Помоги проекту - поделись книгой:
— Тогда — порядок! — Женщина медленно кивнула. — Давай!
Кисть ее руки сжалась в крошечный кулачок, ведь у нее такие маленькие руки. Кровь, стекавшая в ее ладонь, просачивалась между пальцами. Другой рукой она сжала его пальцы вокруг вытащенного изнутри белого сухожилия. Затем женщина сдавила его запястье и потянула так, что сухожилие издало щелчок и оба его конца оторвались от кости.
Она заставила его поднять руку — концы сухожилия болтались в воздухе, свисая между пальцами. Женщина откинула голову назад, жилы в ее горле напряглись.
— Давай… — Откинувшись на подушку, она притянула его к себе. Одна ее рука лежала на матрасе, открытой ладонью вверх, из разреза в руке текла кровь. Другой рукой она направляла его руку. Его пальцы оставляли красные пятна вдоль изгиба ее грудной клетки. — Здесь… — Она с силой направила его пальцы вниз. — Ты должен хорошенько надавить.
Кожа разошлась, и его пальцы погрузились в ее тело, скользя вдоль тонкого ребра.
— Вот так… — прошептала она, кивая, с закрытыми глазами. — Теперь ты добрался…
Ее рука соскользнула с его кисти к запястью, затем — к предплечью. Женщина больше не держала и не направляла, а просто прикасалась к нему. Он понял, чего она хочет. Его пальцы обвились вокруг ребра, кожа разошлась еще шире, и кровь заструилась к локтю. Он поднял и потянул, и грудная клетка женщины подалась вверх, к нему; верхние ребра с треском оторвались от грудины.
Его рука двинулась внутрь, и ребра приподнялись крылом. Ее кожа разошлась по кривой, побежавшей кверху, между грудями. Теперь он видел внутри какие-то округлости, словно подвешенные в красном пространстве, подобно прильнувшим друг к другу гладким камням. Они вибрировали, когда его рука двигалась между ними; паутина связок натягивалась, затем сворачивалась, и пористая ткань обволакивала его кисть и предплечье.
Он продвинулся выше, нависнув над ней всем телом и удерживая равновесие второй рукой, которая погрузилась в красную лужицу на матрасе. Колени женщины упирались в его бедра.
И вот он почувствовал, как оно трепещет под ладонью. Рука охватила его, и он увидел, как переменилось ее лицо, когда он крепко стиснул его в кулаке.
Ее кожа разошлась еще выше, красная линия разделила горло, до самой челюсти. Приподнявшись над подушкой, женщина обвилась вокруг него, грудью он ощущал мягкую податливость бреши в ее теле. Обхватив рукой его плечи, она притянула его к себе.
Откинув назад голову, женщина прижала горло к его губам. Он открыл рот, и тот тут же наполнился, так что он чуть не задохнулся, но смог проглотить это. Жар, струившийся по лицу и опускавшийся в горло, пульсировал в такт вибрации в его кулаке.
Он проглотил еще раз, быстрее, и его внутренности наполнились невыносимым жаром.
Тело лежало на кровати без движения, а он стоял и смотрел на него. Он даже не слышал больше его дыхания. Царившую в комнатушке тишину нарушал только звук капель, медленно падающих с края матраса на пол.
Наклонившись, он прикоснулся дрожащими пальцами к ее руке, лежащей на подушке, открытой ладонью вверх. Плоть под красным была белой и холодной. Он прикоснулся к краю разреза на предплечье. Голубая вена и сухожилие уже ушли внутрь, их почти не видно. Кожа стала срастаться, края разреза превратились в едва различимую белую линию, которую на ощупь он даже не воспринимал, хотя там остался кровавый отпечаток его пальца. Отдернув руку, он отвернулся от кровати и вывалился в коридор, освещаемый единственной лампой, свисавшей с потолка.
Подняв глаза, они смотрели, как он шел через бар. Прокладывая себе путь, он не расталкивал пустые стулья, а лупил по ним ногами.
Дядя Томми, подвинувшись, освободил ему место в кабинке. Плюхнувшись на сиденье, он шмякнулся затылком о гладкую подкладку сзади.
Они только что смеялись и болтали, но тут же смолкли. Не желая на него смотреть, приятели отца занялись своими бутылками.
Отец достал носовой платок, голубой в клеточку.
— Вот… — Голос был спокойным, таким ласковым, какого он никогда от отца не слышал. Тот протянул ему через стол носовой платок. — Приведи себя в порядок…
Он взял платок. Очень долго он сидел там и смотрел на свои руки и на то, что было на них.
Они снова хохотали во всю глотку и шумели, чтобы не подпускать тьму. Отец и дядя, их приятели ревели и вопили, швыряли из окон пустые банки. Машина неслась вперед по прямой, сквозь пустую ночь.
Он подставил лицо ветру. Там, снаружи, на границе света и тьмы, мчался, оскалив клыки, пес, с глазами, подобными раскаленным монетам. Он направил свой бег через валуны и сухой кустарник, держась вровень с машиной, не отставая ни на шаг и двигаясь к той же цели.
Ветер срывал слезы с его глаз. Передние фары освещали дорогу, а он думал о листке бумаги в книге, который больше ничего не значил; он мог бы разорвать его на миллион кусочков. Девочка, что играла на флейте и дала ему этот листок, увидев его, поймет: теперь все иначе; они никогда не смогут быть прежними. Для нее все тоже будет по-другому. Она поймет…
Ветер разбрызгивал его слезы, которые расчертили лицо влажными полосками. Он рыдал из-за того, что у него украли. Ярость и стыд душили его, потому что женщина в той комнатушке в конце улицы, залитой огнями, умирала, снова и снова познавая, что это значит — умереть. Вот что она украла у него и у всех них! Он рыдал, потому что отныне он — такой же, как они; один из них. Открыв рот, он позволил ветру молотить в глотку, желая избавиться от зловония и вкуса своего собственного пота.
Пес мчался рядом с автомобилем, скаля зубы, а он рыдал от ярости и стыда, понимая, что уже никогда не умрет.
ПИТЕР СТРАУБ
Краткий путеводитель по городу
(Пер. В. Лушникова)
Предполагается, что убийца — житель города, имеющий право голоса; арендатор или владелец собственности; продукт великолепной городской системы среднего образования; вероятно даже, родитель детей, которые посещают одну из его семи начальных, трех средних, двух приходских школ или единственную внецерковную частную школу. Он может иметь лодку или быть подписчиком Клуба «книги месяца»,[1] завсегдатаем одного из многочисленных и разнообразных баров. Возможно, на его прикроватной тумбочке лежат абонементы на серию концертов городского симфонического оркестра. Это может быть фабричный рабочий с читательским билетом местной библиотеки в кармане. Или обладатель автомобиля, а то и двух. Кто знает, вероятно, он любит плавать в одном из общественных городских бассейнов или огромном озере, которое в жарком и влажном августе обычно усеяно парусными яхтами.
Ибо город этот расположен в северной части Среднего Запада, для которого характерна резкая смена времен года. Климатические крайности развивают у его жителей терпимость и замкнутость. Город ориентирован на себя, а не на внешний мир. Немногие юные жители уезжают на каникулы в более умеренные, сомнительные и непознанные места Восточного или Западного побережья. Город гордится своей скромностью — он холит и лелеет заурядность или то, что почитает таковой, хотя на самом деле все иначе. В течение двадцати четырех лет им управляет один и тот же мэр — человек с умственными способностями ниже среднего уровня, который, элегантно состарившись, никогда ничем другим не занимался.
Честолюбие, жажда славы, высокий социальный статус и успех здесь не одобряются. Один горожанин стал главой небольшого иностранного государства; другой — знаменитым руководителем оркестра; третий — одним из столпов Голливуда, который десятилетиями играл роль близкого друга и наперсника звезды. Этого вполне достаточно. Кроме того, все эти люди ныне мертвы.
У города нет собственных литературных традиций. Реальную картину происходящего жителям описывают две газеты с объемными разделами спортивных и иных новостей для комфортного чтения в постели.
В городе господствует
Горожане могли бы сказать, что живут самой обычной и характерной для своего времени жизнью: принимают участие в важных для всей страны событиях, чувствуют движение истории — несмотря на невосприимчивость к типичным болезням нации в своем обыденном существовании. Проявляют интерес к настроениям маститых экспертов и создателям общественного мнения…
Сорок лет назад, зимой, на берегу реки нашли тело женщины. Ее изнасиловали и убили; выкинули из человеческого сообщества неопознанную проститутку. Шум борьбы, который наверняка предшествовал ее смерти, остался не замеченным завсегдатаями бара «Зеленая подружка», расположенного прямо над той излучиной реки, где было обнаружено ее тело. Тогда стояла необычайно холодная зима — сущее наказание для всех, и музыка в увеселительном заведении играла на полную катушку, лихорадочно весело.
В ирландской общине, что проживает над своими прибрежными магазинами и барами, окрестные дети, как полагают, нашли крылатого человека, съежившегося в ящике. Он был старый, полумертвый от голода и говорил на странном языке, которого никто не понимал. Его крылья были истрепаны и грязны, большая часть перьев изломана и истерта, как у старого голубя, а ноги опухли и покрылись гнойниками. «Улл! Ли! Гэк!» — вопила мелюзга. Они швыряли в крылатого незнакомца камнями и снежками, думая, что он приполз от той самой реки, которая насылала на них пробирающие до мозга костей испарения, вызывавшие зимой боль в ушах и обморожения, а летом — тьму крыс и комаров.
Одна из городских газет считается демократической, другая — республиканской. Обе традиционно поддерживают мэра, который, будучи закоренелым политическим деятелем, никогда не имел сколько-нибудь внятной политики. Снискал редакционную поддержку и местный шеф полиции. Ему ставили в заслугу отсутствие в городе насилия, которое нанесло непоправимый урон столь многим другим американским городам. Горожане не расхаживают с винтовками наперевес, а посещаемость церквей здесь все еще значительно выше средней по стране.
Отношение к насилию в городе противоречивое.
Имеется несколько памятников, в основном — генералам, отличившимся во времена Гражданской войны. На берегу озера располагается кубическое здание Центра искусств, одновременно являющееся Мемориалом жертвам войны. От остальной территории города его отделяет шестиполосная скоростная автострада. Залы Центра искусств увешаны посредственными живописными полотнами, с которыми учителя (по большей части — местные выпускники) знакомят школьников во время экскурсий. Наши учителя — всем довольные порядочные люди. Статистические данные о злоупотреблении алкоголем и употреблении наркотиков как среди учащихся, так и среди учителей весьма обнадеживают.
Задерживаться в Мемориале жертвам войны нет никакой необходимости.
Продолжая движение прямо на север, можно выйти к ухоженным и величественным домовладениям состоятельных горожан. Именно в этой части города, известной как Восточная Сторона, пивовары и кожевники — обладатели крупных капиталов — возвели свои особняки. У их домов — северный, германский и даже балтийский вид, что полностью соответствует местному климату. Выстроенные из серого камня или красного кирпича, размерами с фабрику или тюрьму, эти роскошные здания, кажется, скрывают ту склонность к игре воображения, которая на самом деле является важнейшим наследием аборигенов. Но может быть и так, что образ жизни — скрытой от посторонних глаз и тайной — этих прирожденных торгашей сам по себе весьма причудлив: множество слуг (горничные и водители, повара и прачки), частные зоопарки, тщательно продуманные династические браки и автопарки, комнаты с шелковыми обоями, обеды из двадцати блюд, подземные винные погреба и бомбоубежища… Разумеется, никто точно не знает, правда ли все это или плод воображения. Ведь светское общество живет замкнуто, и простые смертные узнают о событиях в его жизни главным образом из газет, публикующих фотографии с приемов, где все блестит роскошью и шампанское льется рекой. А, например, частные зоопарки закрылись давным-давно. Обычные горожане могут свободно разгуливать по проспектам, вдоль великолепных зданий и заглядывать через ворота на современные гаражи и ухоженные лужайки. Жизнь течет размеренно и буднично: человек в униформе наводит лоск на автомобиль; четверо высоких молодых людей в белом играют в теннис на частном корте…
Все жертвы «виадучного убийцы» — взрослые женщины.
Если продолжить движение на север, можно будет увидеть, что, по мере того как дома уменьшаются в размерах, расстояние между ними увеличивается. За этими домами — уже без ворот и гаражей — мелькает ровное серовато-голубое полотно озера. Воздух бесплатен. Это и есть свобода — дышать свежим воздухом с озера. Свободные люди могут придумать любой образ, представить себя повелителями целого мира, который шествует легкой походкой… Стол накрыт льняной скатертью и сервирован фарфором, хрусталем и серебром. Во время обеда слуги снуют от одного гостя к другому с подносами, полными яств. Идет неспешный разговор свободных и образованных людей, без предрассудков и навязанных убеждений, об идеях консервативного толка. Все осуждают и не признают насилие.
Далее на север лежат пригороды; они неинтересны.
Если от Мемориала жертвам войны двинуться на юг, скоро можно будет пересечь виадук. Внизу — долина; лучше всего она просматривается зимой. Весь город приветствует зиму, ибо все общественные здания — настоящие крепости из серого камня. В те дни, когда температура падает ниже нуля и старый серый снег, нанесенный прежними бурями, кружится на проспектах, они будто сливаются со свинцовым небом и становятся призрачно-угрюмыми. Именно такими они и были задуманы. Долина называется… Долиной.
Красные языки пламени пляшут на вершинах колонн, и дым валит из фабричных труб. Деревья кажутся черными. Зимой фабричный дым становится плотным, как темно-серый ледник, и висит в сумрачном воздухе вопреки законам тяготения наподобие крыльев — светлых, воздушно-серых на кончиках и незаметно переходящих в черную смоль там, где эти огромные замороженные ледники и дирижабли присоединялись бы к телу в плечах. Тела грандиозных птиц, украшенных зловещими крыльями, можно лишь представить…
В былые времена, когда еще существовали частные зоопарки, в Долине разводили волков. Тогда они пользовались большим спросом. Теперь волчьи ранчо полностью вытеснили фабрики, сурового вида таверны, принадлежащие вышедшим на пенсию мастерам цехов, ветки местной железной дороги и узкие улочки, вдоль которых тянутся шаткие каркасные дома и обувные мастерские. Большинство старых волкозаводчиков были поляками. И хотя их лачуги, поросшие травой дворы и огороженные колючей проволокой вольеры для тренировок исчезли, остается, по крайней мере, одно воспоминание об их существовании — уличные знаки в Долине на польском языке. Туристам советуют обходить Долину и довольствоваться видовыми фотографиями с виадука. Наиболее отважных приезжих — тех, кто ищет острых ощущений, — сопровождают в таверны бывших мастеров, прежде всего — в старейшие, такие как «Ржавый гвоздь» и «Коловорот», где деревянные полы так размягчились от бесконечного мытья и отскребывания, что доски стали напоминать шкуры длинных тощих гладкошерстных животных. Смельчаков просят одеваться неброско и не брать с собой значительные суммы наличными. Владение разговорным польским языком будет весьма уместно.
Еще немного на юг, и глазам путешественника явится польский округ, где также обитают небольшие группы эстонцев и литовцев. Существует мнение, что этот квартал — один из центральных — увы, приходит в упадок. И все же преобладает традиционное отношение к нему как к сердцу города; уже более сотни лет. Здесь гости могут свободно прогуливаться между рынками и уличными ярмарками, созерцая хорошо одетых детей, гоняющих обручи; почтенных старцев в высоких меховых шапках и с длинными бородами; женщин, которые собираются вокруг многочисленных общественных водяных насосов. Сосиски и фаршированную капусту, которые продаются в продуктовых ларьках, можно есть без последствий, а местное пиво известно своей непревзойденной чистотой и вкусом. Насилие в этом районе имеет исключительно бытовой характер, поэтому туристы могут спокойно вступать в политические дискуссии, отдающие тоской по прошлому.
В конце января — начале февраля «южная сторона» демонстрирует себя во всей красе: молодежь одета в многослойные тяжелые шерстяные одежды с узорами из оленей или снежинок; женщины среднего возраста соперничают в толщине, мрачности и неуклюжести верхней одежды и в суровости традиционного головного платка, известного как «бабушкин». В конце зимы опрятность и склонность к порядку, характерные для этих ярких людей, можно наблюдать во всей красе. Бородатый отец семейства расчищает метлой и лопатой не только свой безукоризненный участок тротуара (дома расположены так близко друг к другу, что до самого последнего времени телефонную связь здесь рассматривали как нечто лишнее), но и крошечный газон перед домом со статуей Девы Марии, рождественскими яслями и декоративными безделушками (эльфами, троллями, письмоносцами и т. д.). Иногда местные жители приглашают гостя осмотреть свой дом, чтобы продемонстрировать безупречное состояние кухни с совершенно черной дровяной печью и начищенными до блеска декоративными изразцами, могут даже предложить стопочку персиковой или сливовой наливки собственного изготовления.
Алкоголь связан с теплом и уютом, здесь он — повсюду. Редкая семья не посвящает часть летнего времени обеспечению «крепкого зимнего изобилия».
Для этих людей насилие — внутреннее дело, с которым нужно разбираться в своих мыслях или применять к собственному телу и душе либо к ближайшим родственникам. Жители аккуратных, дочиста выскобленных домиков со статуями Девы Марии и изразцами, как в кафедральном соборе, потомки охочих до выпивки волкозаводчиков иных времен, давно прекратили калечить своих детей во имя приобщения к ценностям предков, но искоренить членовредительство оказалось гораздо сложнее. Мало кто теперь себя ослепляет, но многие дедушки скрывают трехпалые руки в расшитых рукавицах. Пальцы ног — еще одна мишень для самоистязания, а распространенность магазинчиков, торгующих деревянными ногами ручной работы (известных как «колышки» или «пупсики»), в которых царит бурное веселье и всегда полно стариков, без устали чешущих языками, говорит и о другой. Никто еще не высказывал предположения, что «виадучный убийца» — житель Южной Стороны.
Южане живут в проникновенной взаимосвязи с насилием, и его воздействие неизменно носит скорее внутренний, нежели внешний характер. Раз или два в десятилетие одному из членов семейства приходит в голову — из каких-то глубинных культурных потребностей, человеку со стороны это ни за что не постичь, — что вся семья должна умереть. Точнее выражаясь,
Дальше на юг лежат пригороды и обнищавшие селения, посещать которые не обязательно.
К западу от Мемориала жертвам войны находится деловая часть города, до прихода в упадок — средоточие административного управления и деловой жизни. Тут по-прежнему можно видеть монументальные следы некогда царившего изобилия. На широком проспекте, идущем строго на запад от скоростной автострады, возвышаются Федеральное здание, Почтовое управление и величественное здание Городского совета. Каждое занимает целый квартал, и все выстроены из гранитных блоков, добытых на севере штата. К массивным дверям этих сооружений ведут мраморные лестницы, во многих окнах видны хрустальные люстры. Благодаря гранитной облицовке и колоннадам фасады зданий имеют классический и суровый вид. (Внутри все давно поделено и разгорожено на клетушки, освещенные голыми лампами или мигающими флуоресцентными трубками; в каждом кабинете — потертая конторка для просителей и отпечатанная табличка с надписью: «Налоги и акцизы», «Регистрационные свидетельства на собак», «Паспорта», «Регистрация нотариусов» и тому подобные. Большие залы с люстрами, окна которых выходят на проспект, предназначены для городских приемов и банкетов и используются редко.)
В следующей группе зданий — Архивное бюро, Управление полиции и Уголовный суд. Здесь тоже широкие мраморные ступени, ведущие к тяжелым бронзовым дверям; ряды колонн и сверкающие окна, в которых пасмурными зимними днями отражается пустое серое небо. Местные умельцы, многие из которых — потомки первых городских поселенцев-французов, выковали и установили на фасаде здания Уголовного суда декоративные железные решетки.
Позади основательных, почти без окон, кирпичных фасадов зданий газовой и электрической компаний виден арочный металлический разводной мост через реку. Вниз по течению реки просматриваются ее илистые берега и огни террасы бара «Зеленая подружка», который сейчас стал популярным местом сборища городских чиновников. (В нескольких футах к востоку — место, где разъяренный безумец совершил неудачное покушение на жизнь президента Дуайта Д. Эйзенхауэра.) Дальше высятся цементные стены нескольких пивоварен. Мост не разводился с 1956 года, когда под ним прошла яхта некой корпорации.
За разводным мостом расположен старый торговый центр города с его книжными магазинами для взрослых, порнотеатрами, кофейнями и рядом старых универмагов. Сейчас там склады-магазины, торгующие кровельной черепицей, глушителями и прочими автозапчастями, сантехническим оборудованием и уцененной одеждой. Большая часть их витрин зашита досками или заделана кирпичом со времен беспорядков 1968 года. Несколько городских программ оживления этого района потерпели неудачу, хотя большую часть сделанного в середине оптимистичных семидесятых — булыжные мостовые и газовые уличные фонари — все еще можно видеть. Ценители пикантностей, конечно, захотят здесь остановиться. Однако следует избегать шаек оборванной ребятни, которые частенько посещают этот район в сумерках. В принципе они безвредны, но их попрошайничество может быть весьма назойливым.
Многие из этих детей обитают в жилищах, которые они соорудили сами на свободных участках между книжными магазинами для взрослых и закусочными быстрого обслуживания в старом торговом районе. Эти «дома на деревьях», по большей части — в несколько этажей, возведенные на горах автопокрышек с помощью пожарных лестниц, вынесенных из бывших универмагов, представляют определенный архитектурный интерес. Туристам лучше воздерживаться от проникновения в эти «детские города» и ни в коем случае не предлагать их жителям иных денег, кроме мелочи, которую они просят; и уж тем более не выставлять напоказ камеры, драгоценности или дорогие наручные часы. Подлинно бесстрашный гость в поисках сильных впечатлений может нанять одного из ребят в качестве проводника по местам развлечений на свой выбор. Обычное вознаграждение за подобную услугу — два доллара.
Не рекомендуется приобретать товары, предлагаемые детьми. Проникнувшись тем же самосознанием, которое ощущается в величественных зданиях на другом берегу реки, они иногда продают фотографии крупнейших и наиболее экстравагантных местных сооружений. Возможно, безыскусная архитектура «домов на деревьях» — наиболее аутентичное художественное выражение города, и эти открытки, пусть большинство из них — любительского качества, дают интересное и, возможно, даже ценное представление о современном народном искусстве.
Трудолюбивые дети торгового района превратили насилие над своим телом в настоящий ритуал, нанося татуировки и осуществляя «спонтанные» набеги на «дома на деревьях» противостоящих группировок, во время которых часто наносятся поверхностные ранения. Трудно предположить, что «виадучный убийца» — из их числа.
Еще дальше на запад находятся остатки городских музея и библиотеки, разоренных во время гражданских беспорядков, а за этими живописными, все еще дымящимися каркасами домов лежит гетто. Входить в гетто пешком не рекомендуется. Турист, арендовавший автомобиль, может проехать по нему, ничем не рискуя, заплатив пошлину у заставы. Жители гетто — на полном самообеспечении, и внимательный гость, посещая этот район, увидит множество палаток, в которых размещены больницы, оптовые склады продовольствия и медикаментов и тому подобное. Считается, что в гетто много прекрасных поэтов, художников и музыкантов, а также историков, известных как «запоминальщики». Это живые энциклопедии и хранители архива района. Они запоминают произведения местных поэтов, художников и других творцов. Здесь нет ни печатных станков, ни магазинов художественных принадлежностей, и эти изобретательные и полагающиеся на собственные силы люди придумали такой метод сохранения своей культуры. Никто не верит, что люди, способные изобрести жанр «устного рисования», могли породить «виадучного убийцу». Как бы там ни было, жители гетто не имеют доступа в другие районы города.
Отношение гетто к насилию неизвестно.
Чем западнее, тем больше годовое количество осадков в виде снега: ежемесячно в течение семи месяцев в году на сконцентрированные здесь торговые центры и бумажные фабрики выпадает в среднем две целых три десятых фунта снега. Летом здесь обычное явление — пыльные бури, а в воде содержатся определенные инфекционные вирусы, к которым местные жители стали невосприимчивы.
Еще дальше к западу расположен спортивный комплекс.
Туристу, который отважился забраться так далеко, настойчиво рекомендуется повернуть назад и вернуться к Мемориалу жертвам войны. Свой автомобиль можно оставить на просторной и четко обозначенной столбиками стоянке с восточной стороны Мемориала. С его широких пустых террас на юго-востоке хорошо виден огромный недостроенный мост, покрывающий половину расстояния до деревушек Вайатт и Арнольдвилль. Строительство этого выдающегося объекта, впоследствии скопированного многими городами в западных штатах, в Австралии и Финляндии, было прекращено сразу после беспорядков 1968 года, когда стала очевидной его бесполезность. А с тех пор как заметили, что многие семейства предпочитают поедать свои ланчи на террасах Мемориала со стороны озера, глазея на грандиозную, повисшую в воздухе арку, мост официально стал символом города. Его изображение украшает многие городские флаги и медали.
«Сломанный пролет», как его называют, который застыл в воздухе над Долиной подобно огромному крылу, не имеет никакого иного назначения, кроме символического. Сам по себе и совершенно случайно этот «не-пролет» увековечивает память о насилии и не только напоминает о рабочих, погибших во время его строительства («не-строительства»). Он не завершен и лишен всякой отделки, поскольку работы были прекращены внезапно. С усеченного, незакрепленного конца свисают куски ржавеющей железной решетки, толстые стальные тросы с глыбами цемента и фрагменты старой обшивки. В те времена, когда доступ к этому «не-мосту» еще не был перекрыт забором под электрическим напряжением, два-три горожанина ежегодно совершали самоубийства, бросаясь вниз с конца пролета. Поэтому, упоминая об этой достопримечательности, следует прибегать к определенному лексическому насилию. Жители гетто называют недостроенный мост «бледняшка», дети из «домов на деревьях» — Урсулой (по имени одного из них, убитого во время беспорядков). Обитатели Южной Стороны говорят о нем как о призраке, чиновники именуют тварью, а жители Восточной Стороны — просто «той штукой». «Сломанный пролет» символизирует насилие всех незавершенных вещей, всего прерванного или брошенного, недоделанного. Насилие часто включает в себя
Насилие, как все его чувствуют, но не говорят об этом вслух, является материальным воплощением восприимчивости. Город верит в это. Незавершенность, отсутствие реального объекта, которое оставляет тебя в царстве чистой идеи, требует освободиться от самого себя. Мы прежде всего американский город и глубже всего верим в то, что мы…
Все жертвы «виадучного убийцы», от возмущения действиями которого перехватывает дух и который заставляет полицию обшаривать убогие жилища вдоль берега реки, — взрослые женщины. Этих женщин среднего возраста извлекли из их жизней, и теперь они — как статуи рядом с пьедесталом. По утрам на виадуке больше пешеходов. Главным образом мужчины. Они приходят сюда со своими завтраками в бумажных пакетах; медленно прохаживаются вдоль цементного тротуара, не глядя друг на друга и едва ли понимая, что они вообще здесь делают; глядят вниз через край виадука, отворачиваются, мешкают и в конце концов опираются на перила, как рыбаки, до последнего оттягивая момент ухода на работу.
Гость, который приложил усилия и зашел в городе так далеко, может повернуться спиной к «Сломанному пролету» — средоточию гражданской гордости — и посмотреть в юго-западном направлении через шесть полос скоростной автострады, возможно — на цыпочках (дети могут влезть на одну из удобных подпорных стенок). Отсюда виден сбоку унылый виадук, головы и плечи застывших в ожидании мужчин, которые выделяются в сером воздухе подобно ярким мазкам кистью. Их страстное желание, предвкушение видно даже с такого расстояния.
ЭЛИЗАБЕТ МАССИ
Стивен
(Пер. В. Лушникова)
Майкл и Стивен делили комнату в реабилитационном центре. Майкл — молодой человек с яркими, безумно блуждающими глазами и весьма своеобразным чувством юмора, неистощимым и горьким. Он был студентом центра уже больше года и, учитывая его инвалидность, скорее всего, пробудет еще долго. Это относится и к остальным студентам, размещенным на первом этаже западного крыла. Все — тяжелые случаи; живут в центре, изучают общественное питание, автомобильную механику, использование и обслуживание компьютеров, искусство и бухгалтерский учет, но маловероятно, что кто-нибудь из них получит работу, когда выйдет отсюда, поскольку обычно компании, нанимающие инвалидов, выбирают студентов, живущих в восточном крыле и на втором этаже. Центр располагает потрясающими приспособлениями, которые позволяют таким людям, как Майкл, управлять станками, и нажимать на клавиши компьютера и пробовать себя в письме акриловыми красками. Обычная фабрика или учреждение, как правило, не имеет суперсовременной техники, которая приспосабливается к человеку. А Майкл сам был небольшим чудом робототехники.
Анна приехала в центр поздно, почти в десять тридцать, хотя встреча с ней была назначена ровно на десять. Такси высадило ее у дорожки, ведущей к центральному входу, и уехало, обдав каблуки брызгами мелкого гравия. Пальцы ее ног в туфлях непрестанно шевелились в каком-то нескладном ритме, отчего ни им не становилось теплее, ни ей — спокойнее. Холодный ноябрьский ветер швырнул на дорожку прямо перед ней клочок бумаги. За ним последовал крошащийся скелетик опавшего дубового листа. Широкую юбку Анны подхватило ветром и туго захлестнуло вокруг ног. Порывы ветра словно пытались утащить назад, подальше отсюда. Во рту она ощущала волосы и кисловатое чувство страха. Когда Анна провела пальцами по лицу, волосы исчезли, но чувство страха осталось.
Центр был огромным и стерильным, эдакое современное архитектурное творение из серого камня. Самое большое здание обозначалось табличкой слева от дорожки: «Управление и приемная комиссия». Почти весь фасад этого здания состоял из зеркального стекла с каменными кромками. За стеклом ничего не было видно из-за ослепительного сияния утреннего солнца, но на ветру стекло, казалось, пузырится и покрывается рябью.
Словно река.
Словно вода.
«Господи!»
Плечи Анны поникли под тяжестью пальто, и она огляделась по сторонам в поисках места, где можно присесть и успокоиться. Да, она опоздала, но пошли они куда подальше, если станут жаловаться на добровольную помощницу. Прямо у дорожки на лужайке стояло несколько скамеек, но ей не хотелось сидеть у всех на виду. Поэтому она направилась по дорожке, ведущей направо, пока та не завернула за главное здание вдоль того, что она приняла за длинный спальный корпус из серого камня. Дорожка заканчивалась мощеной автостоянкой, предназначенной для посетителей и поставщиков. Она пересекла стоянку, обходя автомобили — грузовики с продовольствием и большие фургоны, оборудованные для перевозки кресел на колесах, направляясь к небольшой рощице на другой стороне. Одинокий мужчина, толкавший пустую койку на колесах, пересек Анне дорогу и кивнул ей. Слегка улыбнувшись, она отвернулась.
Деревья на той стороне парковки окружали пруд. Под самым крупным дубом теснились столики для пикников; аккуратно составленные бетонные скамейки обрамляли пруд в центре. Сам пруд был невелик, не более двух акров, но очень темный и явно глубокий. Высохший рогоз у самой воды шуршал и потрескивал. С берега в воду вдавался короткий причал; к его концу была привязана потрепанная гребная лодка. Порывистый ветер лихорадочно менял узоры из палых листьев на черной поверхности.
Сев на скамейку, Анна сплела пальцы вокруг колен. В парке, кроме нее, не было ни души. Она поглядела на жухлую траву под ногами, затем на свои руки на коленях и на пруд. Вид приплясывающей лодки и тусклое мерцание зыби заставили ее желудок сжаться. Что за отвратная штука этот пруд! Холодная, притягательная и смертоносная, готовая засосать и утянуть в свои сумрачные глубины. Она облизывает и душит своими мерзкими объятиями.
Филлипу бы понравился этот пруд.
Филлип бы подумал: самое то.
Поделиться книгой: