Какие розовые щёки, и в каждой светит по костру, и глаз голубенькие щёлки еще не клонятся ко сну. О девочка, что «Деда-эна»[121] тебе расскажет о земле? Как виноград лисица ела? Как заяц белым стал к зиме? С какою трогательной грустью ты плачешь! Вздрагивают плечики, Зачем лисице с белой грудью попались маленькие птенчики?! О, радость первого незнания! Ты выговорила едва цветов красивые названия: «a-и нар-ги-зи, a-и и-а»[122] Всё в маленьком твоем рассудке запечатлелось, но опять ласкаешь пестрые рисунки. Устала книжка, хочет спать. День к вечеру переломился. Вот месяц вышел и горит, а язычок не утомился. Смеется он и говорит. Жизнь будет сложная и долгая. О девочка, запомни так: страна твоя большая, добрая, она вся в реках и цветах. А ты играешь с мамой в ладушки — тебе ли думать о судьбе! Ромашки, маки или ландыши — что больше нравится тебе? 1946
ЛАДО АСАТИАНИ[123]
Вспомнят меня, как Никалу[124],
наступят на теплую могилу мою.
Ладо Асатиани Где-то поблизости солнце и ветры дадут акации зацвести поскорей, и осыплются эти белые ветви, осыплются над могилой твоей. Я-то знаю, что под этою елью ты уснул, положив свою голову в маки. Взбудораженный любовью, наполненный ею, ты лежишь, как лежат все поэты и маги. А земля наполняется парусами и цветами, которые тебя так манили… А Пиросмани? О, Пиросмани придет к твоей теплой могиле… Ты умер, окончился, но снова прокрался в эту жизнь. Велики твои радость и грусть. О весна! Взгляни, сколь она прекрасна! А цветы всё падают и падают тебе на грудь… 1946
«Долгой жизни тебе…»
Долгой жизни тебе, о фиалка! Твоим синим и милым глазам. Чтобы ветром тебя не сразило! Чтобы градом тебя не задело! Чтоб тебя не ушибли ногой! 1946
«О, пусть ласточки обрадуют нас вестью…»
О, пусть ласточки обрадуют нас вестью о появлении первых роз. Пусть мотылек поцелуется с яблоневой ветвью и та приоткроет свой маленький рот О, снова март, и снова это деленье на голубое с зеленым с примесью красок других. Цветы начинаются на земле, поднимаются на деревья, и март раскрывает их. «Тень яблони…»
Тень яблони живет на красивом лугу. Она дышит, пугливо меняет рисунок Там же живет самшит, влюбленный в луну, одетый кольчугой росинок. Цикады собираются оркестрами. Их музыка достойна удивленья, и шепчутся с деревьями окрестными около растущие деревья. А к утру затихнет их шепот, погаснет и ветром задунется, О, есть что-то, безмерно заставляющее задуматься… 1946
МОЛИТВА ЗМЕИ
Как холодна змея, красива, когда черты ее видны. Все крапинки ее курсива так четко распределены. Внимая древнему мотиву, она касается земли и погружается в молитву, молитву страшную змеи. Знать, душу грешную свою с надеждой Богу поверяет, в молитве с нею порывает и просит: «Бог, прости змею!» О, нету, нету больше мочи! — и к скалам приникает грудь, и вдруг таинственная грусть змеиные заслонит очи. И будет шепот этот литься с ее двойного языка, пока вокруг сухие листья толкают руки ветерка. Сейчас пусти ее в пески, не попрекни смертельным делом — с глазами, полными тоски, и к солнцу обращенным телом. Пусть отстоит свою молитву, и чудно полосы свернет, и сквозь просвирник [125]и малину всей кожей крапчатой сверкнет. Пусть после этих странных таинств она взовьется вдалеке, чтоб отплясать свой страшный танец как будто с бубнами в руке. Так пусть отпляшет разудало, своими кольцами звеня. Быть может, старый узундара[126] сегодня выберет змея… 1946
«Татарка девушка…»
Татарка девушка, сыграй на желтом бубне, здесь, возле рынка, где кричит баран. Татарка девушка, нарушим эти будни, отпразднуем торжественно байрам[127]. О, сколько клиньев, красных и сиреневых, в себя включает странный твой наряд Сплетенья маленьких монет серебряных на шее твоей тоненькой горят! Возьми свой бубен. Пусть в него вселится вся молодость твоя и удальство. Пусть и моя душа повеселится на празднике веселья твоего. БУБНЫ
Когда я говорить устану, когда наскучат мне слова, когда я изменю уставу веселости и торжества, — выходят из подвалов бубны тогда, о, именно тогда, все их движения так буйны, и песня их так молода. Осенним солнцем залитые, они на площади сидят, и бьют в ладошки золотые и весело вокруг глядят. ЗВЕЗДЫ
Апрельская тихая ночь теперь. Те птицы и эти свои голоса сверяют. О звёзды, — невозможно терпеть, как они сверкают, как они сверкают! Земле и небу они воздают благодать и, нарушая темноту этой ночи, сверкают, сверкают — издалека видать! — мои звёзды и твои очи. Теперь апрельская тихая ночь, и глаза к ней медленно привыкают. О звёзды, — мне это всё невмочь, — как они сверкают! Как они сверкают! 1952
«Как пелось мне и бежалось мне…»
Как пелось мне и бежалось мне, как хотелось петь и бежать! Недоверчивой и безжалостной мне никогда не бывать. Когда месяц встает за крепостной стеной Орбелиани, там, вдалеке, я, как дудка, следую за тобой и отражаюсь в реке. Идешь ли ты за арбою, или у родника стоишь, — я иду за тобою, и походка моя легка. Недоверчивой и безжалостной никогда мне не бывать с тобой. Поверь, когда засияет звезда предрассветная во мгле голубой, — это ты мне свой посылаешь привет, просишь помнить, не забывать Недоверчивой и безжалостной — нет! — мне никогда не бывать! 1953
О МАГНОЛИЯ, КАК Я ХОЧУ БЫТЬ С ТОБОЙ!
За листом твоим, листом дорогим, не угнаться — он летит по воде и по суше. Так и сердце его: другим, другим, другим его сердце послушно. О моя магнолия, лист твой поднят ветром — не видать тебе твоего листа. Наверно, не помнит он меня, наверно, не помнит, конечно, не помнит он моего лица. Девятиглазого солнца и бушующих морей мы несем любовь, только ты и я. Но почему он не помнит об этой любви моей, почему, магнолия, он не помнит меня? У тебя, быть может, был такой же час, и он снова вернется, и всё это развеется?.. Нет, чтобы южные ветры навеки покинули нас, мне что-то не верится, что-то не верится. Как он горд, магнолия, как он горд. Но с нами любовь и цвет голубой прекрасных морей, прекрасных гор. О магнолия, как я хочу быть с тобой! 1953
ОБЛАКА
Грозы и солнца перемирие, и облака несут утрату дождя — над всем: над пирамидами, над Хеттой, Мидией [128], Урарту. И радуга — грозы напарница — встает, и пенится Кура. Куда теперь они направятся? Куда? Не ведаю. Куда? 1953
В ШИОМГВИМИ[129]
Железный балкон, уютный и ветхий. О, люди редко бывают тут. Зато миндаль сюда наклоняется веткой, и липы опадают, когда отцветут. Эти деревья намного старше, намного старше, чем я и ты. Но неужели этим деревьям не страшно одиночество келий и темноты? 1954
ПО ДОРОГЕ В БЕТАНИЮ[130]
Шиповник, смородина, и черника, и боярышник иногда. Дождь прошел… И привольно и дико по горам сбегает вода. Мы идем… И холодные, ясные дуют ветры. Деревья дрожат. На тропинке — каштановые, ясеневые и дубовые листья лежат. Мы подходим к ущелью Самадло. Снова дождь нас вводит в обман. Я хочу быть с тобою. Сама я — словно горы и словно туман. Шиповник, смородина, и черника, и боярышник иногда. Дождь прошел… И привольно и дико по горам сбегает вода. 1954
«Снег аджаро-гурийских гор…»
Снег аджаро-гурийских гор, моих гор родных, О, какой там большой простор, какой чистый родник! Маленькая мельница на Губазеули[131] у ворот моего двора. Там лавровишни давно уснули, и роса их сладка и добра, О родина, уже, наверное, год я не видалась с ней! Снег аджаро-гурийских гор, туман и снег… 1954
«Над Зедазени[132] мерцает Венера…»
Над Зедазени мерцает Венера [133], мерцает Венера бледным огнем. Забыть бы его! Но она велела помнить о нём, думать о нём. Сколько звуков, какая музыка странная! Постоим молчаливо в этом огне. Что несет нам Венера, прекрасная, старая? — Счастье, конечно. И тебе. И мне. 1954
В ЗЕДАЗЕНИ
Лето заканчивается поспешно, лето заканчивается на дворе. Поспела ежевика, ежевика поспела и боярышник на горе. Листвою заметает овраги, здесь эхо такое большое да ломкое. А небо над ущельем Арагви всё такое же синее и далекое. Хорошо иметь его, хорошо иметь его в сердце… О, как стройна дорога на Имеретию [134], дорога на Имеретию прямая, словно струна. Как эти места чисты и добры, как быстро здесь дни летят. Над Зедазени шелестят дубы, дубы шелестят… 1955
Я СЛЕЧУ, СИРЕНЬ…
Небо синее, нет у неба предела здесь, близко, и там, далеко. Появилось облачко и поредело. Небу тайну хранить нелегко. Я прикрою веки, прикрою веки, чтобы мир едва голубел и серел. Слечу я на твои синие ветки, на твои синие ветки слечу, сирень! Я буду петь твоим мелким цветочкам, о, буду петь, буду только петь — твоим прожилкам, крапинкам, точкам, потому что не смогу утерпеть. Я буду петь голосисто и тонко. Как мне хочется петь, сирень! Никому так не хочется! Может быть, только небу хочется так же синеть. О облака! Я догнать их надеюсь, я за ними следую всегда и сейчас. Но куда я денусь? О, никуда не денусь, сирень, от твоих сиреневых глаз. О, зачем мне скрывать эту тайну? Навеки, навсегда одного хочу. Я слечу на твои синие ветки, на твои синие ветки слечу. 1955
«Что за ночь — по реке и по рощам…»
Что за ночь — по реке и по рощам! Что за ночь окружает меня! Ты кричишь: «Эй, паромщик, паромщик!» Но вокруг ни души, ни огня. Как далеки и Дзегви [135], и Мцхета, и таинственный месяц в реке. Он молчит, но так слышимо это. Что он думает там, вдалеке? 1955
«Я тебя увенчаю короной…»
Я тебя увенчаю короной, я тебе жемчугов надарю. Захочу я — и славой короткой, громкой славой тебя наделю. А когда ты затихнешь в восторге, я сама засмеюсь, удивлюсь. Для тебя я взошла на востоке, для тебя я на запад склонюсь. «Свирель поет печально…»
Свирель поет печально, стройно, и птица напрягает мускулы. О, как задумчиво и строго акация внимает музыке. Взлетает птица выше, выше, туда, где солнце и цветенье, а маленькая ветка вишни хранит ее прикосновенье. 1955
«Самшвилде[136], фиалковая тропка…»
Самшвилде, фиалковая тропка… Голос задержал меня неробкий: — Что проходишь равнодушно мимо? Ведь тот самый я — я твой любимый!.. — Так же точно и других, мой друг, ранили твои стрела и лук… Только, знаешь, как это ни странно, разные у каждой в сердце раны!.. 1955
Из чехословацкой тетради
ВЛТАВА[137]
Влтава сверкает у моста Карла[138], слегка касаясь плакучих ив, Я — в Чехии, И сбывается карта, и превращается в город, и город красив. О Влтава, стремительная погоня воды за ветром. И высокий туман. О Влтава, ты чиста и покойна, как сердце чехов и всех добрых славян. Так глубока твоя каждая капля, и в каждой огни, и огни горят. Вода засыпает у острова Кампа[139], ивы склоняются и говорят. Уже зацветают каштаны Праги, и занимается новый день. Исполненная отваги и правды, встает Яна Гуса [140]строгая тень. Город украшен серебряными венками, они посвечивают всю ночь до утра. Так чтут героев, погибавших веками, желавших тебе, о Прага, добра. Рассвет возникает туманно и жидко. Память сражений чиста и строга. На горе Виткова сражался Жижка[141] и отвел от города руки врага. О Чехия, суровая кара всегда постигала врагов твоих. Влтава сверкает у моста Карла, слегка касаясь плакучих ив. ПРАЖСКАЯ ВЕНЕЦИЯ
Подвластные прежнему навыку, дома опираются на воду. Всё, как в Венеции. Я поверить готова. Но где же, Венеция, твоя гондола? Где же, Венеция, гондольеры твои? Где их гортанные песни любви? Где баркаролы старинные звуки? Где итальянок прекрасные руки? НА ВЫСТАВКЕ МЕКСИКАНСКИХ ХУДОЖНИКОВ В БРАТИСЛАВЕ
Это синие горы Ромеро Ороско. Этой земли каждая малая пядь. «Прощай», — я ухожу. «Здравствуй», — о, робко я возвращаюсь опять. О строгое и нежное месиво дождя, и солнца, и свежей травы. Это ты, Мексика? Это ты, Мексика, — с бахромчатой шляпой вокруг головы. Поет гитара. И возвышаются росло синие горы. Я на синие горы гляжу. Я приближаюсь к тебе, Ромеро Ороско, и опять ухожу. ЗЛАТА УЛИЧКА[142]
На этой улице, в потёмках старины, всё двигалось в каком-то мертвом темпе. Здесь госпожа таинственная Тепи вещала и разгадывала сны. Она, накидку черную надевши, шептала и впадала в немоту. Исполнены отчаянной надежды, алхимики смотрели в темноту. И, извиваясь, словно тело кобры, горело пламя, выбившись из сил, но мертвенно отсвечивали колбы: «Беспомощен ты, мудрый эликсир». Здесь слышны звоны дальние Лореты [143]. И только камни помнят: в старину надменные придворные поэты здесь хаживали, вперившись в луну. Прославиться им, бедным, дал ли Бог? Но ты живешь, всё так же строг и волен, к поверженным взывавший Далибор [144], ты, гордый дух, ты, неподкупный воин. Умолкли те зловещие уста, и в воздухе, пронизанном грачами, так расцветает и шумит листва деревьев, примыкающих к Градчанам [145]. «В соборе Витта…»[146]
В соборе Витта, о, святого Витта, безмолвен малахитовый орган, и лишь звучат расписанные плиты, отчетливо ответствуя шагам. И поступь здесь осмыслена, как танец, и высотою заслонен предел. О добрый чародей-венецианец, как величаво кистью ты владел! О стены древние! Как хорошо вас видно! Ты рисовал здесь, и орган играл. В соборе Витта, о, святого Витта, безмолвен малахитовый орган. ТЕЧЕТ ДУНАЙ…
О, быстрое движение сини и голубизны… Прикрываются веки, и кажется — в Дунае шелестят осины и кверху поднимаются ветки. Покойный, как добрая эта страна, течет он. Сверкает его струя. О Дунай, стремительный, как стрела, — как величава поступь твоя! ЮЛИУС ФУЧИК В ПРАГЕ
Вот я над Влтавой встала, цветок держа в руке. Играет тихо Влтава на золотом песке. Весенней доброй правдой весенних добрых дней сияет день над Прагой и надо мною — в ней. И, молодо бунтуя, сливаются, плеща, шуршанье ив, и туи, и лавра, и плюща. О Прага, я волнуюсь!.. Я представляю, как двором тюремным Юлиус[147] шагал с цветком в руках. Дитя двора тюремного, мерцал, как огонек, чуть синий, чуть сиреневый, чуть беленький цветок. Но как бессмертна юность и солнце надо мной, так ты бессмертен, Юлиус, среди живых — живой. Вот, вместе с нами празднуя, под уличный галдёж свободной гордой Прагою свободный ты идешь. Идешь ты, не сутулясь. Ты молод и высок. И ты смеешься, Юлиус, и даришь мне цветок! 1956–1958
Арчил Сулакаури[148]
«Опять нет снега у земли…»
Опять нет снега у земли. Снег недоступен и диковин. Приемлю солнцепёк зимы, облокотясь о подоконник. Дымы из труб — как словеса, чей важный смысл — абракадабра, и голубые небеса дивятся странности подарка. Я даровал бы крышам снег, будь я художник иль природа, — иначе совершенства нет в пейзаже с тенью дымохода. Михаил Квливидзе[149]
Я И ТЫ
Лиле
О, уезжай! Играй, играй В отъезд. Он нас не разлучает. Ты — это я. И где же грань, Что нас с тобою различает? Я сам разлуку затевал, Но в ней я ничего не понял. Я никогда не забывал Тебя. И о тебе не помнил. Мне кажется игрой смешной Мое с тобою расставанье. Ты — это я. Меж мной и мной Не существует расстоянья. О глупенькая! Рви цветы, Спи сладко иль вставай с постели. Ты думаешь, что это ты Идешь проспектом Руставели[150]? А это — я. Мои глаза Ты опускаешь, поднимаешь, Моих знакомых голоса Ты слушаешь и понимаешь. И лишь одно страшит меня И угрожает непрестанно: Ты — это я! Ты — это я! А если бы меня не стало? 1962
ПАН[151]
Старый дуб, словно прутик, сгибаю, Достаю в синем небе орла. Я один колоброжу, гуляю, Гогочу, как лихая орда. Я хозяин заброшенных хижин, Что мелькают в лесу кое-где. Осторожный и стройный, как хищник, Жадно я припадаю к еде. Мне повадно и в стужу, и в ветер Здесь бродить и ступать тяжело. Этот лес — словно шкура медведя, Так в нём густо, темно и тепло. Я охотник. С тяжелою ношей Прихожу и сажусь у огня. Я смеюсь этой темною ночью, Я один — и довольно с меня! Сказки сказываю до рассвета И пою. А кому — никому! Я себе открываю всё это. Я-то всё рассужу и пойму. Я по бору хожу. Слава бору! Город — там, где отроги темны. Мне не видно его. Слава Богу, Даже ветер с другой стороны. Только облако в небе. Да эхо. Да рассвет предстоящего дня. Лишь одно только облако это, — Нет знакомых других у меня! С длинным посохом, долгие годы, Одинокий и вечный старик, Я брожу… И, как крепость свободы, В чаще леса мой домик стоит! 1946
БЕГСТВО ОТ ТЕБЯ В МЦХЕТУ
О, как дожди в то лето лили! А я бежал от нас двоих. Я помню мертвенные лики Старух молящихся, До них, — О, не было до них мне дела, Их вид меня не поражал. Я помню лишь, как ты глядела, Как улыбалась… Я бежал! И здесь, в старинной Мцхете вещей, Смеялся я, от солнца слеп, Но в этой клинописи вечной Твоей руки я видел след. Ты здесь играла, рисовала, Ты и тогда была умна И камням этим раздавала Иероглифы и имена. Гора лежала, словно буйвол, — Так тяжела и высока, У ног ее, в движенье буйном, Текла и падала река. И ворот неба был распахнут, И синевою обжигал, И луг был заново распахан… А я — всё от тебя бежал! Зеленые, как у рыбачки, Глаза мне виделись твои, — Я словно в каменной рубашке Спасался от твоей любви. Я помню плач и конский храп. Как долго мной ты помыкала! Я гордо превращался в храм, Но… это мне не помогало! 1948
ГАГРА[152]
Меж деревьев и дач — тишина. Подметание улиц. Поливка. Море… поступь его тяжела. Кипарис… его ветка поникла. И вот тонкий, как будто игла, Звук возник и предался огласке: Начинается в море игра — В смену темной и светлой окраски. Домик около моря. И ты, Только ты, только я — в этом доме. И неведомой формы цветы Ты приносишь и держишь в ладони. И один только вид из окна: Море, море вокруг — без предела. Спали мы. И его глубина Подступала и в окна глядела. Мы бежали к нему по утрам, И оно нас в себя принимало. И текло по плечам, по рукам, И легко холодком пронимало. Нас вода окружала, вода, — Литься ей и вовек не пролиться. И тогда знали мы, и тогда, Что недолго все это продлится. Всё смешается: море и ты, Вся печаль твоя, тайна и прелесть, И неведомой формы цветы, И травы увядающей прелость. В каждом слове твоем — соловьи Пели, крылышками трепетали. Были губы твои солоны, Твои волосы низко спадали… Снова море. И снова бела Кромка пены. И это извечно. Ты была? В самом деле была, Или нет? Это мне неизвестно. 1950
КОНЕЦ ОХОТНИЧЬЕГО СЕЗОНА
Октябрь. Зимы и лета перепалка. Как старый фолиант без переплёта — потрепанная ветром ветхость парка. И вновь ко мне взывает перепёлка. Зовет: — Приди, губитель мой родимый. Боюсь я жить в моем пустынном поле. Охотник милосердный и ретивый, верши судьбу моей последней боли. — Но медлю я в ночи благословенной, украшенной созвездьями и тишью. И безнадежно длится во вселенной любовь меж мной и этой странной птицей. С ТЕХ ПОР
Сколько хлопьев с тех пор, сколько капель, сколько малых снежинок в снегу, сколько крапинок вдавлено в камень, что лежит на морском берегу, сколько раз дождик лил по трубе, сколько раз ветерок этот дунул, — столько раз о тебе, о тебе, столько раз о тебе я подумал! 1954
