1896
«В небесах: курлы-курлы…»
Ах, зелень пробилась к солнцу, когда же мой сын выйдет из тюрьмы?
Слова моей матери В небесах: курлы-курлы… Это значит: дни светлы, Все деревья расцвели, Прилетели журавли. Джан журавль, за голос твой Всё отдам, что есть на свете. Серый, белый, золотой, Нет ли мне от сына вести? Увезли его в тюрьму, Его рученьки связали. С той поры гляжу во тьму Неусыпными глазами. Рады небо, и вода, И былинка, и листочек. Джан журавль, скажи — когда Из тюрьмы придет сыночек? В небесах: курлы-курлы… Это значит — дни светлы, Все деревья расцвели, Прилетели журавли. 1897
Александрополь
«Ах, заблудилась тропа, заплуталась…»
Ах, заблудилась тропа, заплуталась, В бездну морскую уперся мой путь, Ах, от любви ничего не осталось, Мне не позвать ее и не вернуть. Море покрыто, сокрыто туманом, Птиц моих дивных где ныне крыла? Ах, моим розам, прекрасным и алым, Где увяданье зима предрекла? Птиц погубили далекие грозы, Каркает ворон над жизнью моей. Сникли любви моей алые розы, Смолк с перебитым крылом соловей. 24 июня 1897 Харич
«Измучено море, и пена…»
Измучено море, и пена Летит с его взмыленных уст. Над мрачною бездной кипенья Как берег туманен и пуст! Как рана свежа и бездонна! На этом пустом берегу Без жизни, без друга, без дома Я выживу, если смогу. Все звёзды на трон бирюзовый Для власти всевышней взошли. Звук песни, неслыханно новой, Я слышал в себе, как вдали. О жизнь моя, радость, ужели Твои отцвели времена? И звёзды сквозь слёзы смотрели На море, на мир, на меня. 1898
Одесса
«Луна, как сонный лебедь, проплывает…»
Луна, как сонный лебедь, проплывает По морю-небу, в направленье гор. А на земле, объятые луною, Бледнеют камни и блистает двор. Исполнена красы и одичанья, Вселенная над головой взошла. На языке великого молчанья, Как колокол, звенит моя душа. 1898
«Простёрся туман от небес до земли…»
Простёрся туман от небес до земли, Над морем туман, и туман надо мною, Хожу, и туманятся мысли мои, Душа затуманена болью большою. Ах, море, вот сердце мое — излечи, Иль пусть себе тонет, не жалко нимало, Прошу: мою бедную мать научи, Чтоб явь бессердечную не проклинала. 1898
Одесса
«Я тени звал к себе, желая…»
Я тени звал к себе, желая Умерших увидать друзей. Их жизнь, когда-то столь живая Воспрянула в душе моей. Во глубь души, отверзшей раны, Они глядели так мертво, И все они навек сохранны Лишь в ране сердца моего. 1899
Александрополь
«На яхонтовых, золотых…»
На яхонтовых, золотых Крылах летящая с востока, Всё солнце в сердце затаив, Вещунья-птица крик исторгла: «Я — жизнь, а жизнь — всего лишь сон В сне мирозданья непробудном. Колеблет колокол времён Лишь человек уменьем чудным». Пришедшая из недр огня, На запад улетела птица. Там, где во тьму вошла она, Смерть красная клубится… 1899
Казарапат
«Вот и вечер лампады зажег…»
Вот и вечер лампады зажег, Чтобы ярко краснели лампады. Видишь, вечер в мой дом не зашел. Дом и сердце потёмкам не рады. Все вернулись с полей и сейчас Сели ужинать чинно и строго. Где же ты, мой смельчак, весельчак? Ах, как ярко краснеет дорога! Сны людей горячи и красны. Я одна. Где ты бродишь и стынешь? Я бы видела красные сны, Но мой сон — это ты, это ты лишь. 1900
Женева
«От жгучего горя сердце мертво…»
От жгучего горя сердце мертво, И жизни моей иссяк родник. Мои слёзы должны океаном стать, — Только б скорби моей не узнала мать. Я буду скитаться один в горах, Буду биться о камни головой, Суждено мне волчьей добычей стать, Только пусть не узнает об этом мать. 1900
Цюрих
«Здороваюсь — молчишь. Ну, что ж…»
Здороваюсь — молчишь. Ну, что ж, Я расстелюсь землей — иди же, Лишь помни: ты во мне живешь И нет тебя родней и ближе. Черней скворчиного крыла Глаза мои, они лишь средство Суть отразить, как зеркала. Так с чем сравню я темень сердца? 1900
«Эй, брат мой зеленый, весь мир тебе рад…»
Эй, брат мой зеленый, весь мир тебе рад, С добром ты приходишь, зеленый мой брат. Фиалки на склоне, и жук на ладони, И жаворонок наступившего дня, И солнце зеленое и золотое, Все вместе: — Иди! — понукали меня. Я ринулся в горы и думал: ужели Вернулась листва к молодым деревам? Деревья, ущелье, и речка в ущелье, И травы, — о, как я завидовал вам! Опять соловьи и сады безмятежны. Садам, соловьям и расщелинам скал Кричал я: — Вы те же, вы те же, вы те же! — Но я-то — другой! Я иссох и устал. Все горы, все кущи живыми остались, Живей и новей их былая краса. О, мне бы их участь! Печальный скиталец, Шепчу: — Вы всё те же, поля и леса… Эй, брат мой зеленый, ты явишься снова С добром для людей, для полей и ветвей И с нежною зеленью мха голубого Для бедной и сирой могилы моей… 1902
Кахзван
«От суеты сокрылся я в пустыню…»
От суеты сокрылся я в пустыню. Торжественная воцарилась ночь. Душа изнемогла. Но я постигну Премудрость ночи… Этой ночью вновь Проснулись звёзды и из мглы смотрели. Души не стало. Дивной новизны Был миг исполнен — я не знал доселе, Как много в этом мире тишины… 1902
«Грустная песня, бездомная птица…»
Грустная песня, бездомная птица, Лучше б ты в сердце моём умерла: Станешь скитаться, и рыскать, и биться, Негде тебе успокоить крыла. Глыбы нависли, душе угрожая, Нет тебе места средь терний сухих, Жизнь и страдание, всем ты чужая, Птица, творящая песнь для глухих… 1902
«Слов изумруды, сновидений роскошь…»
Слов изумруды, сновидений роскошь, Великая любовь твоей души И поцелуи средь цветов возросших — Пришли с весной и навсегда ушли. Гнезда себе не свил ты, как иные, Ты — птица бурь и сирота земли. Пришли на время годы молодые, Чуть побыли — и навсегда ушли. Все, кто тебя любили и простили, Иль умерли, или живут вдали. Скиталец сирый, мыкайся в пустыне, Шли мимо караваны и ушли. Прислушайся во мгле осенней, темной. Услышь, как сердце плачет тяжело. В чужом краю ты — нищий лишь бездомный. Всё, бывшее на миг, — навек ушло. 1904
«В закрытые двери, как ветер бездомный…»
В закрытые двери, как ветер бездомный, Стучал я, но ты не открыла мне двери. Я бросился в горы, я плакал, безумный, О горе, как небо — о высохшем древе. Я бился о скалы, и ведомо скалам, Что я был свободен от помысла злого. Я плачем ущелья потряс, как обвалом, Но я не промолвил недоброго слова. 1904
«Шел бедуин[172], и в мираже песчаном…»
Шел бедуин, и в мираже песчаном Тень девушки мелькнула перед ним. Он весел был, а сделался печальным. В тень девушки влюбился бедуин. Его пустыня зноем истерзала, От лютой жажды рот его иссох. Он любит высоко и несказанно И умирает, пав лицом в песок. Забывшись невещественным и вечным Глубоким сном, кто знает — сколько лет Всё ищет он в пространстве бесконечном Бессмертно грациозный силуэт… 1904
«Бледная осень в садах непогоды…»
Бледная осень в садах непогоды Тихо играет — полна позолота Музыки желтой и желтого пенья. Будто бы птицы в пылу перелёта Сбросили нежные белые перья, — Призрачный снег оседает на горы. В сердце истаяла нежность до срока, Что ж, так бывало во все времена, Нет ей возврата! За чашей вина Помни об этом и плачь одиноко. 1922
«Раскачивая яхонты в ушах…»
Раскачивая яхонты в ушах, Та девушка взошла на мост Риальто[173], И волосы, словно река впотьмах, Были черны, черны невероятно. Двух черных солнц огонь неугасим — Ее глаза чернели и сияли, И легкий стан струился и скользил Внутри цветастой и просторной шали. Мой взгляд не вынес черного огня, Потупился я в робости великой, Когда она взглянула на меня С неясной, вечно женственной улыбкой. Мой — опыт мук, твой — опыт красоты, Я не наивен, ты не виновата. Такая ж чернобровая, как ты, Как ты, смотрела на меня когда-то… 1925
Венеция
«Ах, лучше бы не родиться на свет…»
Ах, лучше бы не родиться на свет, Не слышать пения — там, где снег, Трава, пастухи и стада. Любимую не любить никогда, Земли упоительной благодать Не воспевать, не страдать. Ах, лучше бы не родиться, не знать, Не видеть, не слышать, не помнить мать И — за это — Не умирать… 1935
Сильва Капутикян[174]
КЛЕОПАТРА[175]
Воители, уставшие от войн, Как много вы гордились и грозились, А ныне грезите, как бедуины: вон Оазис, что затеял бог Озирис[176]. А это — я. Я призываю вас! Идите же! Я напою вас влагой. Отважная, я проявляю власть, Гнушаясь вашей властью и отвагой. Стране врагов внушая страх и жуть, Как доблестно глумились вы над нею! Я — тоже воин и вооружусь Всей силою, всей слабостью моею. Идите же! Теперь моя пора. Вы славите, объятые смятеньем, Светильник, возожженный богом Ра[177]. А это — я. И мой ожог — смертелен. Страшитесь, победители морей! Благие ветры вашу жизнь спасали. Но из пучины нежности моей Вам не уйти под всеми парусами. Маяк удачи вас к себе манил, И мчались вы. Как долго длилось это! Но кончилось! Во мглу страстей моих Судьба не шлет спасительного света. Пусть царственное мужество мужчин, Чье тело прочно, как стена Хеопса[178], Вас приведет принять нижайший чин Безмолвного и вечного холопства. Идите же в пески моей земли! В глубь сердца, милосердного иль злого, Проникну я, как холодок змеи… Змея? Зачем мне страшно это слово? Неужто переменчива любовь Богов ко мне? Но это после! Ныне — Короны, шрамы и морщины лбов — К моим ногам! В ночах моей пустыни Вы властные мужи, падите ниц! Вовек вам с рабской участью мириться И ластиться ко мне, как старый Нил[179]: «Прости, златокоронная царица!» Идите же, цари! Я — царь царей. Я — всё, словно вселенная и вечность. Я — суть судьбы и возраженье ей. Я — женщина. Я — бог. Я — бесконечность. 1940
«Объятый именем моим…»
Объятый именем моим, идешь по улице с другой. Я, с кем-то чуждым и другим, иду по улице другой. Несчастливы и я, и ты, и те, чьи милые черты Нам не милы. О, плач земной: Всегда — с другим, всегда — с другой! 1953
«Мне в радости иль в грусти пребывать…»
Мне в радости иль в грусти пребывать? Но что скрывать: влекомая толпой, Я не страшусь увидеться с тобой, Давно губам моим не тяжек труд Небрежно молвить: «Как дела, мой друг?» Давно душе забывчивой легки Сладчайшие сокровища тоски, И темный взгляд, летящий меж людьми, Внушает мне предчувствие любви… Мне в радости иль в грусти пребывать? ПРИГОВОР
Я признаюсь в провинности любви И кротко жду возмездья и позора. Суди меня! Пускай уста твои Не медлят с объявленьем приговора. Казни меня петлёй твоей косы, И вслед за тем я претерплю покорно В раю твоих объятий и красы Века потустороннего покоя. АССИРИЙКА[180]
На миг замедлив деловитый шаг, Огромный город, вспыльчивый и властный, К ее лицу подносит свой башмак, Чтоб чистила и украшала ваксой. Как шаль ее старинная бедна, Как пристально лицо над башмаками, И чернота ее труда — бела В сравнении с двумя ее зрачками. О, те зрачки — в чаду иной поры — Повелевали властелинам мира, И длились ниневийские пиры[181], И в семь цветов цвела Семирамида[182]. Увы, чрезмерна роскошь этих глаз Для созерцанья суетной дороги, Где мечутся и попирают грязь Бесчисленные ноги, ноги, ноги… Что слава ей, что счастье, что судьба? Пред обувью, замаранной жестоко, Она склоняет совершенство лба В гордыне или кротости Востока. 1957
«Я слабой была, но я сильной была…»
Я слабой была, но я сильной была, Я зла не творила, а каялась долго, Небрежно, небрежно жизнь прожила — Подобно ребенку, царице подобно. Мне надобно было воскликнуть: «Постой! Продли мою жизнь! Дай побыть молодою!» Сказала: «Ступай! Этой ночью пустой Дай мне посмеяться над нашей бедою!» Я верила чаду речей и лица, Когда же мне в них обмануться случилось, Сама отвела я глаза от лжеца, И это была моя месть или милость. Вовек не искала того, что нашла, А то, что нашла, потеряла навеки. Богатством утрат возгордилась душа, Надменно отринув хвалу и наветы. Я слабой была, но я сильной была, Я зла не творила, а каялась долго, Небрежно, небрежно жизнь прожила — Подобно ребенку, царице подобно. 1961
ОСТАНОВИСЬ, ЧЕЛОВЕК!
Та женщина, неведомая мне, И по причине, неизвестной мне, Так плакала, припав лицом к стене, Беду свою всем телом понимая. Внимала плачу женщины стена. Я торопилась — чуждая страна Меня ждала. Мой поезд был — «стрела». Шла в даль свою толпа глухонемая. Взлетел гудок. Стакан пустился в пляс. Как бледный мим, витал во тьме мой плащ. И вдруг огромный безутешный плач Меня настиг средь мчащегося леса. Печальный поезд сострадал ему — Колёсами, считающими тьму, Он так звучал, внушая боль уму, Как будто это плакало железо. Болтался плащ. Приплясывал стакан, О, спешка мира! Как рвануть стоп-кран? Плач, как палач, меня казнил стократ. Подушка сна была груба, как плаха. Остановитесь, поезда земли! Не рвитесь, самолеты, в высь зари! Мотор столетья, выключись, замри! Виновны мы в беде чужого плача. Повремени, мой непреклонный век, С движением твоим — вперед и вверх. Стой, человек! Там брат твой — человек Рыдает перед каменной стеною И бьется лбом в затворенный Сезам[183]. Люби его! Внемли его слезам! Не торопись! Пусть ждет тебя вокзал Прогулок меж Землею и Луною. 1962
ОСЕНЬ
В природе — сытость влагою и сырость. Октябрь желает желтым малевать. Вот и свершилось то, что сердцу снилось: Прощай! Разлуки нам не миновать. Ступай! Иди, куда идти велит Неверности тяжелая свобода. Я помогу тебе — поторопись, Мой опыт провожаний так велик, Я преуспела в этом, как природа В искусстве провожать листву и птиц. В дорогу соберу тебя сама: Все вспышки губ, все россыпи и клады Тайн безымянных — отдаю! Возьми! Ах, странник мой, полна твоя сума — В ней все твои неистовые клятвы, Непрочные, как детский вздор весны. Что вспоминать — давно растрачен август, Душа и лес зияют в октябре. Не медли же — мне пустота не в тягость, О, благодарствуй — добрый путь тебе! А слёзы — пусть их — это лишь ошибки Моих зрачков. Всё минет без следа. Мой опыт провожаний так обширен, Так замкнута моей судьбы тропа… 1967
Агван Хачатрян[184]
«Ты волосы мои ласкаешь нежно…»
Ты волосы мои ласкаешь нежно Задумчивыми пальцами худыми… Так горный ветер, солнечный и снежный! Ласкает утром рощи молодые. Ты видишь одинокий волос белый. Так вот где горе давнее осталось! Рука твоя на миг похолодела: В нем цвет зимы, непрошенная старость. Ты не грусти. Тебе нельзя пугаться Ни седины печальной, ни морщины — Всегда в снегу вершина Арагаца[185], Всегда весна цветет в его лощинах. Но больше нету волоса седого — Уловка помогла тебе простая. Какой же лед, холодный и суровый, Под пальцами твоими не растает? Мы много дней оставим за плечами, Но тот же взгляд останется и голос, И будешь ты, как раньше, как вначале, Отыскивать один, но темный волос. Из абхазской поэзии
Баграт Шинкуба[186]
СОН
Себя, молодого, я видел во сне, Себя, молодого, на черном коне. Я был смельчаком, Я коня понукал. Цветы задевали меня по ногам. Ах, мама, к чему бы мне видеть во сне Себя, молодого, на черном коне? И мама сказала печально и мудро: «Те горы — не горы, а утро — не утро. То зрелость влечет тебя… Что же, лети! Будь счастлив. Желаю удачи в пути!» Мне снилось: я криком коснулся вершин, Я подвигов много в пути совершил, Я падал и снова коня горячил, А воздух был свеж и немного горчил, И я улыбался себе самому… Ах, мама, к чему бы всё это, к чему? А мать улыбнулась мне тихо и слабо: «Работай, мой сын, то влечет тебя слава. Ты славы добьешься. Ну что же, лети! Будь счастлив. Желаю удачи в пути!» Дыша от усталости часто, неровно, Народ я увидел, много народу, Стоял тот народ, головою качал И на вопросы мои отвечал. Как странен мой сон. Я его не пойму. К чему эти старцы? И дети к чему? А мама коснулась ладоней моих: «К тому эти люди, чтоб помнить о них. Ты их не забудь! Ну что же, лети! Будь счастлив. Желаю удачи в пути!» 1985
СЛОВО
