Помоги проекту - поделись книгой:
Впрочем, если доверять слухам, несколько лет назад, когда в госпиталь врезался угнанный звездолет и шестнадцать уровней превратились в подобие ада, майор тоже выказал озабоченность…
— Я, стараясь не думать об этом, — отозвался Конвей, — предпочитая не отвлекаться.
О'Мара шумно втянул в себя воздух и медленно выдохнул его через нос, — такая манера стоила двадцати язвительных фраз.
— Кто-то должен думать о подобных вещах, доктор, — произнес он холодно. — Надеюсь, вы не возражаете против моего присутствия на операции?
На столь вежливый, но все-таки приказ не могло быть иного ответа кроме как:
— Так точно, сэр.
Когда они вдвоем появились в палате, «ложе» пациента было уже поднято на удобную для операции высоту, а самого ЭПЛХ надежно стягивали ремни.
Тралтан занял свое место у записывающего и анестезирующего оборудования.
Одним глазом он глядел на пациента, другим — на оборудование, а двумя оставшимися — на Приликлу. Участниками его стали двое хлородышащих ПВСЖ, поэтому интерес ассистента Конвея мог быть исключительно академическим, но обсуждение шло весьма живо. Завидев О'Мару, тралтан немедленно умолк, и Конвей дал знак начинать.
Наблюдая за тем, как пациента подвергают анестезии, Конвей размышлял о природе тралтанов. Некоторые из них являлись, по сути, не одним существом, а двумя, этакой комбинацией ФГЛИ и ОТСБ. Громоздкий, слоноподобный тралтан исполнял роль скакуна, а крошечный, едва ли разумный симбиот — наездника. На первый взгляд ОТСБ представлялся мохнатым мячиком с длинным хвостом, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что этот хвост состоит из множества манипуляторов, большинство которых снабжено органами визуального восприятия. Благодаря тесной связи между тралтаном и его симбиозом пары ФГЛИ-ОТСБ были лучшими хирургами в галактике. Далеко не все тралтаны соглашались на симбиоз, но медики-ФГЛИ носили ОТСБ на себе как эмблему принадлежности к штату госпиталя.
Внезапно ОТСБ перебежал по спине тралтана на его голову и пристроился между стебельчатыми глазами, свесив хвост по направлению к пациенту. Это означало, что ФГЛИ весь внимание.
— Операция коснется только кожи, — проговорил Конвей. Теперь каждое его слово фиксировалось звукозаписывающим оборудованием. — Как вы видите, кожа выглядит омертвелой и высохшей. Во время взятия начальных образцов никаких трудностей не возникло, но далее кожа не желала отставать — по причине крохотного корня длиной около четверти дюйма, невидимого невооруженным глазом. По крайней мере моим невооруженным глазом. Ясно, что болезнь вступает в новую фазу, распространяется вглубь, поэтому чем скорее мы приступим к операции, тем лучше.
Он продиктовал номера лабораторных отчётов, свои собственные предварительные замечания и продолжил:
— Поскольку пациент по не установленным пока причинам не реагирует на медикаменты, я предлагаю удалить поврежденную ткань, очистить зараженный участок и нарастить искусственную кожу. Извлечение подкожных корней возлагается на руководство тралтаном ОТСБ. Операция будет несложной, но займет достаточно времени, ибо поражен большой участок…
— Прошу прощения, — перебил Приликла, — пациент по-прежнему находится в сознании.
Между тралтаном и маленьким эмпатом разгорелся спор, вежливость в котором соблюдал лишь Приликла. Он утверждал, что ЭПЛХ о чем-то думает и излучает эмоции, а тралтан твердил, что ввел столько анестетика, что пациент просто обязан отключиться как минимум на ближайшие шесть часов.
Спорившие, похоже, совсем было собрались перейти на личности, а потому Конвей счел за лучшее вмешаться в перебранку.
— Мы с этим уже сталкивались, — сказал он. — Физически пациент пребывал в бессознательном состоянии с момента своего прибытия в госпиталь, не считая пары-тройки минут вчера, однако Приликла определил наличие исходящего от него под наркозом. Объяснений у меня нет, для того, чтобы они появились, необходимо, пожалуй, хирургическое исследование мозга ЭПЛХ, чего мы себе позволить пока не можем. Но важно то, что пациент не способен двигаться и ощущать боль. Поэтому мы начинаем. — Повернувшись к Приликле, он добавил:
— Продолжайте прислушиваться — так, на всякий случай…
4
Минут двадцать никто не подавал голоса, хотя операция вовсе не требовала исключительной сосредоточенности. Она напоминала прополку огорода: все, что росло, относилось к сорнякам и подлежало безжалостному выдиранию. Конвей надрезал кожу ЭПЛХ, тонкие щупальца ОТСБ проникали под нее, хватались за корни и выдергивали их, и так раз за разом. Конвею подумалось, что он проводит саму скучную за всю свою карьеру операцию.
— Я чувствую нарастание тревоги, — сообщил Приликла, — она становится всепоглощающей.
Конвей фыркнул. Иной реакции у него не нашлось.
Пять минут спустя тралтан произнес:
— Доктор, мы достигли участка, где корни сидят гораздо глубже.
Конвей отозвался через две минуты:
— Но я вижу их! На какой они глубине?
— Четыре дюйма, — ответил тралтан, — и удлиняются на глазах.
— Невозможно! — воскликнул Конвей. — Что ж, попробуем в другом месте.
На лбу его выступили капли пота. Хрупкое тельце Приликлы задрожало, но отнюдь не от мыслей пациента. Его перебивало эмоциональное излучение Конвея, которое вряд ли кому показалось бы приятным: на трек новых местах результат был тем же. Корни, выраставшие из кусочков кожи ЭПЛХ, явно норовили забраться поглубже в плоть.
— Хватит, — хрипло проговорил Конвей.
Какое-то время все молчали. Приликла трясся так, словно по палате гулял буйный ветер. Тралтан возился с оборудованием, устремив взгляд на один из регуляторов. О'Мара пристально разглядывал Конвея, будто прикидывая, виноват тот в случившемся или нет. Впрочем, в его серых глазах читалось и сочувствие — он мог понять состояние хирурга.
— Что произошло, доктор? — спросил майор.
Конвей раздраженно помотал головой.
— Не знаю, вчера пациент не реагировал на лекарства, сегодня он не принимает хирургии. Должно быть, он попросту спятил! Наша попытка помочь ему увенчалась тем, что корни принялись расти в длину со скоростью, при которой за пару минут доберутся до жизненно важных органов, а вам известно, к чему это может привести…
— Беспокойство пациента стихает, — доложил Приликла, — однако он все ещё о чем-то думает.
— Я заметил одну особенность, — сказал тралтан. — У моего симбиота чрезвычайно острое зрение, и он передал мне, что щупальца, или корни, больной кожи как будто приросли с обоих концов, так что нельзя определить, то ли кожа цепляется за плоть, то ли плоть держится за кожу.
Конвей покачал головой. Похоже, случай представляет собой нагромождение противоречий и несообразностей. Во-первых, до сих пор никому не удавалось сопротивляться действию лекарства, способного исцелить за какие-нибудь полчаса самого тяжелого пациента. И разве не естественно было ожидать, что существо с поврежденной кожей постарается сбросить её и заменить новой? Однако и тут все вышло наоборот. Нет, это невозможно, невозможно!
А ведь поначалу всё виделось в розовых тонах, и Конвея больше заботило не состояние пациента, а его происхождение. Должно быть, он что-то упустил, дал маху, и из-за его ошибки ЭПЛХ, может статься, не заживется на белом свете. Наверно, он поставил не тот диагноз, потому что был чересчур уверен в себе, слишком — преступно — небрежен.
Терять пациента всегда больно, к тому же, в госпитале подобное случалось крайне редко. Вдобавок, потерять того, чье состояние в любой клинике цивилизованного пространства сочли бы легко излечимым… Конвей замысловато выругался, но не успокоился, ибо не сумел подыскать для себя подходящих эпитетов.
— Не переживай так, сынок, — по-отечески посоветовал О'Мара, кладя ладонь на плечо Конвею. Несмотря на нахлынувшее отчаяние, тот нашел в себе силы удивиться. Он привык видеть в главном психологе вечно недовольного тирана с зычным голосом, привык к тому, что майор, когда к нему обращались за помощью, ограничивался тем, что посиживал в кресле, отпуская саркастические замечания, а утопающему приходилось самому выкарабкиваться на сушу. Должно быть, подумалось Конвею, дело и впрямь плохо, раз О'Мара неожиданно подобрел. Значит, перед ним, Конвеем, встала проблема, которую он не способен разрешить самостоятельно. Однако в выражении лица О'Мары было нечто такое, что заставляло предполагать, будто майор доволен тем, как развиваются события. Не то, чтобы Конвей считал О'Мару жестоким — ему прекрасно было известно, что на его месте майор предпринял бы всё возможное, чтобы спасти пациента, и чувствовал бы себя теперь ничуть не лучше. Но как главный психолог он не мог не волноваться при мысли о побеге из палаты существа, наделенного, по-видимому, непознанным могуществом и, судя по всему, умственно неуравновешенного. И потом, он, вероятно, догадывался, что рядом с живым и здоровым ЭПЛХ будет выглядеть сущим мальчишкой, который и в школу-то ещё не ходил…
— Давайте подумаем вместе, — предложил О'Мара. — Вы не выявили у него склонности к самоуничтожению?
— Нет, — бросил Конвей, — как раз наоборот. Он жаждет жить. Он подвергался процедуре полного омоложения, то есть клетки его тела время от времени целиком обновлялись. Поскольку процесс запоминания в памяти является результатом действия мозговых клеток, то его память после каждого омоложения оставалась практически чистой…
— Вот почему в судовом журнале столько технических данных, проговорил О'Мара. — Именно поэтому. Однако я, пожалуй, предпочту наш способ, пускай мы живем меньше и восстанавливаем лишь поврежденные органы. Зато мозг в неприкосновенности.
— Ну да, — перебил Конвей, попутно спрашивая себя, почему обычно молчаливый О'Мара вдруг разговорился. Уж не пытается ли он упростить проблему тем, что рассуждает о ней как непрофессионал и принуждает к тому же Конвея? — Но, как вы знаете, одним из последствий омоложения организма является возрастающий страх перед смертью. Он становится всё сильнее, несмотря на одиночество, скуку и, в общем-то, нетипичные условия существования. Вот из-за чего ЭПЛХ путешествуют со своими личными врачами, они опасаются заболеть или угодить в аварию, которая закончится гибелью.
Признаться, я сочувствую нашему больному: ведь врач, который должен был заботиться о его здоровье, позволил ему захворать. Хотя это, конечно, не оправдывает его…
— Так, — сухо подытожил майор, — вы на его стороне.
— Он сумеет защититься и без меня, — отрезал Конвей. — Я говорил, что он боялся умереть и потому искал себе самого лучшего врача… О!
— Что? — немедленно спросил О'Мара.
Ему ответил Приликла:
— Доктора Конвея только что посетила мысль.
— Какая-такая мысль? Не вздумайте что-либо от меня утаивать! — отеческие нотки в голосе О'Мары исчезли без следа и, судя по блеску глаз майора, он был тому весьма рад. — Что стряслось?
Счастливый, возбужденный и в то же время неуверенный в себе, Конвей подошел к интеркому, заказал по нему довольно-таки странный комплект оборудования, проверил крепость ремней, удерживающих пациента на его ложе, и наконец сказал:
— Я считаю, что пациент находится в здравом рассудке, а мы пошли не по тому пути. Суть проблемы в том, что он съел.
— Я догадывался, что вы произнесете что-нибудь этакое, — отозвался побледневший О'Мара.
Прибыло заказанное оборудование — длинный деревянный кол с заостренным концом и механизм, который направлял кол вниз под определенным углом и с заданной скоростью. С помощью тралтана Конвей установил агрегат над операционным столом, выбрал на теле пациента место, где под шестидюймовым слоем мускулов и жира, находились несколько жизненно важных органов, и привел механизм в действие. Кол прикоснулся к шкуре ЭПЛХ и принялся углубляться в нее со скоростью около двух дюймов в час.
— Да что вы, черт возьми, творите? — гаркнул майор. — Вампира лечите, что ли?
— Разумеется, нет, — ответил Конвей. — Я выбрал деревянный кол для того, чтобы пациент мог защищаться. Или, по-вашему, он устоял бы против стального стержня? — Он жестом подозвал тралтана и принялся наблюдать за погружением кола в тело ЭПЛХ. Приликла периодически сообщал об эмоциональном излучении, О'Мара расхаживал по палате, что-то бормоча себе под нос.
Острие вонзилось примерно на четверть дюйма, когда проявились первые признаки утолщения и отвердевания кожи. Ороговение происходило в окружности диаметром около четырех дюймов, центром которой была ранка, нанесенная острием кола. В сканер Конвей увидел, что под кожей, на глубине где-то в полдюйма, образуется слой тканей, отдаленно напоминающий губку.
Этот слой набух на глазах, сделался полупрозрачным, а через десять минут превратился в жесткую костяную пластинку. Кол начал гнуться. Похоже было, что он вот-вот сломается.
— Мне кажется, защитные резервы ЭПЛХ все тут, — сказал Конвей, следя за тем, чтобы его голос прозвучал ровно, — и я предлагаю их удалить.
Вдвоем с тралтаном они быстро вырезали костяную пластину и сразу же поместили её в стерильный контейнер с крышкой. Конвей приготовил инъекцию того же лекарства, которое пытался применить накануне — но отнюдь не максимальную дозу, — и ввел её пациенту, а потом помог ФГЛИ обработать и зашить рану. На это ушло минут пятнадцать, по истечении которых ни у кого не осталось сомнений в том, что лекарство подействовало и пациенту лучше.
Тралтан поздравил Конвея, О'Мара сыпал проклятиями и угрозами, требуя немедленного ответа на свои вопросы. Приликла сказал:
— Доктор, вы ввели лекарство, но тревога больного не уменьшилась. Он на грани истерики.
Конвей с усмешкой покачал головой.
— Пациент под наркозом и ничего не чувствует. Однако я согласен, что в настоящий момент, — он кивнул на стерильный контейнер, — его личный врач не слишком доволен своей участью.
А в контейнере творилось вот что: извлеченная кость начала размягчаться, из нее потекла лиловая жидкость, которая перемещалась по дну контейнера, словно наделенная сознанием — как, впрочем, оно и было на деле.
По настоянию О'Мары Конвей отправился к нему в кабинет. Майор говорил комплименты, правда, в таких выражениях, что порой трудно было разобрать любезность это или оскорбление. Но таков уж был О'Мара; до Конвея постепенно доходило, что главный психолог вежлив только с теми, кто представляет для него профессиональный интерес.
Вопросы О'Мары ещё не иссякли.
— Разумная, амебная форма жизни, упорядоченный набор субмикроскопических, вирусоподобных клеток, — ответил Конвей на один из них. — Лучшего доктора не найти. Он обитает внутри пациента и, обладая необходимыми познаниями, лечит его от всех болезней. А существу, которое патологически боится смерти, иного и не нужно. Такой врач — совершенство, каковым, кстати говоря, он и является, ибо заболевание ЭПЛХ — не его вина.
Оно возникло из-за невежества пациента в своей собственной физиологии.
По-моему, он прошел процедуру омоложения достаточно рано, то есть не стал дожидаться зрелого возраста или старости. Но в последний раз, то ли запамятовав, то ли по небрежности, он пропустил свое обычное время омоложения, отсюда кожное заболевание. Как уверяют патологи, для ЭПЛХ эта болезнь типична. В нормальных условиях они попросту сбрасывают кому, и все проходит. Но наш пациент, поскольку его память стерлась, не имел о том никакого представления, а значит, его личный врач тоже находился в неведении.
Этот, так сказать, внедренный врач знал о своем подопечном крайне мало, но его девизом было всеми силами поддержать статус-кво. Когда кожа ЭПЛХ начала отваливаться, он принял меры к тому, чтобы удержать её на месте, не сознавая, что вмешивается в естественный процесс, вроде выпадения волос или сбрасывания кожи рептилиями. К тому же, ЭПЛХ, вероятно, донимал его жалобами. И вот между организмом пациента и врачом развернулась жестокая борьба. Кроме того, не стоит забывать, что ЭПЛХ винил врача в своем заболевании, так что последнему пришлось погрузить «хозяина» в беспамятство, чтобы заняться тем, что он считал необходимым.
Он нейтрализовал наши первые инъекции, поскольку они были для него посторонней субстанцией, проникшей в тело пациента. Что случилось при попытке хирургического вмешательства, вы наблюдали собственными глазами.
Лишь когда мы стали угрожать жизненно важным органам деревянным комом и вынудили врача бросить все остальное…
— Знаете, — проговорил О'Мара, — когда вы попросили прислать деревянный кол, я решил надеть на вас смирительную рубашку.
Конвей усмехнулся.
— Мне кажется, ЭПЛХ можно вернуть его врача, — сказал он. — В патологии его просветили насчет физиологии того, кого он чуть было не угробил, и теперь он будет лучшим из личных врачей, а ЭПЛХ, по-моему, сумеет разобраться в ситуации.
О'Мара тоже улыбнулся.
— А я-то опасался, каких он дел натворит, придя в сознание! Судя по всему, он парень вовсе неплохой, дружелюбный.
Поднимаясь, чтобы уйти, Конвей обронил:
— Он отличный психолог. Любезен со всеми и всегда…
Ему удалось захлопнуть за собой дверь до того, как майор обрел дар речи.
Александр Кульберг,
член-корреспондент РАМН
ПЛЕНЕННЫЙ ГУЛЛИВЕР
«У кого что болит, тот о том и говорит», — гласит народим мудрость. И потому тему «космического госпиталя» мы решили продолжить размышлениями о заболеваниях, которые не сумели предугадать даже писатели-фантасты. Эти болезни вызываются «сбоями» иммунной, защитной системы организма. Какую цену мы платим за успехи цивилизации и что несет нашему здоровью будущее — об этом статья А.Кульберга, руководителя лаборатории иммунохимии НИИ Эпидемиологии и микробиологии им. Н.Ф.Гамалеи.
Все чаще люди, где бы они ни жили, сетуют на свой плохой иммунитет, пытаются восстановить его.
Этими проблемами озабочены сегодня и тысячи исследователей, врачей всего мира, работа которых проходит в сотнях, подчас великолепно оснащенных центров; ежегодно собираются всемирные и региональные конгрессы иммунологов, на страницах специальной печати появляются тысячи научных отчетов, регистрируется масса патентов на новые лекарственные средства. Тем не менее иной раз даже у профессионала возникает чувство, что два потока событий — действительное ухудшение состояния иммунитета людей и научные исследования по этой проблеме протекают в непересекающихся пространствах. Какие-то факторы подтачивают иммунитет, а специалисты погружены прежде всего в анализ процессов внутри самой иммунной системы, не зная или отмахиваясь от событий, проходящих далеко за ее границами и способных свести на нет все их усилия.
Бытовые представления о житейском благополучии как безусловной основе нашего здоровья далеко не всегда и не во всем стыкуются с реальной действительностью, хладнокровно описываемой медицинской статистикой.
Нет ни малейшего сомнения, что бедные страны Африки, Азии и Латинской Америки по-прежнему остаются главным «поставщиком» большинства инфекционных болезней. Да, во многих из них недоедание и даже голод — постоянные спутники жизни поколений. Как, впрочем, и крайний недостаток средств для здравоохранения, что не позволяет осуществить в полном объеме вакцинацию и многие другие медицинские мероприятия, способные защитить население от инфекций.
Но можно ли утверждать, что, скажем, у населения какой-то из стран Азии или Африки в последние десятилетия произошло ухудшение иммунитета? Объективных данных для этого не найти, а неблагополучие с инфекциями легко объяснимо на основе уже сказанного.
Иное дело развитые страны Европы и Северной Америки, где «старые» инфекции находятся под жестким контролем и давно не давали о себе знать. И вот на фоне такого благополучия регистрируются события, которые можно и должно связывать с подавлением иммуной защиты у многих жителей этих стран.
Как, скажем, оценить недавнее сообщение из США о том, что в хирургических стационарах обычный врачебный инструмент, известный каждому. — стетоскоп, служит, как оказалось, причиной гнойных осложнений после операций? Неудивительно, что стетоскоп, который никому не придет в голову стерилизовать. содержит на себе микроорганизмы. Но этого подчас оказывается достаточно, чтобы вызвать тяжелую инфекцию у больного, для лечения которого используется современнейший арсенал медикаментозных средств! Лекарств, побочным эффектом действия которых, увы. является подавление иммунной системы. В этом конкретном случае мы сталкиваемся с одним из решающих противоречий в тенденциях современной медицины, а если более широко — и всей цивилизации: сделав важный шаг в одном направлении, мы не предусмотрели всех его многообразных последствий для человека.
Еще один выразительный пример, и вновь из США. В последние годы там разразилась прямо-таки эпидемия внематочных беременностей, искалечившая уже несколько миллионов женщин. При всем бытовом благополучии в этой стране у многих женщин бессимптомно протекают воспалительные процессы. Их вызывают мельчайшие микроорганизмы, так называемые гальпровии, одна из разновидностей которых на конъюнктиве глаза дает ведущее к слепоте заболевание — трахому. С трахомой, бушевавшей и в нашей стране, казалось бы, справились. Но вот новое «тихое» заболевание. Никаких внешних причин для тревоги — ни температуры, ни боли, ни других явных проявлений. И столь грозные последствия! Это верный признак снижения и даже утраты женщинами так называемого естественного иммунитета — важнейшего барьера на пути самых разных инфекционных агентов.
Эти явные свидетельства снижения иммунной сопротивляемости, думаю, каждый из читателей может дополнить примерами из личного опыта: аллергия, диатез у новорожденных и т. п. Кстати, недавно в печати промелькнуло сообщение, что гальпровии, возможно, провоцируют инфаркт миокарда. И если принять данную гипотезу, придется признать, что именно в развитых опять-таки «благополучных» странах инфаркты в разном возрасте столь часты, потому что, скажем так, иммунная система не «нацелена» на сожительствующий с нами микроорганизм. Она не препятствует ему существовать в нашем теле и при благоприятных для него обстоятельствах вызывать тяжелейшее заболевание.
В середине пятидесятых годов в мире крепла уверенность, что можно полностью ликвидировать многие инфекционные заболевания. К сегодняшнему дню единственное достижение — черная оспа, вирус которой под строгим контролем сохраняется лишь в нескольких лабораториях. Это крупное достижение, потребовавшее огромных усилий в глобальном масштабе, как-то померкло на фоне более «заурядных», но не желающих отступать болезней, таких, как туберкулез, холера, дифтерия, коклюш и другие. В то же время появился СПИД и целый ряд новых инфекций, названия которых еще мало известны неспециалистам.
Но прежде чем вести речь о новых болезнях, уделим еще немного внимания «старым» инфекциям, для защиты от которых давно существуют хорошо зарекомендовавшие себя вакцины. Туберкулез. В последнее время он поднял голову даже в США, а в таких крупных городах, как Нью-Йорк, показал устойчивую тенденцию к росту. Раньше это заболевание обоснованно связывали с нищетой, плохим питанием, тяжелыми бытовыми условиями. Теперь же надо строить иные гипотезы, ибо условия существования в этой наиболее богатой стране мира тем не менее не препятствует микобактериям — возбудителям туберкулеза — пробивать брешь в иммунной системе.
Что касается территории нашей страны, то здесь налицо весьма опасные тенденции. В частности, у жителей Крайнего Севера отмечено резкое снижение эффективности прививок противотуберкулезной вакциной БЦЖ, которые каждому человеку проводят, как известно, еще в первый год жизни. Снижение иммунитета наблюдается на фоне двух смыкающихся по своим негативным последствиям процессов: экологического неблагополучия северных районов с их крайне ранимой природной средой и разрушения привычного уклада жизни народов Севера — уклада, который далеко не дань обветшалым традициям, а вековой опыт существования в экстремальных климатических условиях. Список подобных примеров можно продолжить.
Вот данные по самой грозной из болезней, связанных с нарушением иммунитета, — СПИДу (1988 г.). На миллион граждан в США было 234 больных, а в соседней Мексике — всего 15; во Франции — 55, а в Никарагуа — 5… Статистика свидетельствует, что ни богатства страны, ни ее расположение в самой, казалось бы, климатически благоприятной для человека зоне не влияет на уровень заболеваемости.
А что влияет? Обратимся к иммунной системе «отдельно взятого» человека.
Поделиться книгой: