Помоги проекту - поделись книгой:
— Чисто черные или с рисунком?
Дядька озадаченно глянул на матушку и полез под стол проверять. А маман с ловкостью карточного шулера стянула тетрадку и положила на ее место точно такую же из другой стопки. Ни один листок не шелестнул. А когда оказалось, что доктору нужно чуть больше времени, чтобы раскатать штанины обратно, она прихватила еще и тоненькую книжечку. Моя маман тоже генетическая выбраковка — это факт, но мозги у нее всегда были на месте. Поэтому ни одна собака в ее жизни не догадалась, с кем она имеет дело.
Потом мы весело жгли тетрадку в тазике, энергично паковали вещи, слезно прощались с друзьями, распаковывались на новом месте и учились, учились, учились делать выборы по стыренной у доктора книжке.
— Нина, что ты будешь на завтрак: пончики или мюсли?
И я начинала рассуждать логически, как в книжке советовалось: с одной стороны, я обожала пончики, но вчера уже их ела. Значит, для разнообразия надо выбирать мюсли.
— Мам, а больше ничего нет?
— Есть, но надо выбрать.
— Тогда я выбираю третье.
Мама вздыхала и начинала замешивать оладьи: в любом случае условие было соблюдено — выбор сделан. Тогда я еще не задавалась вопросом, как, при сходном отклонении психики, маме удается решить, что на завтрак будут именно оладьи, а не, скажем, омлет или бутерброды с сыром, — она решала за меня, и этого было достаточно. Я проглатывала завтрак, напяливала форму, брала портфель и, уже завязывая ботинки, начинала мучиться:
— Мам, — я знала, что спрашивать не стоит, но все-таки вдруг повезет. — А как ты думаешь, какой маршрут выбрать: первый или второй?
— Сама, Ниночка, сама.
Никогда не везло. Я выходила из дому, шла по изогнутой улочке и останавливалась на развилке. Обе дороги вели к школе, но одна шла в гору и огибала кинотеатр, а другая тянулась через заброшенный виноградник. Меня всегда интересовало, как мама умудрилась выбрать город. Городов на карте, я сама видела, просто уйма, но мы приехали именно в этот: теплый, солнечный, с морем, до которого прямо от нашего дома ходил воздушный трамвай. Море пахло солью, йодом и рыбами. Гораздо лучше, чем школа. И я, застревая на развилке, всякий раз прикидывала, а не махнуть ли в сторону трамвайной остановки. Но этого выбора мне не предлагалось: идти нужно было только в школу. И, к сожалению, пойти по двум дорогам сразу тоже не получалось. Мне нравилась дорога мимо кинотеатра, потому что там каждый день вывешивали новые афиши — движущиеся картинки, на которых то горел синим пламенем корявый звездолет, то целовались плодоножками инопланетные любовники. Конечно, нравилась не так сильно, как море, но, как я уже говорила, моря в комплекте не лежало. Дорога через виноградник была интересна ничуть не меньше: на подсохших листьях всегда висели гроздья улиток с раковинами, похожими на янтарь, а еще, если постараться, в траве можно было поймать здоровенного кузнечика. Я доставала монету и загадывала: решка — направо, орел — налево. При выборе одного из двух нет ничего лучше монеты. Она меня ни разу не подводила.
А однажды я оказалась на развилке без монеты. То есть предыдущую потратила накануне в школьном буфете, а новую мама забыла положить в мой карман. Сперва я запаниковала. Но потом, перелистав в памяти докторскую книжку, стала ждать знака. За поворотом взревел мотор. Я загадала: если машина грузовая, то мимо кинотеатра, а если легковая, то виноградником. Но действительность плевала на умную книжку с далекого облака: из-за поворота вынырнул заблудившийся в тополях трамвай. Вы не подумайте, я не сразу отчаялась. Я повторила попытку. Но следующим оказался аэроллер с усилителем вибрации — последняя фишка пацанов постарше. Меня как-то прокатил на таком соседский Славка. Интересные ощущения, скажу я вам! Трясет так, что все кости в теле стучат, как горошины в сухом стручке акации. Я обожала аэроллеры, но в тот момент он меня не порадовал. Я почувствовала, что в носу уже начали собираться слезы, и громко хлюпнула. Загадаю на пешехода, решила я. Если мужчина, то направо, если женщина — налево. Ждать пришлось недолго, из кустов выкатился пухлый младенец неопределенного пола, стукнулся об асфальт и разревелся. Чужие слезы заразительны — я разрыдалась вместе с ним. Младенца унесла перепуганная бабушка, а я осталась в одиночестве заливать слезами асфальт.
Я всегда любила от души пореветь. Повод тут даже не важен, важен процесс: все лицо влажнеет — изо рта текут слюни, из носа сопли, а теплые слезы катятся по щекам, капают с подбородка и затекают в рот; на языке солено, на сердце сладко, а ресницы норовят склеиться, чтобы глаза вовек не видали этого безобразия. В данном случае развилки и часов, которые показывали, что в школу я опоздала. Ну, а еще качественный рев дает хороший результат: возле тебя сразу начинают скапливаться взрослые и интересоваться, что стряслось с несчастным ребенком. И хоть один из них да догадывается взять тебя за руку и отвести куда следует: в школу, там, в госпиталь или домой. Но это был явно не мой день — никто так и не появился.
Я ревела, пока у меня в организме не закончилась отпущенная на слезы-сопли-слюни влага. Сбегала домой, выпила залпом три стакана воды, вернулась на развилку и добросовестно отрыдала до полудня. Я устала не меньше, чем от полного учебного дня: рот затек, а щеки щипало от соли, — и взяла сама у себя передышку. И пока я обтирала лицо лопухами, мне в голову сама собой пришла гениальная идея: раз нельзя выбрать одно из двух, надо поискать что-то третье. Вам, поди, сейчас смешно это слышать — тоже мне, думаете вы, нашла гениальную идею! Но мне было только восемь, и в книжке, которую мы с мамой почитали, как библию, этот метод не рассматривался. Я пошла напролом между двух дорожек. Новый путь до школы оказался долгим и потребовал нехилой физической подготовки. Мне и на скалу пришлось вскарабкаться, и спуститься оттуда по сыпучим камням, переплыть городской фонтан, не выпуская из рук портфеля, проломиться через кизиловые заросли и пройти насквозь куполообразное здание со стеклянными стенами. Оказалось, что новая дорога к школе ведет к морю. И когда я неожиданно для себя очутилась на его берегу — на краю города и на краю всего мира, меня посетило новое откровение: действительность становится не такой уж суровой, если не выбирать двух предложенных вариантов, а искать третий. Я провела на море весь день. Бегала босиком по мокрому песку, собирала ракушки, гоняла крабов и встречала закат. А потом из ночной черноты вынырнула заплаканная мама и забрала меня домой. До сих пор не знаю, как ей удалось меня найти, но после того случая она больше не играла со мной в дурацкие игры «выбери сама». С тех пор я получала от нее четкие директивы, какой дорогой ходить, где учиться и что надеть. И меня это полностью устраивало.
К двадцати трем годам благодаря мудрому руководству матушки я худо-бедно научилась маскироваться под нормального человека и занимала маленький, но неплохой пост в департаменте рабочей силы Космопорта № 12. Работенка — не бей сидячего: с утра поступает реестр вакансий, которые до обеда надо внести в базу данных. База рассылает вакансии по информационным сайтам, принимает резюме, анализирует по основным параметрам, откидывая сходу процентов девяносто пять, и назначает оставшимся кандидатам время для личной аудиенции. А мне остается только посмотреть в ясные глазки будущих работников и выбрать кого-то одного. За истекшие пятнадцать лет мои методы выбора усовершенствовались настолько, что я вполне смогла бы сама написать книжку в помощь людям с симптомами Гецера.
В пять раз толще той, которую в свое время умыкнула матушка у психиатра. Поэтому интервью я неизменно начинала издалека:
— Будьте любезны, вытащите из колоды любую карту. А теперь те, кто вытащил черную масть, могут покинуть кабинет.
Я обожала это вступление — после него отсеивалась добрая половина. Оставшейся половине предлагалось занять места за столом. Стол у меня был что надо: длиной во весь кабинет, так что, рассевшись по его сторонам, претенденты смотрелись двумя колоннами солдат, застывшими по команде «Смирно!» перед маршальской трибуной. Они ловили каждый мой жест и были готовы выполнить даже намек на приказ, но их маршал до поры до времени молчал. Их маршал звонил маме и ронял в трубку условную фразу:
— Рыба или мясо?
Под рыбой подразумевалась левая половина стола, под мясом — правая.
— Мясо, — я слышала в трубке, как бежит в раковину вода и шипят на сковородке котлеты.
— О’кей, — мама готовит мясо, значит, «рыба» вылетает.
— Я попрошу выйти из кабинета тех, кто сидит по левую сторону стола. До свидания. Руководство Космопорта № 12 будет счастливо видеть вас вновь в качестве кандидатов на новые вакансии.
Ну и так далее. Не буду утруждать вас подробностями, но суть сводилась к тому, чтобы сократить участников парада до двух человекоединиц, а потом кинуть монетку. Как я уже говорила, монета меня еще ни разу не подводила. За исключением того случая с развилкой, когда ее со мной не было, и дня, когда она, черт знает отчего, прилипла к пальцам. Я озадаченно повернула ладонь и задумалась, как можно расценивать такой выверт. То ли решка, так как именно она сейчас была повернута лицевой стороной, то ли орел, поскольку не прилипни рубль к пальцам, выпал бы как раз он. Я никогда не кидаю монету дважды — у меня тоже есть принципы. И потому, глядя на коварную мелочь, я запаниковала. Два кандидата на должность развозчика грузовых тележек — иммигранты планеты Г-728-054-В11, или, как их называют в просторечье, говнюки, смотрели на меня восьмью парами глаз, не мигая и уже не дыша. «О’кей, — подумала я. — Возьму наиболее многодетного, ему работа нужнее». Я протянула им по стандартному бланку анкеты и попросила:
— Напишите, пожалуйста, в графе «Семейное положение» количество имеющихся на вашем иждивении детей.
Оба говнюка синхронно подхватили клешнями ручки и вывели по цифре восемь. Я сглотнула первый соленый ком и набрала домашний номер. «Спрошу, один или два. Тот, который ближе к двери, будет номер один, а второй…» Напрасный труд — маман к телефону не подошла. Это уж вообще небывалое дело: ну, ладно монета к пальцам прилипла, но чтобы матушка свалила из дома, забыв передатчик… Метода, заботливо выстроенная нашими с ней обоюдными усилиями, рухнула в одночасье. Мир растерял все свои краски, и только красные лбы говнюков оставались яркими заплатками на его мучнисто-сером фоне. И эти красные лбы требовали моего решения. Молча, как приснопамятные голографии Шарик и Шарик. А я, затягивая с ответом, заставляла говнюков то пробежаться по коридору наперегонки, но подпрыгнуть на месте, то решить математические примеры, то измерить клешнями стол. Короче, перебрала все варианты, кроме «камень, ножницы, бумага», — заранее поняла, что их конечности могут выбросить только «ножницы». Я устала не меньше, чем от пяти часов полноценного рева. Таких сволочных кандидатов у меня еще никогда не было: они все делали одинаково и синхронно, выдавая идентичные результаты, словно всю жизнь тренировались проходить интервью у человека с диагнозом Гецера. Мы развлекались до того момента, когда стрелки сползли к последнему часу рабочего дня и у моей начальницы лопнуло терпение. Она выскочила из своего кабинета и набросилась на меня, как щенок на тряпку:
— Что вы себе позволяете, Колыванова! — Ах, да — фамилия моя Колыванова — будем знакомы до конца. Ой, только не надо ахать — как, та самая Колыванова?! Уверяю вас, не сделай я в тот день верный выбор, я как была генетической выбраковкой, так ею и осталась бы.
— Как что? — пролепетала я. — Интервью по отбору персонала на должность развозчика грузовых тележек.
— И как ваши успехи? Выбрали?
Начальству никогда не нельзя говорить нет, оно этого не любит. Поэтому я сказала то, что остается:
— Да. Обоих, — и, видя удивленно вздернутые брови начальницы, добавила: —Думаю, нам необходимо расширить эту должность до двух мест. Пусть один работает в дневную смену, а другой в ночную. А то ночью никто тележки не собирает…
— Вот как? — неизвестно чему обрадовалась начальница. — То есть вас, Колыванова, не устраивает утвержденное штатное расписание? То есть вы, Колыванова, считаете себя умнее начальства? Мило! Знаете, мне придется донести это до вышестоящего руководства. А вы пока идите, Колыванова, дорабатывайте.
Я вернулась на рабочее место, понимая, что быть ему уже завтра пусту. Говнюки, скорбно шевеля ложноусиками, приволоклись следом. Я посмотрела на них и подумала: ничего себе дела — и начальницу разозлила, и сама под увольнение попала, а что с ними делать, так и не придумала.
— Укажите в графе «Предполагаемая зарплата» сумму, на которую вы согласны работать, — решила, отброшу самого жадного.
Говнюки схватили ручки, вычерчивая на бумаге синхронные круги, написали одну и ту же цифру. К слову, вполовину меньшую указанной в штатном расписании. Все, я сдалась. И, как оказалось позже, сделала свой единственно правильный выбор в жизни.
— Сдайте мне ваши трудовые и по две голографии — вы приняты. Рабочий день шесть дней в неделю по девять часов. Обеденный перерыв — час. Начало в девять ноль-ноль.
Я расписалась в их книжках и оформила два пропуска, понимая, что подписываю собственный волчий билет. Решила еще, что сейчас реветь не буду, потерплю до дома. И тут один из говнюков сказал, трепетно прижимая к груди пропуск:
— Нас простить, госпожа Колыванова. Мы должен вам признаться.
— Ю-ю, признаться, — пристыженно заморгал восемью глазками второй. — Объяснять доступный вашему пониманию пример, мы батарейка.
— Он минус, я плюс. Вместе — генерация событий. Госпожа Колыванова не выбирать, мы управлять событиями.
— Ю-ю, как нам выгодно. Только я плюс, он минус. Вместе батарейка. Потому монета прилипать, а мама телефон забывать.
Туг я не выдержала и выругалась:
— Вот свиньи! Сказали бы сразу, что все за меня уже решили, я бы и не мучилась!
— Не все, госпожа Колыванова, — защелкали они хитином. — Госпожа мочь выкинуть обоих. Но она добрая, она не выкинуть. Она обоих взять и дать нам пропуск в жизнь на эта планета.
— Мы для вы благодарны и готовы выкупить своя вина. Госпожа скажет только свой выгода.
— Ю-ю, своя желание.
Тут я совсем размякла от их сочувствия и брякнула, ни на что не надеясь:
— Да какое у меня может быть сейчас желание? Только одно: пусть не уволят, — и разревелась, не дотерпела-таки до дома.
Говнюки дружно протянули мне салфетки и хором ответили:
— Не уволят!
Через полчаса уволили начальницу. Ее звонок руководству вдруг вызвал бурю, которая обрушилась на ее же голову. Оказалось, что на блуждающие по нОчам без присмотра тележки давно валятся в дирекцию жалобы, и моя отмазка про посменных разгрузчиков вдруг стала свежей и актуальной идеей. Начальницу выбросили, как обгадившегося в гостиной щенка, а мне достался ее кабинет, ее настенный календарь и ее оклад. Мама, кстати, этого поворота событий не одобрила: она всегда считала, что генетической выбраковке не следует слишком высовываться. Ну, не суть.
Через полгода я перевела говнюков из развозчиков тележек в собственные заместители — по-очередной новой должности мне полагались два зама. А еще через год мы с ними заняли кресло директора космопорта. Говнюки стремительными темпами тащили меня вверх по служебной и социальной лестнице, как флаг, пока не водрузили на самой вершине, спросив однажды:
— Госпожа Колыванова желает баллотироваться на пост президента объединенной Земли или нет?
Я подумала, подумала и спросила:
— А что-нибудь третье есть? Могу я, скажем, баллотироваться на пост королевы?
Мне-то самой с детства больше всего хотелось носить бархатные платья и золотую корону. Кстати, где моя корона? О, под скамейку закатилась. Пыльная какая! У вас тряпочки не найдется? Мерси.
Я вижу, вы удивлены — как я могу столь откровенно признаться в собственной несостоятельности. А я отвечу очень просто: Королеве Всея Земли позволительны небольшие странности. За более подробными объяснениями обращайтесь к придворному математику. Он вам охотно расскажет, что моя методика выбора государственных решений приводит к оптимально удачливому варианту. Какой-то мухлеж с теорией вероятности и генерацией случайных чисел — я сама в этом так и не разобралась. По счастью, мне и не надо разбираться во всем подряд: королеве королевино, а математику математиково. Лично я вполне довольна тем, что теперь не должна выбирать: я должна просто знать, чего хочу. Скажем, хочу, чтобы в Бразилии засуха кончилась, или генетики научились восстанавливать утраченные органы, и говорю об этом говнюкам. Простите, министру финансов и министру внешней политики. А они просто подстраивают под это реальность. Выражаясь маминым языком, у них всегда есть оладьи на третье. А вот и они!
— Долго же вы ходили за мороженым, парни! Я целое интервью успела дать. Не запланированное, ага — среднестатистический опрос населения. А что, клубничного не было? И какое вы мне взяли? Ну, я же не люблю ванильное. А хотя это ничего, вкусное. Спасибо.
И еще: вы знаете, как трудно сбежать от королевской охраны? Мы с министрами этот побег месяц готовили. Понимаете, о чем я, верно? Вот именно, уберите телефон, не надо никуда звонить. А то примчатся сейчас придворные и журналисты с просителями, а у меня ведь сегодня выходной. Страшно хочется его тут провести — по песку побегать, закат встретить, а потом к маме на ужин завалиться… Вот и славно, спасибо вам.
Где теперь мама? Она по-прежнему жарит котлеты, вяжет носки и счастлива, что ей не надо высовывать нос из собственного дворца. Никак не поймет, что теперь, с возведением ее в ранг королевы-матери, диагноз Гецера из позорного клейма стал аристократической печатью, как, скажем, подагра. Кстати, можно я передам ей привет?
— Мамочка, дорогая, видишь, я снова в телевизоре! А ты мне твердила: не высовывайся, не высовывайся!..
ГЕРБЕРТ НОТКИН
Гражданин Фаустофель
Повесть
— Севка! Да оторвись, читатель! Крокодилыч когда… во, кому это мы понадобились?.. Добрый день! «Хладомор-сервис» вас слушает… Торговое холодильное и морозильное оборудование — что вас конкретно интересует? Промышленным не занимаемся, а вот коммерческий холод — любой. Весь спектр: шкафы, прилавки, витрины, монтаж, ремонт, сервис — апчхи! Извините! Есть наши, есть импорт. А вы возьмите универсальные, двухмодульные: они и для пристенного, и для островного размещения. Ну, как хотите, это ваше дело. Да, конечно, все покажем в работе. С десяти до двадцати, без обедов: лед не ждет!.. Непосредственно ко мне: менеджер по продажам Хорошевский Филипп Федорович. Подъезжайте и будьте уверены: приморозим в лучшем виде. Ха-ха, приятно было пообщаться. До встречи!
На ловца и зверь, всегда бы так. В суворовских учат на фортепьяно — молодцы. Какой двенадцатилетний пацан сам сядет играть гаммы? — надо заставлять. Надо.
— Что?
— Ника тебе звонила.
— А что ж ты молчишь… Ника? Это Филипуссис из Австралии, где много-много диких теннисистов, интересуется, как у нас сегодня настрой на матч? Холодная ты женщина, у тебя там чешуйки нашего льда в сердце. А когда это я себя плохо вел? У ментов? А ты как думала! Я же главный свидетель. Ну, как тебя, — только что не… — апчхи! Да, вот, сопливый, а фоторобот составлял! Вот вечером и расскажу. Ладно, слушай, ты заявочку эту на КОЛД’овские лари провела? Ну, Никуша, откуда я знаю — это ты должна знать. Да-а? Да ты что! А к договорчику с моей сеточкой? Ну, как с какой — с новой сетью самых доступных в мире универсамов «Грош цена»! Ай, молодца! С меня эскимо на палочке или некоторые любят погорячее? Сделаем хорошевски! Ну, всё, всё, бай-бай, беби. Лед не ждет!
Всё щечки надуваем, девочка?.. Кафка — продолжатель дела Платона. «Диалоги» это и была первая машина «Исправительной колонии». С одним резцом: головной образец. Не понял. Чего это? Показалось, что ли? Ладно. Так, ну, теперь нам будут надувать не щечки, а губки.
— Лапонька, сегодня у меня не получится. Да я все помню, но тут форс-мажор: непреодолимой силы клиент нарисовался — надо обхаживать, обламывать, облизывать. А ты сходи с женой этого универсамца, которому «грош цена», — вы же с ней тогда скомплектовали»». Да и на него ты произвела, заметно было. Кто тебя подкладывает! Ты что, свинья, чтобы тебя подкладывать? Я говорю, жену пригласи, а не его. И потом, Лапонька, мы квартиру меняем или уже нет? А в теплые края летим? А кто ныл, что обновить надо? Да, согласен, и мне, кстати, тоже. Это же все требует, да? А таких сделок даже у моего Крокодила сто лет не было, и она одна нам сразу много вопросов закроет. Да какие проблемы? Что он, маленький? — просидит в стрелялках своих и не заметит, есть ты или нет тебя. Или подбрось старикам, пусть порадуются. Лапонька, это твое дело. Ну, там как выйдет, может, и утром, если клиент разгуляется, ты ж понимаешь. Да не то ты понимаешь! Ну, всё, Лапа, всё, мне к шефу, ты мне потом всё расскажешь. Целую в носик.
Ну, что, пришел он?
— Севка, ты чего там ваяешь?
— Крокодилыч актуал затребовал.
— Так он пришел уже?
— Ну. У Ники сидел, я ж завтра тоже банк беру. Сейчас у себя.
— Нет, Сев, тебе банк нельзя: у тебя противокозелок заметный. Во, и взгляд пустой — очень особая примета.
— Да пошел ты, эксперт…
Именно. Так, поправим галстучек.
— Можно, Исидор Кириллович?
— Вот, на ловца и зверь. Заходите, Филипп, у меня как раз есть для вас тридцать секунд, и вы успеете мне сообщить, что там у нас с возмещениями от этих складских отморозков?
— Так ведь это как бы не мое дело, Исидор Кириллович, вы же сами вели.
— Не наглейте, Филипп, вам еще рано. Вы что же хотите, чтобы я, кавалер ордена «Айс харт», делал за вас свою работу? Короче: сводку мне на стол завтра к двенадцати ноль-ноль. Разумеется, и новые оферты. Мне возмещение — и я воздам. Дерзайте, молодой человек. И когда-нибудь, при попутном ветре, вы тоже станете императором чукчей.
— Когда их там не останется.
— Исчезновение наших северных ледовитых жителей — это печально, но, сдерживая слезы, последнему из них вы должны успеть продать холодильник! Заодно и по «Грошовым» всё захватите — посмотрим. Что-то неясно?
Гад. Крокодил. Да, обаятельный, но гад. Но обаятельный! Странно со Скрябиным. Непредсказуемое развитие тем. Музыка сфер, но не наших. Альб же говорил, что музыка и поэзия бывают неотразимы в своей зашифрованности. «Не ломайте голову, наслаждайтесь непониманием». Да я всю жизнь только им и наслаждаюсь.
— Севка, ты чего это?
— Трубку возьми. Не слышишь?
— Добрый день! «Хладомор-сервис» вас слушает. Простите, что-то не узнаю. Левка? Во, тыщу лет! Откуда, спортсмен? В длинном отпуске? Так ты всё на паровозах рефрижируешь? А чего, надоело кочевать? Бригадира — с поезда? На полном ходу, понятно. И что? Штаны порвал. Да, веселая у вас там жизнь. Ну, спиться везде можно, пить или не пить — вот в чем вопрос. И куда надумал? А сколько ты там имел? Ну, это и я столько — не каждый месяц, а тебе дадут в три раза меньше: у тебя же торгового опыта нет, ты сюда приходишь с нулем. И я так же пришел — я же сначала сидел холод проектировал. Потом понял, что это не греет, и прибился сюда. Ну, я поговорю — на той неделе позвони. Видел из наших кого-нибудь? Кольку? Он все там же, на криогене? Да, меня по молодости тоже на глубокий холод понесло: романтика! Потом подумал и перескочил на умеренный. Ну, был я на его защите. Интересно, но дальше-то что? С утра до ночи за триста баксов, чтобы через пятьдесят лет заслужить некролог в каком-нибудь «Холодильном и боенском деле» — помнишь? Всё ты забыл на своем стылом бронепоезде. Ладно, Левка, дела у меня. Созвонимся. Пока.
Нет, Лева, извини, это твои проблемы. Ты тут надерешься, подерешься, клиентов пораспугаешь, а мне скажут: кого привел? Мне это надо? Мне этого не надо. Мне надо совсем другое…
— Юстик? Почему так рано дома? Ну, хорошо, значит, повезло; маму дай. В парикмахерскую? Да, я знаю, к бабушке и дедушке, очень хоро… Ну, что еще? Юрий, это тебе задали или мне? Всё, это твоя работа — сиди и работай. Всё, я сказал. Мама, когда придет, пусть… ладно, не надо ничего, сам позвоню.
Иждивенец. Женское воспитание. Вот, Гульд играет Семнадцатую. Всё словно в замедленном повторе, каждый звук словно рассматривается в увеличительное стекло. Интересно. Нет, без улыбки слушать нельзя: это не Бетховен, но интересно! То есть в нотах — буквах, красках — записано не всё. Искусство — это какое-то бинарное психическое оружие, компоненты которого могут соединиться только в мишени, — и она оказывается поражена. А могут не соединиться, и тогда она зевает и требует вернуть деньги.
— Севка, ты чего?
— Чего? Я ничего не говорил.
Альб о Рихтере как-то сказал: уровень, на котором реальность музыки становится ее историей. Это уже соединительное звено между настоящим и вечностью. Как те квантовые туннели, связывающие с любой точкой Вселенной, с бесконечным. Есть ли они в материальной природе — еще вопрос, а в духовной — вот, есть. И есть свидетели. Композиторы умирают, бессмертны только ноты; Альб говорил — за нотами бесконечность. Ноты — это частицы мысли-чувства, частицы-волны. А что такое исполнитель? В зависимости от того, как он произносит «те же» звуки, во мне или возникает их отзвук, то есть высказанное продолжается уже внутри меня, переложенное на язык моего существа, или всё затухает, отзвука нет, прием не состоялся. Исполнитель — связующее, центральное звено в цепи человеческих созвучий, в кантилене человеческой… канители! Я же помню, мне было ужасно жаль Рахманинова, когда я услышал, как его играет Рихтер: не дожил Сергей Васильевич, не услышал, как надо играть то, что он написал. Вот так надо… Нет, не может быть, — услышал. Конечно, услышал, но все-таки жаль, что так поздно и — уже не здесь. Хотя… еще, пожалуй, разругались бы. Радио, что ли? Хрень какая-то. Выспаться надо, дохожу уже. Вот в отпуске и выспимся. Ладно, позвоним бародержцу.
— Жора-сан, привет. Да вот, решил узнать, как живет наш общественный питатель. А у хладоагента горячая новость! У нас тут обменник грабанули, в нашем подъезде, и я — главный свидетель: кассирша в слезах, всё путает, охранник в больнице, неизвестно, выживет ли, а я с ним нос к носу столкнулся! Что «тогда не выживет»? Да не с охранником столкнулся, а с налетчиком, причем когда он уже маску снял, ты понял? Почему я не в больнице? Потому что это уже на улице было: люди мимо шли. То есть он ко мне дернулся, взгляд, я тебе скажу, — я даже точно подобрать не смог, у них в компьютере таких глаз нет. Да не у страха велики, я же не знал, кто это. И не двоилось, не из твоего бара ехал. Хотя, знаешь, в принципе, могло: у меня сегодня чего-то в мозгах двоится, то я — то не я. Да хрень какая-то, непонятные мысли вдруг откуда-то лезут, слова какие-то дурацкие. Ну нет, на сегодня у меня другие планы — давай завтра? И шары можно… Ну, давай, до завтра.
Художник — ученик чародея: он не владеет теми силами, которые вызывает. Альб говорил, что всякое произведение — перевод с какого-то уже существующего оригинала и что в словах художника всегда косое сечение замысла. Но если оригинал существует, то как к нему пробиться?
— Исидор Ки…
— …Я вам, кажется, русским языком говорю: агрессивный промоушен скроллов как альтернативы полугерметикам требует корпоративной санкции на уровне топ-менеджмента — что непонятного? Это не бизнес-проект, а бизнес-прожект, я его замораживаю, и скажите спасибо, что не вместе с вами! Всё, прения закрыты… Промоутеры хреновы! Ну, что у тебя?
Поделиться книгой: