— Не совсем, — растерянно отозвался монах.

— Вас обвинят в том, что вы, брат Бертран, скрыли от высокой коллегии сокровища катаров, а чтобы замести следы своего преступления, отправили на костер их эмиссаров.

— Но это же неправда! — побурел от обиды монах. — Клянусь Богом, у этих людей не было никаких сокровищ!

— Вы полагаете, что монсеньор Доминго поверит вашим клятвам?

Бурая физиономия побелела прямо на моих глазах. Похоже, монах в эту минуту осознал, что находится на краю пропасти. Надо полагать, он знал этого неведомого монсеньора Доминго лучше меня и не питал на его счет никаких иллюзий.

— В лучшем случае вас подвесят на дыбу, в худшем обуют в испанский сапог. Вам нравится такая перспектива, брат Бертран?

Мне кажется, Анастасия Зимина меня узнала, в ее устремленных на меня глазах была мольба. А когда женщина смотрит на меня такими глазами, я становлюсь жутко красноречивым. Я готов буквально горы свернуть, не говоря уже о каком-то там толстом монахе, который обнаглел до того, что собрался отправить на костер одну из красивейших женщин нашего города.

— Но я их немедленно допрошу, — спохватился монах. — Они расскажут мне все, смею вас заверить, сир де Руж.

— Я вам верю, брат Бертран. Вопрос в том, поверит ли вам монсеньор Доминго.

— Не понимаю, — захлопал монах куцыми ресницами. — Вы же сказали, что сокровища у них.

— Вы меня плохо слушаете, брат Бертран. Я сказал, что, вероятно, эти люди сбежали из замка Монсегюр и сокровища, возможно, находятся в их руках. Но не исключено, что эти люди вовсе не еретики, а просто жертвы обстоятельств и служебного рвения.

— Тогда я их отправлю на костер, — растерянно произнес монах.

— И тем самым подпишете себе смертный приговор. Вас обвинят в сокрытии сокровищ.

— Но ведь у них нет сокровищ! — возопил сбитый с толку монах. — Вы, сир де Руж, подтвердите это монсеньору Доминго.

— Нет уж, увольте, милейший, я не собираюсь идти вместе с вами на плаху. Мое дело вообще сторона. А вот о том, что вы отправили на костер беглецов из замка Монсегюр, я, безусловно, доложу монсеньору.

Кажется, брат Бертран наконец сообразил, что угодил в ловушку, из которой нет выхода. Схваченные им люди вполне могли спрятать сокровища или передать их кому-то другому. Но в этом случае подозрение все равно падет на монаха, который как-то уж слишком поспешно отправил подозрительных беглецов на костер. С другой стороны, если брат Бертран доставит еретиков прямо к монсеньору Доминго, кто помешает им указать на монаха как на человека, которому они отдали все, чем владели. А благородный негодяй сир де Руж конечно же подтвердит, что брат Бертран проявил неуместное рвение там, где следовало действовать с оглядкой.

— И что же, по-вашему, я должен делать?

— Только из расположения к вам, месье Бертран, я готов взять грех на душу и рискнуть если не жизнью, то здоровьем. Но и вы, надо полагать, понимаете, что долг платежом красен.

Брат Бертран мгновенно сообразил, что с него требуют взятку, а потому из белого опять стал бурым. Теперь он мучительно соображал, какую сумму затребует с него за молчание этот отмороженный сукин сын в рыцарских шпорах. По всему выходило, что сумма будет немалой. В конце концов, не того полета птица сир де Руж, чтобы удовлетвориться малым.

— Я заберу у вас этих двоих и передам в руки монсеньору Доминго, не упоминая вашего имени.

— Да, но мои люди… Они могут проболтаться.

— А что, ваши люди торопятся на дыбу? Намекните им, что в некоторых обстоятельствах длинный язык до добра не доводит.

— Пожалуй. Но ведь и эти двое еретиков могут сказать лишнее.

— Они не скажут о вас ни единого слова, брат Бертран. Тем более монсеньору Доминго.

— Почему?

— Потому что мертвые не разговаривают. В крайнем случае, если вас спросят, вы скажете, что передали подозрительных лиц в руки Вадимира де Ружа. И ваши люди это подтвердят. Кроме того, в вашем распоряжении все жители этого славного города.

— А если монсеньор Доминго спросит вас, сир де Руж, куда вы дели еретиков?

— Я скажу, что убил их при попытке к бегству. И предъявлю трупы. В конце концов, что взять с тупого вояки. Надо полагать, монсеньор Доминго понимает разницу между просвещенным монахом и мало сведущим в большой политике деревенщиной.

— Тем не менее вы рискуете, сир де Руж, навлечь на себя большие неприятности.

— Так ведь рискую не даром, брат Бертран. Короче, вы собираетесь платить, любезнейший?

Монах долго копался в складках своей рясы. Я его не торопил, поскольку очень хорошо понимал чувства человека, которому приходится вот так за здорово живешь расставаться со своими кровными.

— Пятьдесят золотых хватит?

— Давайте не будем торговаться, господин Бертран, — сказал я, забирая у монаха вместительный кожаный мешочек, — я все-таки благородный рыцарь, а не трактирщик.

Брат Бертран совершенно не к месту помянул черта. Я сделал вид, что не расслышал его богохульства, и направился к еретикам. Толпа озабоченно загудела. Похоже, горожане сообразили, что их лишают интересного и поучительного зрелища. Правда, протестов с их стороны не последовало. Видимо, эти люди отлично понимали, что и сами не застрахованы от чрезмерного внимания расходившихся крестоносцев. Зато подручные ретивого монаха выразили свое неудовольствие. Однако окрик начальника подействовал на них отрезвляюще, и еретики были переданы благородному рыцарю де Ружу почти без споров.

— Идите вперед и не оборачивайтесь, — шепнул я артистам, садясь в седло своего гнедого коня.

Ключевский и Зимина подчинились. Между прочим, своим внешним видом они ничем не отличались от окружающих людей. Похоже, успели переодеться и адаптироваться в декорациях нового спектакля, поставленного на этот раз не столичным режиссером, а злодейкой судьбой.

— Как вы здесь оказались, Чарнота? — резко обернулся ко мне Ключевский, когда мы наконец покинули запруженную толпой площадь.

— Вопросы потом, — усмехнулся я, — а пока нам следует подкрепиться перед дальней дорогой.

У дверей трактира стоял конь липового барона де Френа. А сам барон сидел за столом перед дымящимся блюдом с мясом и удивленно таращил на нас глаза. Очень может быть, Крафт был искренен в своем удивлении, но у меня были все основания выразить ему свое презрение. Как ни крути, а он нарушил наш договор, свидетельством чему были эти двое, находящиеся совсем не там, где они должны были бы быть.

— Предложите даме стул, Вацлав Карлович.

Крафт мои слова проигнорировал, и не по причине растерянности или плохого воспитания, а просто потому, что в трактире стульев не держали. Здесь были только грубо сколоченные лавки и такие же непритязательные столы. Одно слово — Средневековье. Впрочем, Анастасия Зимина оказалась женщиной покладистой и без споров присела на лавку, потеснив в дальний угол Крафта. Мы с Ключевским расположились напротив.

— Еще мяса, — сказал я трактирщику, который возник перед нами словно из-под земли.

— Клянусь, Чарнота, это какое-то недоразумение.

— Будем надеяться, Вацлав Карлович.

— Я приказал гаргульям их отпустить.

— Видимо, они перепутали двери, — примирительно заметил Ключевский, вгрызаясь в баранину. — Здесь, между прочим, очень приличное вино.

— Так вы были в этом трактире?

— Конечно, — кивнул Ключевский. — Настя отдала хозяину свои золотые сережки. Мы поели и переоделись, чтобы не слишком выделяться в толпе. Но нас все равно арестовали и доставили в ратушу. А там сидел этот жирный монах.

— Вас пытали?

— Нет, — покачал головой Ключевский. — Мы сразу признались в ереси и подписали все бумаги. Уж очень устрашающе выглядели их пыточные орудия. Я решил, что уж лучше быть еретиком, чем чужаком, взявшимся неведомо откуда. Все-таки хоть какой-то статус.

— Вы поторопились, господин артист, — укорил я Ключевского. — Еретики в данной местности не в почете.

— Мы это поняли слишком поздно, — заступилась за коллегу Зимина. — Но хорошо то, что хорошо кончается.

К моему удивлению, Анастасия не выглядела слишком расстроенной и ела с большим аппетитом. Трудно сказать, что это было — то ли профессиональное умение адаптироваться в любых обстоятельствах, то ли эти люди оказались на острове Буяне далеко не случайно и знали в общих чертах, что их здесь ждет.

— А где мы сейчас находимся? — оторвался на мгновение от мяса Ключевский.

— В Лангедоке, — с готовностью подсказал ему Крафт. — Середина тринадцатого века.

— Какой ужас, — довольно спокойно отозвалась Зимина.

— А я ведь не верил Закревскому, — покачал головой Ключевский. — Думал, что Аркаше все это почудилось с перепоя.

— Кстати, а куда подевался Боря Мащенко? — спросил я.

— Его не было с нами, — сообщила Зимина. — Нас разлучили еще там, в замке господина Крафта.

— Надеюсь, господин Крафт, что хотя бы с Мащенко ваши подручные не промахнулись и мне не придется спасать его от виселицы.

— Клянусь, Чарнота, это какое-то недоразумение.

Конечно, я не поверил клятвам хитроумного Вацлава Карловича. Но и смысла пытать его в чужом и враждебно настроенном городе не было. Нам надо было выбираться отсюда, и выбираться как можно скорее.

— Любезный, — подозвал я трактирщика, — вы не могли бы продать мне повозку и двух лошадей.

— Как вам будет угодно, сир.

Я достал свой заветный кожаный мешочек и вытряхнул на стол несколько золотых монет. Глаза трактирщика алчно блеснули, — кажется, я переплатил. Впрочем, меня это обстоятельство нисколько не огорчило. Зато Вацлав Карлович подозрительно глянул в мою сторону:

— Откуда у вас деньги, Чарнота?

— Мне дали взятку.

— Не смешите.

— Ваш скептицизм неоправдан, Вацлав Карлович. Кстати, а что там с нашими сокровищами? Вы проверили содержимое мешка?

— В основном это свитки религиозного содержания. Специалистов они наверняка бы привели в восторг, но, к сожалению, в наших поисках толку от них никакого.

— Вы уверены, Вацлав Карлович, что там больше ничего не было? Мешок мне показался увесистым.

— Была еще вот эта штуковина.

Крафт глянул по сторонам, обернулся на дверь, после чего достал из-за пазухи длинный металлический предмет, тускло блеснувший в неярком свете, падающем из окна. Предмет действительно был увесистым, хотя о его назначении можно было только догадываться.

— Похож на индикатор, — высказал свое мнение Ключевский. — Видите этот глазок?

— Но он ведь не горит, — пожал плечами Крафт.

— Вероятно, прибор либо выключен, либо неисправен. А как он попал в тринадцатый век?

— Спросите что-нибудь полегче, господин Ключевский.

Завязавшийся обмен мнениями прервал хозяин, сообщивший, что лошади и повозка готовы. Самое время было убираться из этого города подобру-поздорову, пока нас не замела инквизиция. У меня не было ни малейшего желания заканчивать свою жизнь на костре.

— Должен вас предупредить, сир, что дороги в наших краях ныне не безопасны.

— Это я уже успел заметить.

— Я имею в виду не людей, благородный рыцарь, — понизил голос почти до шепота хозяин. — Ходят слухи о волкодлаках.

— Это что еще за волкодлаки?

— Оборотни, сир. Неделю назад они напали на богатый и хорошо охраняемый обоз. Спастись удалось только одному человеку. Я собственными ушами слышал, как он рассказывал об этом брату Бертрану.

— Так, может, речь шла о катарах?

— Нет, это были волкодлаки. Они и раньше время от времени появлялись в наших краях, но в тот раз они пришли большой стаей.

Полученная от трактирщика информация меня отчасти позабавила, а отчасти насторожила. С одной стороны, в Средние века жили очень суеверные люди, с другой, как я успел убедиться на собственной шкуре, дыма без огня не бывает. В определенном смысле я и сам был оборотнем, а потому и воспринял предупреждение с должной серьезностью.

Повозка, которую я купил у трактирщика, выглядела достаточно крепкой и даже вселяла надежду, что она не развалится на каменистой дороге и довезет свой драгоценный груз, я имею в виду прежде всего Анастасию Зимину, до станции назначения. Знать бы еще, где эта станция находится! Но в данном случае я полагался исключительно на удачу и на кривую, которая куда-нибудь да выведет.

Из городка мы выбрались благополучно. Пара сытых коней довольно бодро тянула за собой повозку, в которой сидели артисты, а мы с Вацлавом Карловичем верхом на лошадях ленивой рысцой ехали рядом. Местность вокруг была равнинной, заросшей пожелтевшей под жарким солнцем травой, а на горизонте возвышались горы. По сведениям, полученным от хозяина трактира, где-то там за этим горным хребтом начиналась иная жизнь, куда более спокойная, чем в разоренном крестоносцами Лангедоке.

— Как вы думаете, Вацлав Карлович, откуда в этих краях появились волкодлаки-оборотни?

— Так вы считаете, что они действительно существуют? — удивился сидевший на повозке за кучера Ключевский.

— Увы, — развел я руками, — мы с вами на острове Буяне, дорогой друг. Здесь все возможно. Кстати, а как вас по имени-отчеству, господин Ключевский?

— Марк Константинович, но можете звать просто Марком, я не обижусь.

Ключевский по внешним данным явно имел амплуа героя-любовника. Этакий красавец брюнет со жгучими глазами. Между прочим, внешность не совсем типичная для среднерусской равнины. Робким я бы его тоже не назвал. Во всяком случае, попав в непривычную ситуацию, он не растерялся и не ударился в панику. Трудно сказать, какие отношения связывали его с Анастасией Зиминой вне сцены, возможно дружеские, но уж любовниками они точно не были. В этом смысле у меня глаз наметанный, и я вряд ли ошибался на их счет. И еще одно обстоятельство меня насторожило: оба они, похоже, были знакомы с Крафтом, и это знакомство состоялось гораздо раньше, чем они попали на остров Буян. Следовательно, можно было предположить с большой долей вероятности, что их присутствие в этих местах не было случайностью.

— Хотите сказать, Чарнота, что в этих горах есть источник, оставленный атлантами? — прервал мои раздумья Крафт.

— Очень может быть, Вацлав Карлович. Боюсь, что, если мы столкнемся на большой дороге с волчьей стаей, нам с вами не поздоровится.

— Тогда, может быть, найдем другую дорогу? — предложила Анастасия. — Нам ведь все равно куда ехать.

— Далеко не все равно, сударыня, — возразил я ей. — Если здесь поблизости есть капище атлантов с сохранившейся магической силой, то мы можем ею воспользоваться и вернуться домой. Однажды мне такой фокус удался. Тогда мы прямо из мавзолея переместились в особняк Бори Мащенко. Вот Вацлав Карлович не даст соврать.

Похоже, мой план понравился Крафту, потому как он с готовностью кивнул головой. Из чего я, между прочим, заключил, что Вацлав Карлович, прибрав к рукам сокровища катаров, посчитал свою миссию выполненной. А как же в таком случае быть с Граалем? Неужели Крафту расхотелось его искать? Или он решил сделать передышку? Мне поведение Вацлава Карловича показалось не совсем логичным, но, поскольку подозрительным оно было с самого начала, я махнул на все рукой и решил не ломать голову над странностями чужого поведения. Куда больше меня беспокоила судьба Маргариты. Но и эту свою проблему я мог разрешить только с помощью все тех же атлантов. Достаточно зачерпнуть энергии из их источника — и можно будет легко перемещаться во времени и пространстве. А таинственный Грааль пусть ищет кто-нибудь другой. Ну вот хотя бы Марк Ключевский — и внешне, и вообще подходил на роль Персефаля куда больше, чем я. Моложе меня лет на пять, и, надо полагать, рыцарские подвиги ему еще не наскучили…