Женщина в черном

Это было шумное мероприятие с обильными возлияниями. Все расположились за тремя длинными столами, накрытыми белыми скатертями, фермеры перекликались друг с другом, обменивались впечатлениями о произошедших на рынке событиях, а шесть девушек бегали на кухню и обратно, поднося тарелки со свининой и говядиной, супницы с супом, миски с овощами, кувшины с подливой и большие подносы с кружками эля, по дюжине на каждом. И хотя я не знал ни одного из присутствующих и чувствовал себя немного не в своей тарелке, во многом из-за моей траурной одежды среди людей, одетых в твид и вельвет, я тем не менее получил удовольствие от обеда. Царившее здесь оживление помогло мне отвлечься от воспоминаний о печальном мероприятии, участником которого я был совсем недавно. Разговоры с таким же успехом могли вестись на иностранных языках: я мало что понимал, за исключением отдельных слов и фраз вроде цены и веса, урожая и поголовья скота, но все равно с удовольствием слушал людей и наслаждался великолепной едой. Когда мой сосед передал мне огромный кусок чеширского сыра, жестом показывая, чтобы я сам отрезал, сколько мне нужно, я спросил его об аукционе, который недавно проходил на постоялом дворе. Он только поморщился.

— Сэр, аукцион прошел, как все и думали. Я вижу, вас тоже интересует земля?

— Нет-нет. Просто вчера вечером хозяин гостиницы упомянул о нем. Я подумал, что это очень важное мероприятие.

— На торги выставили большие угодья. Половина земель Кризина со стороны Хомерби и еще несколько миль к востоку отсюда. Всего четыре фермы.

— А эти земли имеют большую ценность?

— Некоторые из них да, сэр. Некоторые — уже нет. В здешних местах много бесполезной земли — это болота и соляные топи, которые невозможно осушить и потом использовать, — поэтому каждый дюйм хорошей фермерской земли ценится высоко. И сегодня некоторых покупателей постигло разочарование.

— Как я понимаю, вы из их числа?

— Я-то? Нет. Я вполне доволен тем, что имею, а даже если бы это было не так, у меня все равно не хватит денег купить себе что-нибудь еще. К тому же я не настолько глуп, чтобы соперничать с ним.

— Вы имеете в виду победителя аукциона?

— Да.

Я проследил за его взглядом, устремленным к другому столу.

— Так это же мистер Дейли! — В конце стола я узнал моего попутчика. Он держал в руках пивную кружку и осматривал комнату с самодовольным видом.

— Вы знаете его?

— Нет. Но однажды встречался с ним; впрочем, эта встреча была недолгой. Его здесь считают крупным землевладельцем?

— Да.

— И за это его не любят?

Мой сосед пожал широкими плечами, но ничего не ответил.

— Что ж, — сказал я, — если он решил скупить половину графства, не исключено, что мне придется вести с ним дела еще до конца года. Я — юрист и приехал сюда, чтобы уладить дела покойной миссис Драблоу из особняка Ил-Марш. Вполне возможно, в ближайшее время ее имение будет выставлено на торги.

Примерно минуту мой сосед молчал. Он намазал маслом большой ломоть хлеба и осторожно положил на него свой кусок сыра. Я увидел, что часы, висевшие на противоположной стене, показали половину второго, и мне захотелось переодеться еще до того, как приедет мистер Кеквик. Я уже собирался извиниться и уйти, как вдруг мой сосед заговорил:

— Сомневаюсь, — сказал он размеренным тоном, — даже Сэмюель Дейли не сможет зайти так далеко.

— Боюсь, я не совсем вас понимаю. Я пока не видел всех земель миссис Драблоу… но, полагаю, у нее была ферма в нескольких милях от города…

— Да что это за земли! — отмахнулся он. — Пятьдесят с половиной акров, которые большую часть года затоплены. Ерунда, к тому же участок сдан в аренду на такой срок, что ему и жизни не хватит дождаться его окончания!

— Но есть еще поместье Ил-Марш и все прилегающие к нему земли… они пригодны для возделывания?

— Нет, сэр.

— Но возможно, мистер Дейли захочет увеличить свою империю за счет новых угодий. Или вы думаете, что это не в его духе?

— Все может быть. — Он вытер рот салфеткой. — Но вот что я вам скажу: вряд ли кто-нибудь, даже Сэм Дейли, пойдет на нечто подобное.

— А могу я полюбопытствовать почему?

Я говорил довольно резко — меня стали раздражать эти неясные недомолвки и намеки, которые делали окружающие, едва заслышав о миссис Драблоу и ее поместье. Я был прав: эти места изобиловали слухами и суевериями, и нередко они одерживали верх над здравым смыслом. Теперь я ждал, что этот рослый детина, сидевший слева от меня, начнет шептать о том, будто он может рассказать мне одну историю, но не уверен, стоит ли это делать… Однако вместо ответа на мой вопрос он отвернулся к другому своему соседу и завел с ним сложную, путаную беседу об урожае. Меня порядком разозлили весь этот вздор и таинственность, поэтому я тут же встал и покинул комнату. Через десять минут я сменил свой траурный костюм на менее официальную и более удобную одежду и вышел на крыльцо, ожидая, когда приедет автомобиль, за рулем которого будет сидеть человек по фамилии Кеквик.

По дороге Девять жизней

Автомобиля я так и не дождался. Вместо него к входу в гостиницу «Гиффорд армс» подкатила старая, потрепанная двуколка, в которую была запряжена низкорослая лошадка. Ее появление на рыночной площади совсем не удивило меня — еще утром здесь было немало таких повозок. Я решил, что она принадлежит кому-то из фермеров или пастухов, и вначале не обратил на нее особого внимания, продолжая оглядываться по сторонам и ожидая услышать рев двигателя. Затем меня окликнули по имени.

Лошадка была совсем маленькой, лохматой, с шорами у глаз, на кучере же была кепка, сильно надвинутая на лоб, и ворсистое коричневое пальто, в котором он очень походил на лошадь и, казалось, составлял единое целое со своим экипажем. Увидев их, я обрадовался, поскольку мне не терпелось отправиться в путь, и быстро забрался в двуколку. Кеквик едва удостоил меня взглядом, лишь убедился, что я сел на место, затем щелкнул кнутом, и лошадь тронулась в путь. Мы свернули с рыночной площади и поехали по дороге, ведущей к церкви. Проезжая мимо церковного двора, я попытался рассмотреть могилу миссис Драблоу, но она была скрыта за кустами. Я также вспомнил и об одинокой молодой женщине болезненного вида, о реакции мистера Джерома после того, как я упомянул о ней. Но через несколько мгновений новые впечатления и переживания настолько захватили меня, что я больше не думал о похоронах и последовавших за ними событиях. Мы выехали на открытую местность, и маленький, изолированный от всего мира Кризин-Гиффорд остался позади. Теперь, куда бы я ни бросил взгляд, меня окружало лишь небо, бескрайнее небо до горизонта. Этот пейзаж напоминал картины голландских живописцев или места неподалеку от Нориджа. В небе не было ни облачка, но можно представить себе, каким серым и грозным бывает оно, когда дождевые и грозовые облака стремительно мчатся по нему и опускаются над дельтой реки; как в феврале во время наводнений болота окрашиваются в серо-стальной цвет, а сверху обрушиваются непрерывные потоки дождя со снегом; как в марте здесь дуют свирепые ветры, сквозь облака пробиваются тонкие лучи света и тени тревожно скользят друг за другом по свежевспаханной земле.

Сегодня же погода была ясной и солнечной, но солнце светило уже не так ярко, а небо утратило свою утреннюю голубизну и стало почти серебристым. Мы быстро ехали по совершенно плоской равнине, нам редко попадались деревья, только темные ветвистые заросли низкорослого кустарника. Сначала мы проезжали мимо вспаханных земель, темно-коричневых, изрезанных прямыми бороздами. Вскоре их сменила невозделанная почва, покрытая пожухлой травой, стали попадаться рвы и канавы, заполненные водой, и наконец мы приблизились к болотам. Тихо и неподвижно поблескивали они под ноябрьским солнцем, раскинувшись во все стороны, куда только хватало взора, постепенно переходя в дельту реки где-то за линией горизонта.

Я оглядывался по сторонам, потрясенный небывалой красотой этих диких равнинных мест. Окружавший меня простор и чистота неба заставляли сердце биться быстрее. Ради того, чтобы увидеть это, стоило проехать тысячи миль. Я даже не мог себе представить, что окажусь в подобном месте.

Тишину нарушали лишь стук копыт, грохот колес, поскрипывание повозки и внезапные резкие и странные птичьи крики, доносившиеся со всех сторон. Мы проехали, наверное, уже мили три, но нам до сих пор не попалось ни одной фермы или коттеджа, ни одного жилого дома, все было пустынно. Затем исчезли даже кусты, и мне показалось, что мы очутились на краю света. Вода впереди нас отливала металлическим блеском, и я уже разглядел насыпную дорогу, напоминавшую линию, которая остается на воде после лодки. Когда мы подъехали ближе, я обнаружил, что по обе стороны от дороги совсем неглубоко и виднелся изрезанный складками песок, а линия оказалась на самом деле узкой дорогой, уходящей далеко вперед, словно к самой дельте реки. После того как мы въехали на нее, я догадался, что, вероятно, это и есть дорога Девять жизней — других вариантов просто не могло быть, — и понял, почему во время прилива она быстро оказывается под водой, и тогда ее уже невозможно отыскать.

Сначала лошадь, а затем и повозка очутились на песчаной дороге, тогда звуки, которые они издавали прежде, стихли, и на смену им пришла почти полная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом. Тут и там попадались пучки бледного, вылинявшего камыша, легкий ветерок шуршал его сухими стеблями. Солнце оставляло блики на окружавшей нас воде, которая блестела и сверкала, как поверхность зеркала. Небо на горизонте приобрело розоватый оттенок, отражавшийся в воде и в болотной топи. Когда же блеск водной глади стал таким ярким, что начал слепить мне глаза, я поднял голову и увидел впереди словно выросший из воды мрачный дом из серого камня с черепичной крышей. Он высился подобно маяку или сигнальной башне, обращенный фасадом к раскинувшимся перед ним болотам и дельте реки. Никогда прежде я не встречал дома, построенного в столь необычном месте, и даже вообразить себе не мог такого уединенного, величественного и прекрасного жилища. Когда мы приблизились к нему, я разглядел, что дом стоит на небольшом возвышении и со всех сторон его окружает небольшая полоска земли, посыпанная гравием, сквозь который пробивается пожухлая трава. На юге маленький островок переходил в покрытую кустарником равнину, где вдалеке виднелись развалины старой церкви или часовни.

Дорога стала неровной, повозка наткнулась на камень и остановилась. Мы прибыли в особняк Ил-Марш.

Пару минут я просто сидел и с удивлением оглядывался по сторонам, тишину нарушали лишь тихий стон ветра, дувшего с болот, да пронзительные крики спрятавшейся в камышах птицы. Меня охватило странное чувство волнения и тревоги… и я не мог объяснить, в чем его причина. Мне стало неуютно, ибо, несмотря на присутствие молчаливого Кеквика и лохматой бурой лошаденки, я ощущал себя совершенно одиноким перед этим мрачным, пустынным домом. Но я не боялся — да и чего можно страшиться в этом необычном и прекрасном месте? Ветра? Криков болотных птиц? Тростника и неподвижной воды?

Я спустился с повозки, обошел ее и приблизился к кучеру.

— Как долго дорога останется открытой?

— До пяти вечера.

Значит, времени у меня хватит лишь на то, чтобы осмотреться, отнести в дом вещи и приступить к поиску бумаг, после чего Кеквик вернется и заберет меня обратно. Но я не желал уезжать так рано. Я был очарован окружающими красотами, мне хотелось, чтобы Кеквик поскорее уехал, и тогда я спокойно и обстоятельно смог бы все здесь обследовать и полностью проникнуться этим местом.

— Послушайте, — сказал я, приняв неожиданное решение, — это же просто возмутительно, что вам придется ездить сюда по несколько раз в день. Я бы предпочел перевезти сюда свои вещи, немного еды и питья и провести здесь пару ночей. В таком случае я гораздо быстрее улажу все дела, да и вам это не доставит серьезных хлопот. Сегодня днем я вернусь вместе с вами. Скажите, завтра утром вы сможете отвезти меня сюда пораньше, как только прилив позволит нам сделать это?

Я ожидал, что он попытается удержать меня или начнет спорить, отговаривать от этой затеи и снова последуют мрачные намеки. Некоторое время он размышлял. Затем, вероятно, понял, насколько твердо мое решение, и лишь кивнул.

— Может, вы хотите подождать меня здесь? Я буду отсутствовать всего пару часов. А впрочем, поступайте, как вам удобнее.

Вместо ответа Кеквик лишь натянул вожжи и стал разворачивать повозку. Через минуту он уже ехал назад по насыпной дороге. Силуэты возницы и повозки становились все меньше и меньше, постепенно растворяясь на фоне бескрайних болот и необъятного неба. Я повернулся и направился к воротам особняка Ил-Марш. Левой рукой я нащупал ключ, лежавший у меня в кармане.

Однако я не стал сразу заходить в дом. Пока у меня не возникало такого желания. Я хотел посмаковать эту тишину и таинственность, насладиться сияющей красотой, странным соленым запахом, который приносил легкий ветерок, послушать его тихое бормотание. Я прекрасно осознавал, что все мои чувства обострились и это необыкновенное место полностью завладело моими мыслями и воображением.

Я подумал, что, если мне придется задержаться здесь, я попаду под влияние этой тишины и уединения и стану орнитологом, ведь в этих местах наверняка много редких птиц — цапель и поганок, диких уток и гусей, — особенно весной и осенью. Вооружившись книгами и хорошим биноклем, я довольно скоро смогу распознавать их по крику и по полету. Пока я бродил около дома, в мою голову даже закрались мысли о том, чтобы поселиться здесь. Перед глазами у меня возникла романтическая картина, как мы со Стеллой живем в этом диком, уединенном месте, хотя я не представлял, чем мы будем зарабатывать себе на жизнь и заниматься день ото дня, а потому предпочел больше не думать об этом.

Очарованный своими мыслями, я направился от дома через поле к развалинам. Солнце на западе, справа от меня, уже начинало клониться к закату, огромный желто-красный шар выпускал свои огненные стрелы-лучи и разбрасывал по воде кровавые блики. На востоке море и небо потемнели и стали свинцово-серыми. Ветер, внезапно налетевший с реки, был холодным.

Приблизившись к руинам, я увидел, что когда-то здесь была старинная часовня, возможно, принадлежавшая монастырю, теперь же она покрылась трещинами и разрушалась, на земле среди травы лежали камни, упавшие с ее стен, вероятно, во время сильных штормов. Пологий склон вел к берегу реки. Проходя под старой аркой, я вздрогнул, когда птица у меня над головой внезапно поднялась в воздух и стала оглушительно бить крыльями, издавая громкий, похожий на карканье крик, который эхом разнесся в старых стенах часовни и был подхвачен другой птицей вдали. Это уродливое исчадие ада напоминало морского стервятника, если такой вид существует в природе. От неожиданности я вздрогнул, когда птица, тяжело взмахивая крыльями, пролетела надо мной и направилась в сторону моря, и не без облегчения проводил ее взглядом. Затем я посмотрел себе под ноги и обнаружил, что упавшие камни и земля между ними забрызганы птичьим пометом. Вероятно, птицы облюбовали эти стены для гнездовий и выведения птенцов.

Но, несмотря ни на что, мне понравилось это уединенное место, я представил себе, как здесь должно быть хорошо летними вечерами, когда нежный ветерок дует с моря и шевелит густую траву; дикие цветы — белые, желтые и розовые — распускаются среди потрескавшихся камней; солнце медленно клонится к закату, певчие птицы выводят свои прекрасные трели, а издалека доносится шум бьющейся о берег воды.

Погрузившись в размышления, я ступил на территорию небольшого кладбища. Его окружала полуразрушенная стена, и я остановился, потрясенный удивительным зрелищем. Там было около пятидесяти старых могил, кое-где надгробия на них покосились или даже упали, их покрывали заплаты из желто-зеленого лишайника и мха, от соленого ветра они выцвели, а частые дожди оставили на них пятна. Могильные холмики заросли травой и сорняками, некоторые сравнялись с землей или даже провалились. Имена и даты невозможно было разобрать, надо всем этим местом царила атмосфера тления и заброшенности.

Впереди, там, где стена переходила в осыпь камней и мусора, виднелась дельта реки с серой водой. Пока я стоял, предаваясь размышлениям, последний луч солнца погас, резкий порыв ветра зашуршал травой. В небе надо мной уродливая птица со змеевидной шеей возвращалась к руинам, и я заметил, что в своем крючковатом клюве она держала рыбу, которая беспомощно извивалась и пыталась вырваться. Я проследил взглядом за птицей — наконец она стала снижаться и села на камни, один из которых упал и укатился в траву.

И в надвигающихся ноябрьских сумерках я почувствовал, каким холодным, пустынным и жутковатым было это место. Не желая оказаться во власти нездоровых мыслей и подавленного настроения, я уже собирался покинуть кладбище и поскорее вернуться в дом, чтобы зажечь свет во всех комнатах и по возможности развести камин, после чего приступить к работе над бумагами миссис Драблоу. Но когда я повернулся и снова обвел взглядом кладбище, то увидел женщину с изможденным лицом, которая присутствовала на похоронах миссис Драблоу. Она стояла у самой стены, рядом с одним из надгробий, еще не успевшим покоситься. На ней были тот же самый наряд и чепец, который она теперь уже не так сильно надвинула на глаза, и я смог лучше рассмотреть ее лицо.

В сером свете сумерек оно казалось бледным и блестящим, как голый череп. Прежде, когда я украдкой бросал на нее взгляды, я не заметил, чтобы ее истощенное лицо что-то выражало, меня лишь поразил ее невероятно болезненный вид. Но теперь я смотрел на нее так пристально, что у меня заломило глаза, смотрел с удивлением и замешательством, поскольку совсем не ожидал найти ее здесь, и мне удалось разглядеть выражение лица женщины. Я попробую описать его, хотя слова едва ли смогут сказать то, что я увидел: эту отчаянную, страстную злобу; это желание отыскать то, что ей так хотелось обрести, что у нее когда-то отняли и на поиски чего она потратила целую вечность. Казалось, она готова со всей силой обрушить свою злобу, ненависть и презрение на того, кто забрал у нее самое дорогое. Ее лицо было мертвенно-бледным, глаза провалились и горели ярким огнем, как у человека, охваченного сильным переживанием, которое кипит в душе и вырывается наружу. Я не знал, направлена ли эта злоба и ненависть на меня — я не мог привести ни одного логического обоснования, чтобы сделать подобное предположение, однако в тот момент я вряд ли был способен мыслить рационально и последовательно. Это дикое, заброшенное место и неожиданное появление женщины с пугающим выражением лица наполнили мою душу страхом. Никогда еще в своей жизни я не испытывал подобного ужаса, никогда прежде мои колени не дрожали так сильно, а по коже не бегали мурашки, никогда еще мое тело не становилось холодным как камень, а сердце не колотилось в груди словно молот о наковальню, подпрыгивая и рискуя в любую минуту выскочить в мой пересохший рот. Я никогда не предполагал, что ужас и чужая злоба полностью парализуют меня и подчинят мою волю. Мне стало так страшно, что я больше не мог здесь находиться, но у меня не хватало сил сдвинуться с места и обратиться в бегство, и я был абсолютно уверен: еще немного, и мое бездыханное тело упадет на этот жалкий клочок земли.

Но внезапно женщина удалилась. Она проскользнула между могильными камнями, стараясь держаться тени стены, прошла через одну из трещин в ней и скрылась из виду.

Едва она исчезла, как мое самообладание, способность говорить и двигаться тут же вернулись ко мне. Я снова чувствовал себя живым и мог мыслить ясно. Меня охватила ярость, я злился на нее за те чувства, которые она вызвала во мне, за то, что заставила меня пережить столь сильный страх. И этот гнев побудил меня последовать за ней, остановить ее, расспросить и получить вразумительные ответы, которые помогут мне разобраться в случившемся.

Я побежал по сухой траве между могилами, быстро и легко преодолел короткое расстояние, отделявшее меня от разлома в стене, и тут же оказался на краю дельты. В нескольких шагах от меня трава уступала место песку, за которым начиналась мелкая вода. Меня окружали болота да соляные дюны, простиравшиеся в обе стороны и сливавшиеся с медленно поднимавшейся водой. Я мог видеть окрестность на мили вперед. Но нигде не заметил женщину или то место, где она могла бы укрыться.

Я даже не стал задаваться вопросом, кем или чем она была и как ей удалось исчезнуть. Я постарался вообще не думать об этом происшествии, и, собрав остатки сил, которые на удивление быстро стали покидать меня, я повернулся и побежал прочь от кладбища и развалин, подальше от этой женщины. Полностью сосредоточившись на беге, я слушал лишь стук моих ног о заросшую травой землю и дыхание, вырывавшееся из моей груди. Я бежал не оглядываясь.

К тому времени, когда я снова очутился около дома, я весь покрылся испариной от быстрого бега и сильных переживаний. Я достал ключ, но рука моя дрожала, и я дважды уронил его на ступеньки, прежде чем сумел открыть входную дверь. Войдя в дом, я тут же захлопнул ее за собой. Стук эхом разнесся по комнатам, а когда последние отзвуки стихли, дом снова погрузился в обволакивающую, всепоглощающую тишину. Я долгое время не решался выйти из темной, обитой деревянными панелями прихожей. Мне вдруг захотелось, чтобы со мной кто-то был, но, к сожалению, я находился здесь в одиночестве, потом у меня возникло желание оказаться в теплой, светлой комнате и выпить чего-нибудь крепкого для бодрости духа. Однако я непременно должен получить объяснение. Просто удивительно, насколько велико бывает человеческое любопытство. Никогда прежде я не думал об этом. Несмотря на пережитые ужас и потрясение, мне было интересно, кого именно я увидел. И не будет мне покоя до тех пор, пока я не разберусь во всем до конца, но в то же время я сомневался, хватит ли у меня мужества остаться здесь и провести расследование.

Я не верил в существование призраков. Точнее, до этого дня. Я не верил в них и в истории о привидениях, которые мне доводилось слышать. Я считал себя абсолютно рациональным, здравомыслящим молодым человеком и относился к ним как к вымыслу. Разумеется, мне было известно, что есть люди, которые якобы ощущают присутствие призраков, имеются места, где, по поверьям, живут духи, но я бы ни за что не признал во всем этом и крупицу правды, даже если бы мне представили веские доказательства. Впрочем, я никогда не видел подобных доказательств. Просто поразительно, я всегда думал, что появления призраков и другие странные происшествия происходили где-то далеко, с незнакомыми людьми, и обычно их рассказывали не очевидцы, а те, кто услышал эту историю от кого-то из своих знакомых.

Но тогда, на болотах, в сгущавшихся сумерках на заброшенном кладбище я встретил женщину, которая казалась вполне осязаемой и вместе с тем — у меня не оставалось ни малейших сомнений — такой призрачной. Она была бледна, а ее лицо искажала злоба, она носила одежду, которую уже не встретишь в наши дни, держалась от меня на расстоянии и не разговаривала. Однако когда я видел ее, тихую и молчаливую — всякий раз около могилы, — у меня создавалось впечатление, будто она обращается именно ко мне, и это ощущение наполняло меня ужасом и страхом. Она появлялась и исчезала, как не способен сделать ни один живой человек из плоти и крови. Но вместе с тем… женщина не была похожа на призрак в традиционном понимании: она не становилась прозрачной и не парила в воздухе, она выглядела вполне осязаемой, я четко видел ее и не сомневался, что могу подойти и обратиться к ней, дотронуться до нее рукой.

Нет, я не верил в существование призраков.

Но как еще я мог объяснить случившееся?

Где-то в темных недрах дома часы стали отмерять ударами время, и этот звук отвлек меня от размышлений. Вернувшись к реальности, я перестал думать о женщине и кладбищах и сосредоточил свое внимание на доме, где сейчас находился.

В конце коридора виднелась широкая дубовая лестница, а сбоку от нее — небольшой проход, ведущий на кухню и в кладовку. Там же располагалось еще несколько дверей, но все они оказались запертыми. Я включил в прихожей свет, однако лампочка была совсем тусклой, и я решил, что лучше будет зайти во все комнаты, отдернуть шторы на окнах и впустить в дом остатки дневного света. Затем я намеревался приступить к поискам бумаг.

После всего, что я услышал о покойной миссис Драблоу от мистера Бентли и других людей, которых встретил по прибытии сюда, воображение рисовало мне самые причудливые картины ее дома. Я ожидал, что он окажется обителью скорби о ее прошлом, напоминанием о днях молодости или о супруге, в браке с которым она прожила так недолго, — подобно дому несчастной мисс Хевишем.[7] Или, возможно, я увижу обычное захламленное жилище затворницы, коротавшей свои дни в обществе полуголодной кошки или собаки; повсюду будут пыль, паутина и старые газеты, а в углах — груды мусора и тряпья.

Но когда я начал обходить дом, заглянув в столовую и в гостиную, в комнату отдыха, в зал для праздничных обедов и в кабинет, я не обнаружил ничего особенно выдающегося или вызывающего отторжение, хотя там было немного сыро и стоял запах плесени и чего-то неприятного, появляющийся в домах, которые некоторое время не проветривают, особенно если они расположены поблизости от болот и водоемов, где сырость — вполне естественное явление.

Темная мебель оказалась старой, но прочной и чистой, за ней явно ухаживали надлежащим образом, хотя многие комнаты, по-видимому, редко использовались по назначению и, судя по всему, большую часть времени оставались запертыми. Лишь малая гостиная в конце узкого коридора, ведущего из прихожей, выглядела достаточно обжитым местом — возможно, здесь миссис Драблоу и проводила свои дни. В каждой комнате стояли шкафы со стеклянными дверцами, заполненные книгами. Помимо книг в доме оказалось много картин — тяжелые потемневшие портреты и пейзажи с изображениями домов. У меня упало сердце, когда я разобрал ключи из связки, данной мне мистером Бентли, и нашел те, что открывали различные ящики столов, бюро и конторок. Везде я обнаружил коробки и связки различных бумаг: писем, рецептов, документов, записных книжек. Перехваченные лентами или стянутые шнурками, они пожелтели от времени. У меня сложилось впечатление, будто миссис Драблоу за всю свою жизнь не выбросила ни единой бумаги или письма, и стало совершенно очевидно: разобрать всю корреспонденцию, даже если делать это без особой тщательности, будет намного сложнее, чем я предполагал. Большая часть бумаг окажется бесполезной и ненужной, и тем не менее мне придется изучить каждую, прежде чем я найду те, что могут понадобиться мистеру Бентли. Все документы, имеющие отношение к собственности, нужно было собрать и отправить в Лондон. Я понимал, что сейчас нет смысла начинать работу: было уже поздно, и я слишком переволновался в связи с происшествием на кладбище. Поэтому я просто обошел дом, заглянув в каждую комнату, но не обнаружил ничего интересного или изысканного. На самом деле дом оказался на удивление безликим. Мебель, отделка, украшения практически ничего не говорили об индивидуальности покойной владелицы и ее вкусе. В общем — довольно мрачное, неуютное и негостеприимное жилище. Необычным и примечательным было только одно — его расположение. Из высоких и широких окон открывался вид на болота, дельту реки и бесконечное небо, которое теперь потускнело и утратило прежние яркие краски. Солнце село, свет померк, воздух стал неподвижен, ничто не тревожило водную гладь, и я с трудом мог определить, где заканчивалась вода и начиналось небо. Все было серым. Я открыл ставни и распахнул пару окон в доме. Ветер стих, и тишину нарушал лишь легкий плеск воды — начинался прилив. И как только старая женщина могла жить здесь день за днем, ночь за ночью, полностью отрезанная от мира? Я не мог этого понять. На ее месте я бы, наверное, сошел с ума — поэтому я собирался работать без всяких перерывов, дабы поскорее разобрать бумаги. И все же, глядя на простиравшееся передо мной дикое болото, даже сейчас, в сумерках, я чувствовал странное очарование, исходившее от этих невероятно красивых мест. Передо мной лежала бескрайняя пустыня, и все же я не мог оторвать взгляд от этой картины. Однако в тот день я получил достаточно впечатлений и устал от одиночества и тишины, нарушаемой лишь плеском воды, стоном ветра и грустными криками птиц. Меня утомили серость и мрачность старого дома. Я знал, пройдет по меньшей мере час, прежде чем Кеквик вернется на своей повозке, поэтому решил выйти на воздух и немного взбодриться. Хорошая прогулка приведет меня в чувство, и, выбрав правильное направление, я смогу вовремя вернуться в Кризин-Гиффорд. Тогда Кеквику не придется возвращаться за мной. Но даже если и не успею, мы встретимся по пути. Насыпная дорога была прямой, и вода еще не скрыла ее. Я подумал, что вряд ли заблужусь.

И, подумав так, я закрыл окна и ставни и покинул особняк Ил-Марш в сгущающихся ноябрьских сумерках.

Заблудившийся экипаж

Выйдя из дома, я быстрым шагом направился по тропинке, усыпанной гравием. Вокруг стояла такая тишина, что слышны были только мои шаги, но даже они стихли, когда я пошел по траве в сторону насыпной дороги. В небе надо мной кружили запоздалые чайки, возвращавшиеся в свои гнезда. Пару раз я оглянулся, опасаясь, что женщина в черном будет преследовать меня. Но к тому времени я почти полностью убедил себя, что по другую сторону от кладбищенской стены наверняка находился какой-нибудь склон или впадина и, возможно, там стоял дом, скрытый от посторонних глаз. К тому же в подобном месте перемена освещения может сыграть злую шутку, а я даже не попытался найти укрытие, просто осмотрелся по сторонам, ничего не заметив. Наверное, так оно и было. И я постарался больше не вспоминать о странной реакции мистера Джерома после того, как утром я сказал ему про женщину.

Насыпная дорога была все еще сухой, когда я ступил на нее, однако я заметил, что вода слева от меня медленно и бесшумно начала подниматься. Мне даже стало любопытно, насколько глубоко дорога уходит под воду во время прилива. В такой спокойный вечер я располагал достаточным временем, чтобы пройти по ней, не подвергая свою жизнь опасности. Правда, теперь, когда я шел пешком, расстояние казалось мне куда внушительнее, чем во время поездки на двуколке Кеквика, к тому же впереди, в самом конце, дорога сливалась с серым мраком. Никогда прежде я не ощущал себя таким одиноким, маленьким и незначительным по сравнению с простиравшимся передо мной бескрайним простором. То равнодушие, с которым встретили меня небо и вода, вызвали во мне неприятное состояние задумчивости и желание пофилософствовать.

Несколько минут спустя (не могу сказать точно, как много времени прошло) я отвлекся от своих размышлений и понял, что едва могу рассмотреть что-либо на расстоянии вытянутой руки. Обернувшись, я с ужасом обнаружил, что особняк Ил-Марш исчез из виду, и вовсе не из-за вечернего сумрака, а вследствие густого тумана, который клубился над болотами и окутывал все вокруг: дом за моей спиной, конец дороги и местность впереди. Туман напоминал влажную, липкую паутину, тонкую и вместе с тем невероятно прочную. По запаху и вкусу он отличался от грязно-желтого лондонского тумана, неподвижного и удушающего, этот же имел привкус морской соли, казался легким, бледным и быстро проносился передо мной. Туман сбивал столку, дразнил меня, щекотал, словно в нем были спрятаны миллион пальцев, он то нависал надо мной, то проносился дальше. Мои волосы, лицо и рукава пальто стали мокрыми от влаги. Но главное — туман появился неожиданно, он запутал меня и лишил ориентиров.

Вскоре я снова медленно двинулся вперед, собираясь выйти на безопасную проселочную дорогу. Но довольно быстро понял, что могу сбиться с пути, сойти с насыпной дороги и бесцельно бродить здесь всю ночь. Самым очевидным и разумным решением казалось возвращение назад: было необходимо дождаться, либо пока туман рассеется и дом снова будет виден, либо приезда Кеквика, который заберет меня. Не исключено, что оба эти события могли произойти одновременно.

Обратная дорога напоминала кошмар. Я шел очень медленно, опасаясь в любой момент угодить в болото или в поднимающуюся воду. Если бы я решил осмотреться по сторонам, проносившийся мимо туман снова сбил бы меня с толку, поэтому я ковылял и молился, чтобы побыстрее добраться до дома, который оказался гораздо дальше, чем мне думалось. Затем, где-то среди тьмы и клубящегося тумана, я услышал звук, от которого у меня отлегло от сердца: далекий, но легко узнаваемый стук лошадиных копыт, грохот колес и поскрипывание экипажа. Значит, Кеквика не смутил туман, он привык ездить по насыпной дороге в темноте. Я стоял и ждал, когда появится фонарь, и уже собирался крикнуть и таким образом обнаружить свое присутствие, чтобы он случайно не наехал на меня и не столкнул в канаву.

Затем я понял, туман, должно быть, искажает звуки, так как экипаж, который я услышал, по-видимому, находился дальше, чем мне показалось вначале. И ехал он не ко мне, не по насыпной дороге, а к болотам. Я пытался определить, в какую сторону дует ветер, однако воздух был неподвижен. Я повернулся, но в этот момент звук стал стихать. Окончательно сбитый с толку, я стоял и ждал, пытаясь понять, что происходит там, в тумане. То, что я услышал в следующий момент, напугало меня и наполнило мое сердце леденящим ужасом, хоть я даже не сразу осознал случившееся. Скрип колес становился все тише, пока не смолк совсем, а затем из болот донесся странный чавкающий звук, словно что-то засасывало под воду, и тут же раздалось пронзительное, отчаянное ржание лошади, а потом крик — испуганный вопль, смешанный с рыданиями; мне было трудно разобрать, что именно кричали, но я понял, кричал ребенок, маленький ребенок. Я стоял совершенно беспомощный в тумане, который клубился передо мной и скрывал все, что происходило вокруг. От страха и растерянности на глаза у меня навернулись слезы. Теперь я уже не сомневался, что именно услышал. Зловещий стук копыт и шум колес повозки, которая везла ребенка и сопровождавшего его взрослого — скорее всего это был Кеквик, — а затем крики о помощи, которые все не стихали. Вероятно, возница сбился с пути, экипаж заехал в болота, и теперь его затягивало в трясину и накрывало поднимающейся водой.

Я закричал, насколько хватило сил моим легким, затем бросился было вперед, но остановился, ибо ничего не видел и вряд ли мог как-то помочь. Я не мог пойти через болото, а даже если бы мне это и удалось, шансы отыскать повозку и помочь ее пассажирам равнялись нулю. Я лишь подверг бы опасности себя и сам оказался на дне трясины. Единственное, что я мог сделать, — это вернуться в особняк Ил-Марш, зажечь лампы во всех комнатах и попытаться подать сигнал из окон, надеясь вопреки всему, что кто-нибудь из местных жителей увидит его подобно свету маяка.

Содрогаясь от страшных мыслей, крутившихся в голове, я представил себе несчастных людей и животное, которым я ничем не мог помочь и которые медленно погружались в трясину и захлебывались водой и грязью. Я совершенно забыл о своих страхах и разыгравшемся воображении, которое тревожило меня всего несколько минут назад, и сосредоточился на дороге. Нужно было как можно скорее добраться до дома целым и невредимым. Вода поднялась уже достаточно высоко, но я лишь слышал ее журчание: туман был очень густым, а ночь — темной. Я облегченно вскрикнул, когда снова почувствовал твердую почву под ногами, и вскоре гравий затрещал у меня под ботинками. Спотыкаясь, я вслепую добрел до дома и нащупал дверь.

Позади меня, на болоте, снова воцарились тишина и спокойствие, как будто лошади и повозки не было и в помине. Только слышался слабый плеск воды.

Очутившись в доме, я добрел до стула, стоявшего в темной прихожей, сел на него, поджав ноги, закрыл лицо руками и разразился беспомощными рыданиями. Лишь в этот момент я полностью осознал, свидетелем какого происшествия я только что стал.

Не знаю, сколько времени я просидел там, объятый страхом и отчаянием. Но через некоторое время я сумел собраться с силами, встать и зажечь в доме все светильники, находившиеся в исправном состоянии. Они тускло светили, и в глубине души я прекрасно понимал, как невелика возможность, что неяркий свет от нескольких ламп будет виден сквозь туман, даже если кто-то и заметит вдали их слабый отблеск. Но я должен был хоть что-то предпринять, а ничего другого в голову мне не пришло. Завершив работу, я почувствовал себя немного лучше. Затем я стал рыться в сервантах, буфетах и кухонных шкафах, пока наконец в одном из них, в углу столовой, не нашел неоткупоренную бутылку бренди тридцатилетней выдержки. Я открыл ее, нашел стакан и щедро налил себе. Для человека, только что пережившего сильное потрясение, эта доза казалась вполне уместной, несмотря на то что с последнего приема пищи прошло уже несколько часов.

Судя по всему, миссис Драблоу не использовала эту комнату уже много лет. На мебели виднелся тонкий, белесый слой соли, которая висела в воздухе, а подсвечники и канделябры потускнели. Льняные скатерти были туго свернуты и местами пожелтели, хрусталь и фарфор покрылись пылью.

Я вернулся в одну из комнат, которая сохранила некое подобие домашнего уюта, хотя там тоже было холодно и пахло сыростью. Это оказалась малая столовая, располагавшаяся рядом с кухней. Я стал медленно пить бренди, пытаясь прийти в себя и понять, что мне делать дальше.

Но когда алкоголь подействовал и я немного успокоился, мои мысли пришли в полное смятение. Я разозлился и на мистера Бентли за то, что он послал меня сюда, и на свою глупую независимость и непроходимую тупость, и на то, что я пренебрег намеками и завуалированными предупреждениями местных жителей. Я жаждал, нет, скорее, молился о том, чтобы мне удалось поскорее вернуться в шумный и суматошный Лондон, оказаться среди друзей, просто среди знакомых мне людей и вновь увидеть Стеллу.

Я не мог спокойно сидеть в этом пустынном и вместе с тем пугающем старом доме, где чувствовал себя как в ловушке. Поэтому начал бродить из комнаты в комнату, брать в руки разные предметы, бессмысленно вертеть их и класть на место. Я поднялся по лестнице наверх, снова прошел через спальни с закрытыми ставнями, забрался по еще одной лестнице на чердак, заваленный старым хламом, без ковра на полу, без штор и ставен на высоких узких окнах.

Все двери были открыты, в комнатах — порядок, но холодно, пыльно, сыро и очень душно. Лишь одна дверь на втором этаже в конце коридора, где располагались еще три спальни, оказалась заперта. Снаружи я не нашел ни скважины, ни засова.

По какой-то неясной причине я разозлился на эту дверь. Я пнул ее ногой и яростно потряс за ручку, но затем оставил попытки открыть и спустился вниз. Пока я шел, мои шаги разносились по дому гулким эхом.

Через каждые несколько минут я подходил то к одному, то к другому окну и тер ладонью стекла, пытаясь рассмотреть, что за ними. Я стирал покрывавший их тонкий слой грязи, но не мог стереть морской туман, который стоял за окнами снаружи. Глядя на него, я видел, как он постоянно изменялся, как облака в небе, но не рассеивался, и не было никаких намеков на просвет.

Наконец я рухнул на плюшевый диван в просторной гостиной с высоким потолком, повернул голову к окну и, допив второй стакан выдержанного, ароматного бренди, предался грустным мыслям и жалости к самому себе. Мне уже не было холодно, я не чувствовал ни страха, ни тревоги. У меня вдруг возникло ощущение, что я оказался внутри кокона, который отгораживал меня от страшных событий, случившихся на болотах, и позволял расслабиться и ни о чем больше не думать. Это чувство оказалось таким же неуловимым, как туман за окном, но оно дарило умиротворение и негу и позволяло обрести если не покой, то по крайней мере облегчение после сильных переживаний.

В ушах у меня что-то непрерывно звенело и отдавало в голову. Резкий металлический звук был совсем близко и вместе с тем так далеко, что казалось, будто он колеблется и я сам раскачиваюсь в такт ему. Я пытался вырваться из окружавшей меня тьмы, подвижной и крутящейся вокруг меня, но земля уходила из-под ног. Я боялся поскользнуться и упасть, провалиться в ужасный водоворот, из которого доносилось эхо. Колокольчик продолжал звенеть. Я в замешательстве проснулся и увидел похожую на огромную тыкву луну, которая светила в окно с ясного черного неба.

Голова моя отяжелела, во рту было вязко и сухо, руки и ноги затекли. Я не знал, сколько времени проспал: несколько минут или несколько часов, ибо полностью утратил ощущение времени. Я попытался подняться и в этот момент осознал, что звон колокольчика вовсе не почудился мне в нервном и сумбурном сне. Это был реальный звук, который разносился по дому. Кто-то звонил в парадную дверь.

Я вышел из комнаты и направился в прихожую. Мои ноги, долгое время находившиеся в согнутом положении, одеревенели, колени подгибались. В этот момент я стал воскрешать в памяти недавние события и прежде всего с замирающим от ужаса сердцем вспомнил о происшествии с повозкой и о детском крике, разнесшемся над болотами. Зажженные мною лампы все еще горели. Я подумал, что, вероятно, их заметили, и распахнул входную дверь, продолжая вопреки всему надеяться увидеть на пороге крепких мужчин из поисковой группы, прибывших ко мне на помощь. Они не растеряются, выслушают меня, а потом увезут меня из этого места.

Но на посыпанной гравием дорожке в свете полной луны и горевшей в прихожей лампы стоял всего один человек, и это был Кеквик. Позади него виднелась повозка, запряженная лошадью. Все выглядело реально и обыденно, и казалось, с ними ничего не произошло. Воздух стал холодным и чистым, в небе сияли звезды. Болота выглядели тихими и спокойными и блестели серебром в лунном сиянии. Туман и облака рассеялись, а сырость почти не ощущалась. Перемена была настолько разительной, словно я очутился в совершенно другом мире и все случившееся — лишь дурной сон.

— Пришлось подождать, пока туман рассеется. В такой мрак нельзя переправляться, — как ни в чем не бывало заметил Кеквик. — Вам не повезло.

Мой язык прилип к нёбу, а ноги подкосились.

— А потом мне еще пришлось ждать отлива. — Кеквик осмотрелся. — Сюда ужасно неудобно добираться. Скоро вы и сами в этом убедитесь.

В этот момент я наконец-то взглянул на часы и понял: уже два часа ночи. Как раз начался отлив, открывший дорогу Девять жизней. Я проспал почти семь часов, примерно столько же я сплю обычно по ночам, но это значило, что до рассвета еще оставалось несколько часов, а я чувствовал себя больным, усталым и измотанным, словно меня мучила бессонница.

— Я не ожидал, что вы приедете в такой час, — с трудом пробормотал я. — Это очень мило с вашей стороны…

Кеквик слегка приподнял кепку и почесал лоб. Тогда я заметил, что его нос и нижнюю часть лица покрывают шишки, бородавки и наросты, а кожа пористая и имеет багрово-синий оттенок.