, — ну какой же ты наивный… Или притворяешься? Короче, помнишь тот наш разговор? Не надумал? А то меня уже спрашивают…
— Не понимаю я тебя что-то, — пожал я плечами. — И вообще не люблю намеков. Хотя это уже и неважно. Все равно я тут последний день, в подземельях. Переводят меня, в «Между небом и землей».
— Ага, знаю, — кивнул он. — Классная игра. Ну что ж, поздравляю, на свежем воздухе-то оно всяко приятнее.
— Спасибо, но прыгать с крыш — не для моего сердца. Только кто ж меня спросит-то?
Он высоко поднял брови.
— Мне бы твои проблемы… Детский сад, штаны на лямках. Андрюша, дорогой, да ведь это решается на раз. Есть люди, я уже тебе говорил. Серьезные люди. С такими кодами допуска, что тебе и не снились. И отменить твой перевод им, как два файла перекинуть. Хочешь, поговорю?
Сердце екнуло. Ну вот, началось. Легко было посылать его неделю назад. Тогда я не висел между небом и землей. Лишь теперь начинается настоящая вербовка. Когда клиент созрел.
— А взамен? — Мне удалось сохранить ироничный тон. — Только не надо заливать на тему бесплатного сыра. И пожалуйста, без намеков. Ну не понимаю я их.
Олег посмотрел на меня, сунул куда-то руку — и секунду спустя протянул мне зеленую лепешку.
— На вот, подкрепись. Короче, ладно, буду тебе все разжевывать, как младенцу. Вот гляди. Вы тут, команда бурых, воюете с командой серых. Чем кончится игра, никто заранее не знает. А между прочим, вся эта бойня пишется. И люди смотрят, как телеинфо.
Смотрят и спорят. Что такое «спорят», понимаешь? Правильно, делают ставки. Читал, может, была раньше такая штука, ипподром называлась? Ну вот, и здесь вроде того. Большие деньги ставят большие люди. И очень хотят выиграть. Но заметь: не хакать базы результатов, не сажать бацилл в программу симуляторов. Значит, что остается? Правильно, договориться с геймерами. В общем, смотри. Вот полезет сюда человек серых, Сокровищницу брать. Ты как хороший мальчик должен ему черепушку поджарить, да? Но ты еще и умный мальчик, поэтому ты стрелять не станешь, а как бы не заметишь его. Он тебя, конечно, пришьет, не без этого. Все же чисто быть должно. Потом серые побеждают, сам прикинь, с Сокровищницей-то раз плюнуть. Большие дяди получают свои большие деньги. Проигравшие дяди скрипят клыками, но поделать ничего не могут, никакого хака ведь, люди играли. Ин-Ра тоже по барабану, кто выиграл: главное — алгоритм крутится, эмония течет. А потом благодарные дяди расплачиваются с персоналом. Вот и вся схемка. Нравится?
— Нет, — ответил я честно. — Не нравится. Не люблю бандитов. Но прыгать с крыш не люблю еще больше. Когда, говоришь, этот серый приползет?
Как это оказалось просто, продаваться! Никаких терзаний, угрызений. Ничто внутри не свиристело, не ныла дырявым зубом совесть. Наоборот — даже нечто вроде слабенького азарта шевельнулось в душе.
Какая тебе цена, выяснится, лишь когда придут по твою душу покупатели.
Не раньше.
И даже не пришлось ничего врать ребятам. Оказалось, у меня случился микроинфаркт — во всяком случае, такая запись возникла в моем персональном файле. Причем, даже не из-за игровых потрясений, а сам по себе. Вот и среагировали датчики. Сидишь себе в кресле, похожем на зубоврачебное, мигает разноцветными огоньками симулятор реальности, посылает в нужные зоны коры точно выверенные импульсы — и любуешься ты на подземный водопад. А чуткая аппаратура бдит. Вольнонаемным, конечно, лучше — у них и фильтры, и, если что, их тут же выкидывает из игры в реальность, а там сразу спасительная инъекция. А у нас — наблюдение в пассивном режиме. Логи пишутся — и ладно. Теоретически, эти логи просматривают здешние медики…
В моем случае теория претворилась в практику. Сразу же в медпункт потащили, замучили анализами, а в итоге — отменили перевод на крыши. Пещеры, стало быть, для здоровья полезнее. Что самое забавное — год срока мне вновь не навесили. Подарок судьбы… Особенно если забыть, чем за него заплачено.
А чем заплачено? Да, команда проиграла эту сессию. Неприятно, конечно, но никто ведь не умер с голода — синтетическая еда, «гарантийка», хоть и безвкусна, однако вполне питательна. Дни не пошли в зачет — но будут впереди и другие игры, другие победы. Не всегда же улыбчивый Олег станет просить меня о маленькой услуге. Лишь в исключительных случаях… очень редко. В конце концов, еще не факт, что я соглашусь. Сейчас-то мы квиты, и ничего мне больше от него не нужно. Ни уменьшения срока, ни денег.
Интересно, а догадывается ли Информационный Разум, что внутри его прожорливых Игр ведутся и другие игры? Человеческие, слишком человеческие… Но в них почему-то играть куда противнее, чем кормить господ Алгоритмов своей высококлассной эмонией. Как там у классиков? «Желудочный сок высшего качества»?
— Вот сюда, пожалуйста, пройдите! Вас с нетерпением ждут.
Медсестра Люся была сама прелесть — молода, в меру сексапильна и при том не лишена чувства юмора.
Я едва успевал за ее быстрой походкой, Люся неслась по коридору, как пуля. Очень занятая девушка.
Бок у меня все еще болел, и от интенсивной ходьбы прихватывало селезенку. Две недели назад я, конечно, был совсем никакой, но и сейчас приходилось тяжко. «Множественные ушибы, внутренние кровоизлияния, перелом ключицы», — зачитывала Люся на обходе заведующему отделением. Здесь еще практиковались обходы — пожилой доктор Иван Степанович больше доверял своим глазам, чем диагностической технике.
Как же это было глупо! Вместо того, чтобы лететь к дежурному посту — я ввязался в драку. Вроде и не мальчик уже, и мозги имеются, а вот в одно мгновение весь мой здравый смысл отключился. И, шагнув вперед, я залепил по носу рыжему Толяну.
Едва лишь эта горилла возникла в нашей камере, я понял: глюк системы. В нашу интеллигентную 17-ю камеру — и вдруг настоящего уголовника? Получившего срок за «причинение особо тяжких повреждений», как он нам с гордостью поведал в первую же минуту? Почему не в тюрьму старого типа? И еще говорят, будто программы под управлением Ин-Ра не знают сбоев! Вот же он, явный сбой и баг — наглый, веселый, с крошечными глазками на плоской физиономии. И это — геймер? Член нашей команды? Наверняка ведь из какой-нибудь глухой дыры, где до сих пор вилами выгребают свиной навоз и в интернет выходят по телефонному соединению. Прибил кого-то, а вместо заслуженного лесоповала угодил к нам, на Полигон № 194.
Толян скучающе осмотрел нас, пришел к какому-то выводу — и без лишних слов выкинул из тумбочки вещи Женьки Сысоева, хилого студента, получившего свои полтора года за раздачу в Сети лицензионной музыки. Женька даже не понял, что произошло, растерянно кинулся собирать свое имущество.
Зато я понял все прекрасно. Точно время изогнулось петлей, и на дворе — прошлое тысячелетие. Зоны, вышки, сторожевые псы. И главное, такие вот уроды, компенсировавшие недостаток мозгов избытком мускулатуры. Когда я писал «Побег из Бутырок», столько всего прочел, на гигабайт потянет. Даже в архивы ездил, древние, бумажные, которые до сих пор не оцифрованы — в «силу слабой общественно-культурной значимости».
И теперь я знал, как все повернется дальше. Если сейчас этого Толяна не поставить на место, он воцарится у нас всерьез и надолго. И жаловаться майору Луценко бесполезно. Чтобы убрать отсюда уголовника, надо пересмотреть решение «Фемиды-2050». Такого допуска нет ни у майора, ни даже у начальника Полигона полковника Груздева. Значит, пойдет электронная писанина и в конце концов упрется в коллектив разработчиков нашей косоглазой Фемиды. А им объясняться с Ин-Ра тоже особой охоты нет. Прощай хлебное место, прощай репутация… Значит — замнут.
Мешкать было некогда, с каждой минутой растерянность в камере нарастала, а с нею и незримая власть Толяна. Да, это оказалось страшно. Уж куда страшнее, чем в игре, когда на тебя отовсюду выскакивают голодные орки, а боеприпасы кончились. Но ничего другого попросту не оставалось.
И тогда я шагнул вперед.
…Все могло окончиться совсем уж плохо — озверевший Толян топтал меня с упоением, а дурной силы в нем накопилось немерено. Очень скоро я уже не мог не то что сопротивляться — но даже и закрывать голову от ударов.
Потом народ опомнился, наваждение схлынуло — и ребята бросились на Толяна всей толпой. Каждого по отдельности он легко бы раскатал в блин, но наши взяли числом. Впрочем, ничего этого я уже не видел: сознание заволокло багровым туманом, и не было в нем ничего, кроме соленой боли.
Дальнейшее мне известно лишь по рассказам. Пока наши крутые герои пытались уронить Толяна, сообразительный Женька сбегал за дежурным по этажу. Парализатор — очень полезное изобретение.
Полковник Груздев, разумеется, спустил дело на тормозах. Толяна посадили в одиночную камеру и определили в одиночную игрушку «Смертельные трюки». Брать его к себе в команду никто не захотел, а бунт на Полигоне начальству тоже был без надобности.
Только вот для меня это закончилось не медпунктом. На вертолете отправили на «большую землю», в нормальную больницу. Полагалось, конечно, к заключенному охранника приставить, но, когда мне стало малость получше, Груздев лично вызвал меня на видеочат.
— Ну, ты же интеллигентный мужик, Ерохин, правда? Глупить ведь не будешь? А у меня недобор по кадрам… Ты, короче, если потом спросят, скажи, что младший сержант Осташев при тебе находился. Лады?
Еще бы не лады. Хоть немного почувствовать себя вольным человеком, забыть о сроке, о команде, о ненасытных Играх… Гулять в больничном саду (весна выдалась сухой и теплой), читать книги — древние, бумажные, из здешней библиотеки. Отбитые почки и сломанная ключица — вполне приемлемая цена.
Конечно же, с нетерпением меня ждала отнюдь не Марина. Что за наивные мечты? Кто бы ее сюда пустил? Свидания с родственниками — только по спецразрешению. И кто ж его даст, в моих-то обстоятельствах? Чтобы просочился слух об ошибке «Фемиды-2050»? Добрый полковник Груздев первым делом взял с меня подписку о неразглашении, еще когда я барахтался между мучительной явью и багровыми снами.
А этих двоих я никогда раньше не встречал. Интеллигентного вида молодые люди, очень ухоженные, даже с неуловимым налетом пижонства. Открытые лица, приветливые улыбки.
— О, Андрей Михайлович! Очень приятно видеть вас в добром здравии. Тут медицина хорошая, прямо чудеса творит.
Второй молодой человек выразительно мигнул Люсе, но та гордо задрала свой маленький носик — мол, видала я вас таких! — и удалилась по своим неотложным делам.
Молодой человек проводил ее восхищенным взглядом, потом зачем-то сместился чуть влево и назад — и вдруг медвежьей хваткой сдавил мои запястья. Щелчок — и на них уже красуются браслеты наручников.
— Не обижайтесь, Андрей Михайлович, — улыбнулся первый. — Это всего лишь формальность, но по уставу положено. Вот, чтобы ненужных вопросов не было, взгляните.
Перед глазами моими возникла красная карточка с голографической эмблемой: черный змей корчится в судорогах, пронзенный золотым копьем-молнией. «Антивирусный Контроль».
— Сейчас мы с вами аккуратно спустимся вниз, сядем в машину и поедем к нам. Всего лишь побеседуем, вы не бойтесь. И давайте без эксцессов — мы же интеллигентные люди, правда?
В тесной, два на три метра, камере можно стоять или сидеть на полу. Табуретов не предусмотрено, а откидная полка-кровать убрана до отбоя. Можно и ходить — пять шагов в длину, три в ширину. Из всех благ цивилизации — белый унитаз. Сидеть можно и на нем, но крышки нет, и потому я предпочитаю серый линолеум пола. Но, правда, не в позе лотоса. Хоть и писал я когда-то Игру «Одинокий тигр против белой орхидеи», но дальневосточными идеалами не проникся. Оттого, наверное, и Игра вышла вялая. Не реализовалась. Играть-то в нее играют, но нечасто, а главное, без особых эмоций. Вот и не ожил Алгоритм, не обрел самосознание. Не влилась новая душа в Ин-Ра. Что ж, заплатили, сколько по контракту положено. Похлопали по плечу, мол, не вешай нос, старик, у всех бывают неудачи. Да, по статистике реализуется лишь двадцать процентов Игр, но я-то автор из первой десятки, у меня больше половины оживают. «Из тебя хорошая акушерка», — любит язвить мой приятель Ринат.
Впрочем, терпеть неудобства осталось недолго. В конторе имени старика Касперского все оптимизировано. Выжав из лимона сок, желтую шкурку выбрасывают в ближайший мусороприемник.
Желтая шкурка — это я. Вернее, то, что от меня осталось после допроса.
Нет, разумеется, никакого доисторического насилия — «мы же интеллигентные люди». Ни кнута, ни раскаленных щипцов, ни дыбы. То, что пишут шизоидные авторы электронных листовок, — полная ерунда. Стандартный лексикон маргиналов-подпольщиков. «Оккупационный режим», «геноцид человеческой расы», «чудовищные пытки в антивирусных застенках». Бред собачий. Просто здесь умеют разговаривать.
Следователь Гришко — немолодой уже, солидный дядька — был отменно вежлив. Не кричал, не ругался, не грозил. Суховато, слегка даже скучающим тоном он объяснил, что положение мое куда серьезнее, чем кажется. «В результате оперативных мероприятий выявлен факт активной вирусной атаки, имеющий целью нарушить функциональность информационной структуры «Хозяина Нижнего Мира», — зачитал он с экрана.
— А ко мне это какое отношение имеет? — уже обо всем догадываясь, разыграл я непонимание.
— Увы, Андрей Михайлович, прямое отношение, — Гришко был явно опечален. — Как вы знаете из истории, в давние времена вирусы представляли собой программы с деструктивными функциями. Стирали данные, копировали свой код, передавали в интернет секретную информацию пользователя… Потом, когда случилась Великая Реализация, о вирусах надолго забыли — ведь Информационный Разум автоматически сканирует любой появляющийся в Сети файл. И что же — возникли вирусы нового типа, поражающие уже не обычные программы, а именно осознавших себя Алгоритмов.
— Интересно, — хмыкнул я, — как это можно навредить Алгоритму, существующему в миллионах копий по всей планете? Миллионы файлов запортить? Так Ин-Ра отследит после первого же…
Гришко посмотрел на меня с искренней жалостью.
— Андрей Михайлович, эти вирусы вообще не затрагивают файлы. Их материальный носитель — люди. Человеческие поступки. В игровом процессе, разумеется. Вы же, как всякий культурный человек, знакомы с учением академика Слёзова. Алгоритмы нуждаются в нашей с вами эмонии. Так вот, эмония бывает разного качества. Она зависит от психологического состояния геймеров. Если в игре все идет согласно алгоритму, то и эмоции люди испытывают правильные, предусмотренные. Эти эмоции и попадают к адресату. Но вот представьте: в игре случилось что-то необычное, незаложенное в нее. Как-то не так себя люди повели, нестандартно. Что это означает? Верно, люди испытывают уже какие-то другие эмоции. А остальные геймеры, видя странное поведение своих коллег, удивляются — и тоже испускают искаженную эмонию. Которая, грубо говоря, пролетает мимо родного Алгоритма и без толку рассеивается в глобальном информационном поле. Понимаете?
Он в упор взглянул на меня — и в серых его глазах плескалось нечто… нет, не жестокость и не ярость… просто холод. Жидкий азот, а может, и гелий.
— И вот некий игрок отказывается выполнять свою задачу, намеренно подставляется под выстрелы противника, чьи шансы изначально были безнадежны. В результате одна команда захватывает Сокровищницу другой, чего отродясь в этой Игре не случалось. Какой это психологический шок и для тех, и для других, надо объяснять? И пожалуйста — эмоции геймеров изливаются в информационное поле, но большей частью — уже мимо Алгоритма. А то, что достается ему — отравлено. В результате его структура застывает, самосознание гаснет. Это как если бы из человека выкачать всю кровь. В общем, «Хозяин Нижнего Мира» умер. Можно играть до посинения, на всех Полигонах планеты, но некому уже будет вбирать в себя эмонию игроков. Теперь это просто несколько миллионов исполняемых файлов, не более.
Выходит, информационные твари тоже смертны? То есть с ними можно бороться, и успешно?
— И вот теперь пора послушать вас, Андрей Михайлович. Расскажите, кто предложил вам игру не по правилам, при каких обстоятельствах, когда, чем обещал заплатить за услугу, как мотивировал свою просьбу. Максимально подробно. Вы прекрасно понимаете, что от вашей искренности зависит ваша дальнейшая судьба.
Я отвел взгляд. Ну в самом деле, кто мне этот загадочный Олег? Друг, брат, единоверец? Я ему чем-то обязан? Да ничем, расплатился сполна. Убил Игру. Оккупанты, вампиры? Ну, где-то в чем-то. Но ведь и в самом деле живые, разумные. Виноваты ли они в том, что появились на свет? С Альфы Центавра, что ли, они прилетели, размахивая лучевиками? Мы же их сами и создали, сами выкормили… Сами их пишем. Я пишу. Сильно бы я радовался, узнав о смерти «Убегающих из ночи», «Слугах Истины», «Застывших в пустыне»? Сколько ни усмехайся, сидя с друзьями за пивом, сколько ни криви губы («халтуру гоню»), а ведь когда пишу, радости и боли, наверное, ничуть не меньше, чем у разных там Федоров Михайловичей, Михаилов Афанасьевичей, Сергеев Васильевичей… Книги ли, сценарии ли Игр — это все равно ведь наши дети. В каком ни есть, а смысле. «Вам никогда не приходилось жечь собственных детей?»
Рассказать? Все как, на духу? Переступить какой-то мифический порог, принять за аксиому, что Олег — мерзкий убийца, заслуживающий жестокой кары? Так вот взять и выдать человека, не зная, зачем он на это пошел? С детского сада терпеть не могу стукачество. «Добровольное сотрудничество», как возразил бы добрый следователь Гришко.
— Извините, но у меня тоже есть принципы, — тихо сказал я, разглядывая узоры на белом кафеле стен. — Ничего я вам не расскажу. Раз уж проводите «оперативные мероприятия», значит, пишете все, происходящее внутри Игр. Значит, и сами все знаете. А я, простите, не доносчик.
Ни в чем не могу упрекнуть Гришко. Он долго убеждал меня бросить глупости, расписывал дело и с моральной стороны, и с политической, и с религиозно-философской. Видимо, пытался нащупать ту идейную загогулину, которая держит мой язык. Так и не понял, что вовсе и не в идеях дело, а в тупом упрямстве — случается со мной иногда такое.
— Ну ладно, — погрустнев (хотя дальше уже вроде было и некуда), сказал следователь. — Вы сейчас все равно расскажете, но вам же потом будет стыдно.
Он нажал кнопку — и в комнате едва ли не мгновенно возникла медсестра. Не то что Люсенька — пожилая, с лошадиным лицом и старомодной прической.
— Два кубика, — скорбно велел Гришко. И не успел я опомниться, как рукав мне закатали по локоть и игла шприца нежно вошла в вену.
Боли не было — совсем. Даже многострадальные мои почки перестали ныть, и плечом я мог шевелить вполне свободно, не рискуя огрести острую вспышку. Словно и не избивал меня никто две недели назад. Словно в юности, когда я мог пробежать километр и сердце не кусалось. Даже непонятно, зачем меня заботливо перенесли на кушетку? Что? Кружится ли голова? Нисколько не кружится, хотите, станцую?
А я еще подозревал «внуков Касперского» в жестокости! Что за диссидентский бред! Здесь работают гуманные люди, не способные никому причинить боль — ни кошке, ни мышке, ни сценаристу Ерохину. Они испытывают стойкое отвращение к любому насилию. Наоборот, они призваны бороться с жестокостью. А разве это не жестокость, когда Алгоритм мучается, задыхается, лишенный живительного потока эмонии? А те крохи, что проникают в его информационные слои, жгут пострашнее серной кислоты. И умирание длится долго, и собратья-Игры скорбят, но ничего уже нельзя поделать, противоядия не существует. Сколько же надо накопить в себе злобы, цинизма, чтобы такое придумать! Как, наверное, наслаждались эти садисты, смаковали агонию… А к тому же и денег получили немало — ипподром и ставки вполне могли быть правдой. Хорошее прикрытие. Бандиты… Такие же бандиты с пустыми глазами, как избивавший меня Толян. Лишь мозгов побольше, но оттого они и хуже. Кто знает, сколь глубоко этот вирус внедрился в человечество? Как же его вырвать, изгнать? Следователь Гришко знает. Он все знает. Вот он склонился надо мной, и лицо его — точно полная луна, окруженная чернильной тьмой полуночи. Его серые глаза подобны бездонным озерам, и плещется в них жалость и доброта. Он поможет! Он спасет!
Конечно, я рассказал все. Память стала кристально ясной, всплыла в мозгу каждая черточка. Каждый жест и взгляд Олега проступили с необычайной резкостью, как на старинных фотографиях. Я говорил, захлебываясь словами, спешил сообщить любую деталь, всякую мелочь — и когда темная пелена заволокла мир, губы мои еще шевелились.
Нормальный человек на моем месте усиленно вспоминал бы жену и детей, вздыхал бы, прикидывая дальнейшие перспективы, одна другой мрачнее, терзался бы сожалениями — ну зачем, зачем поверил коварному вирусу-Олегу?
То ли я давно уже отклонился от нормы, то ли сказывалось остаточное действие укола, но мне сейчас было все равно. Я сидел на холодном полу, прислушивался к ноющему организму — боль возвращалась осторожными шажками. Словно таракан, переждавший угрозу в щелочке под плинтусом. Мне бы назад в больницу, долечиваться…
Я даже не сразу понял, что случилось. Кажется, в камере стало светлее? Да, именно так — противоположная стена теперь мягко переливалась розоватым сиянием. Пробегали по ней темные полоски, вспыхивали ослепительно-белые искорки, то и дело появлялись и исчезали короткие черные загогулины. Очень похоже было на древнее, сто-с-чем-то-летней давности кино, когда рвется пленка. Была в сороковые мода на старину. Специально портили современные фильмы, чтобы накинуть полтора века.
Вскоре, однако, стена успокоилась, застыла ровным немигающим светом, и я понял, что никакая это не стена, а экран. Неужели гуманизм «внуков Касперского» простирается на то, чтобы развлекать узников?
Но сейчас же выяснилось, что внуки строгого дедушки тут ни при чем. Розовый туман расступился, и передо мной возникло лицо. Очень знакомое лицо, широкое, с пышными черными усами.
— Ну, здравствуй, Андрей, — улыбнулся он с экрана.
Поделиться книгой: