Сен-Жермен

На выходе под аркой им повстречалась группа солдат. Все они были в синих, с желтыми отворотами, короткополых, ношенных мундирах, в потертых штанах-венгерках и высоких запылившихся сапогах. При саблях… Кое-кто с плетками в руках. У сержанта на плече кавалерийский карабин. Массена ещё раз глянул в ту сторону, и сердце у него замерло — накаркал колдун! Где же они с ним встречались, с сержантом этим? Точно в Каркасоне…

Тот, по-видимому, тоже узнал Массена. Вздыбил брови, шагнул было к нарядной парочке, однако роскошный сюртук Андре, особенно наряд дамы в богатой накидке — сразу видно, что не из простых — остановили его.

Массена сделал независимый, равнодушный вид. Они не спеша прошествовали вверх по мощеной улице по направлению к почтовой станции. Краем глаза, как только умеют бывалые солдаты, Массена следил за сержантом. Тот решил, что обознался. Лицо у него разгладилось, он что звучно гаркнул патрулю по-немецки. Те зашагали к мосту через Эр.

Массена перевел дух. Не хватало еще, если бы они опознали Жанну. Черт с ними, внезапно обозлился Массена, пусть только сунуться!

Когда пешие драгуны скрылись за стеной церкви, они прибавили шаг. Жанна сразу догадалась, что Андре не зря затаился при виде наемников. Ей тоже было не по себе. Она слышала, как эти мужланы зацокали языками, о чем-то затараторили между собой на своем лающем языке, спиной почувствовала их взгляды. Такой день испортить!..

Массена настойчиво тащил её по направлению в постоялому двору.

— Поспеши, Жанна, — время от времени он шепотом подгонял невесту.

— Что случилось, Андре? — запыхавшись спросила молодая женщина.

— Сержант, кажется, узнал меня.

— Ну и что, тебя же не ищут.

— А если он узнал тебя?

Жанна невольно прибавила ходу. Так, второпях они вошли на двор почты. Увидев, что лошади уже запряжены, Жак сидит на козлах, Массена перевел дух. Только бы миновать Варенн, там уже не догнать. Вот тут он и осадил себя, постарался отвлечься. Глянул на небо, прикинул не будет ли дождя?

Погода в тот год стояла жаркая. За все время, что они провели в пути лишь изредка вдали были заметны шествующие над горами на востоке грозовые тучи. Сегодня тоже было ясно, на улице сухо, ветерка нет. Может, натянет к вечеру или к ночи. Тогда грянет гроза? Все может быть…

Наконец через эти досужие, второстепенные размышления явилось ощущение, какого он ждал. Подобный прием — отвлечься и положиться на внутренне чутье — не раз выручал его в трудные минуты. Ясность, возникшая в сознание, была неожиданно тревожна. Такая мыслишка пробилась: что-то слишком много случайностей подстерегало его на пути к границе. Первая нелепость — конный полицейский, с которым он встречался в Париже и который выложил ему все, что знал насчет поимки беглецов. Знакомый из конной полиции даже предложил Массена присоединиться к ним — он, мол, походатайствует перед лейтенантом. Если бы Андре не взял деньги и не дал слово, если бы не приметил мадемуазель Роган ещё там, в Париже, он бы согласился. В этом не было ничего зазорного словить графа и некую шлюху, как назвал Жанну дружок-полицейский.

Тревога в душе ширилась. Следующая нелепость — этот сержант, невесть каким образом оказавшийся в Шампани, хотя служить ему следовало в Каркасоне, за сотни лье отсюда. Вот что прорезалось четко и безжалостно этими двумя встречами дорога не ограничится. Раз на раз должно высечь искру, способную раздуть большой пожар.

— Что у нас с оружием? — не отвечая на вопросы графа и Жака, как прошло обручение, сразу спросил Массена.

Кучер сразу полез на козлы, а Сен-Жермен пристально глянул на Андре и, ни слова не говоря, указал на открытую дверь кареты. Уже тронувшись в путь, он обратился к Массена.

— Расскажи подробнее, что тебя так встревожило?

Массена поведал ему о встрече с сержантом, о том, что слишком длинной оказалась ниточка случайных встреч, и добром — раз на раз — это не кончится. Надо быть готовыми ко всему. Граф Сен-Жермен задумчиво, в такт покачиванию кареты, покивал, потом предложил Жанне пересесть на узкое переднее сидение, а сам устроился на её месте. Отодвинул боковую панель и извлек оттуда шпагу и невиданный в тех краях клинок, изогнутый вперед. Кроме того, в тайнике обнаружилось два длинноствольных, восточной работы мушкета и пара кавалерийских кремневых пистолетов. Массена внимательно осмотрел ружья, проверил на сухость порох в мешочке, затем заинтересовался удивительным мечом, кивнул, когда Сен-Жермен назвал его ятаганом и потыкал пальцем в сторону Шамсоллы, затем тут же на ходу принялся заряжать ружья и пистолеты.

Жанна с ужасом смотрела на мужчин.

Так они проехали около часа. Напряжение понемногу начало спадать.

Впереди смутным абрисом обозначились стены Лонгви. Это была приграничная крепость, вместе с Седаном, Мецем и Верденом охранявшая северо-восточный угол Франции от австрийских Габсбургов, владевших в ту пору южными Нидерландами. От северных ворот Лонгви до границы было чуть больше двух лиг — около часа езды на свежих лошадях. Но где их взять, свежих лошадей? Сменить на почтовой станции? А вдруг там их уже ждут?

— Но почему? — удивилась Жанна. — Мало что кому померещилось! Мало ли какие знакомые могли встретиться на почтовом тракте!.. Почему вы непременно решили, что мы узнаны и за нами послана погоня?

— Не знаю, — честно признался Массена, — но не разобравшись совать голову в петлю не желаю. И тебе не позволю. У нас, ваша светлость, две возможности: либо добраться до почтовой станции и там сменить лошадей, либо ехать напрямую. В первом случае мы теряем время, во втором — не сможем уйти от погони.

Граф их не слышал. Он сидел неподвижно, закрыв глаза, дышал ровно и едва слышно в наступившей в карете тишине. А тишина стояла глубокая, карета встала. Жак наверху замер, Массена и Жанна боялись шевельнуться. Неожиданно граф встрепенулся и спросил у бывшего сержанта.

— Сколько времени потребуется конным полицейским достичь границы? Если на хорошей, размашистой рыси…

— Из Варенна? — спросил Андре.

— Да.

— Если лошади свежие, сильные, около двух часов.

— Лошади свежие, сильные. Поступим так, Андре. Жак на вашей кобыле пусть отправляется в Лонгви и постарается добыть на почте свежих лошадей. Если почувствует что-то неладно, вернется и сообщит нам. В случае, если смена не приведет к большой задержке времени, мы заедем на станцию. Если нас там ждут, будем искать обходной путь.

— Послушайте, — предложил Жак, — может, сменим отну лошадку на отдохнуфшую и поскачем тальше. Через некоторое время опять сменим. На это не уйтет много минут.

— Но в этом случае, — предупредил Массена, — мы сразу привлечем внимание патрулей, выставленных в Лонгви. Я бы, например, сразу смекнул, что господа куда-то очень спешат.

Граф кивнул.

— Это верно. Давай-ка, дружок, отправляйся на почту, там закажешь лошадей. Потом вернешься и расскажешь, что творится в городе.

— Как знаете, ваша светлость, — пробурчал кучер и направился на задки, где была привязана кобыла, на которой скакал Массена.

— Эй, приятель, захвати с собой пистолет, — предложил ему Массена. Только спрячь подальше и смотри, чтобы пуля не выкатилась.

— Как-нибуть управлюсь.

В городе было спокойно. Возле почтовой станции в трактире гуляло с пяток драгун, все они уже были в хорошем подпитии. На станции нашлись свободные лошади, которых Шамсолла тут же записал за господином кавалером. Заплатил прогонные, порасспросил насчет австрияков на границе — злые, наверное, как черти?

Почтмейстер пожал плечами — чего им злиться. Скорей всего напились уже и дрыхнут в тени. Вон какая жара сегодня… Когда только засуха кончится!

На обратном пути Шамсолла не смог совладать с собой. Так и потянуло встать на колени, тем более что пришел час послеполуденного намаза. Который день не молился!.. Он съехал с тракта в буковую рощу, нашел родник, совершил малое омовение и, прижав руки к груди, провозгласил: «Аллах акбар». Затем, дождавшись, когда душу наполнит уже забытое, радующее волнение, дрожащим голосом — услышит ли Всевышний, простит ли? — приступил к суре Фатхи:

Хвала Аллаху, владыке всех миров,

Милостивому, милосердному;

Властителю судного дня.

Тебе одному поклоняюсь

И к Тебе одному взываю о помощи.

Наставь на путь праведный,

Путь тех, кого одарил Ты своими благами,

Тех, кто не навлек на себя Твоей немилости

И тех, кто не впал в заблуждения:

Аминь!

Затем, уже на коленях, почувствовав неизъяснимое облегчение, добавил суру ан-Наср «Бог в помощь»…

Если пришла помощь Аллаха и победа,

И ты увидел, как люди вступают в веру Аллаха толпами

То воздай хвалу Господу твоему

Проси у него прощения!

Воистину он прощающий и принимающий покаяние…

Он умылся слезами, шатаясь добрался до лошади и с трудом влез в седло. Умиротворенный, отправился дальше, однако грусть-тоска лежала на сердце. Кобыла резвым шагом уносила его прочь от рощи. Вспомнились родители, его учитель-меламед. Тот грозил пальцем — что ж ты, Ицхак, забыл веру предков? Пренебрег наставлениями…

В то же мгновение Шамсолла, отрицательно покрутив головой, принялся исступленно повторять: «Шма Исраэль, Ад-най Элокейну, Ад-най Эхад… Шма Исраэль, Ад-най Элокейну, Ад-най Эхад…».

Для верности Шамсолла добавил «Патер ностер…». На душе стало совсем хорошо. Он пошлепал кобылу по шее, та сразу пошла вскачь, закрутила хвостом. Когда это было? С ним ли это было? Неужели это он гонял на мышастом жеребце по приказам хозяина-купца в далекой Эривани?

Впереди показалась карета, возле нее, за обочиной, на травке сидела Жанна. Возле неё стоя Андре, поглядывал взад и вперед. Его светлости не было видно. Наверное, устроился в салоне, посапывает, изучает местность. В такие минуты его нельзя будить. Ругается, жалуется на головную боль. Ага, вот и он. Действительно отсиживался в карете. Рукой замахал. Что случилось?

Когда слуга подскакал к графу, тот коротко выговорил.

— Не знаю, что и как, только сдается мне, что нам надо поторопиться. Что на станции?

— Есть лошати. Уже ждут-дожитаются. Только перезапрячь…

— Тогда поспешим, — распорядился граф.

Уже в салоне Сен-Жермен признался Андре.

— Не могу понять, что всколыхнуло, но вот жмет на сердце — и все тут. Даже дыханье стиснуло…

Группа из нескольких конных полицейских, прихватив с собой сержанта для опознания, во весь опор мчалась по направлению Лонгви. Коней не жалели, смену они всегда найдут. Если не отыщут, то отберут, в любом случае этих подозрительных путешественников следовало немедленно догнать.

Лейтенант полиции, отвечающий за северный участок границы, добрался до Варенна заполдень. Для начала распек драгун за халатное несение службы, наорал на сержанта — почему, мол, посты не выставлены, а они ходят кучей? Почему не задерживают подозрительных лиц?!

Сержант растерянно доложил, что не было никаких подозрительных лиц. За весь день несколько карет. Разве что знакомого встретил — так тот даже подойти не соизволил. Видно, большая теперь птица. Разбогател, приоделся и дама у него из благородных. Кто бы мог подумать, что Массена так повезет.

Один из полицейских подъехал к сержанту поближе и спросил.

— Кому-кому? Массена?..

— Ну да, — откликнулся сержант. — Мы с ним в Каркасоне — это который в Лангедоке — служили в одном полку. А теперь такой гордый ходит, видно, набил карман жениными деньгами.

— Чет побери! — изумился полицейский. — Я же только вчера встретил его в Шалоне. Я бы не сказал, что он уж слишком заважничал. Да и два дня назад он был холостым и нищим, как церковная крыса.

— Хорош нищий! — скривил губы сержант. — Чистый монсеньер… А уж дама при нем вылитая баронесса.

— Какая дама? — встрепенулся лейтенант, до той поры в пол-уха прислушивающийся к разговору.

— Ничего, приятная на вид. Высокая… Похожа на ту, что нам предписывали задержать…

Наступило секундное замешательство, потом лейтенант встрепенувшись приказал сержанту срочно бежать на почтовую станцию седлаться. Патруль развернул коней и поскакал вверх по улице.

Делом нескольких минут было выяснить у почтмейстера, что в первой половине дня здесь побывал некий кавалер де Пейрак. Описание его никак не подходило к приметам графа Сен-Жермена, но вот дама, что была с ним, полностью соответствовала описанию. В свите барона был кучер и лакей. Вот разве что лакей… Почтмейстер задумался, потом внимательно изучив изображение графа, кивнул.

— Утверждать не буду, но сдается мне, это тот самый человек.

Лейтенант потребовал запасных коней, приказал сержанту немедленно следовать вместе с ними в Лонгви для опознания, а его отряду наглухо перекрыть дорогу.

В пограничной крепости они получили подтверждение, что кавалер де Пейрак с час назад проследовал в сторону границы. На вопрос, кто с ним был, почтмейстер пожал плечами и ответил, что видел только кучера и барона. Кто там ещё прятался в карете, сказать не может.

Теперь патруль погнал во весь опор.

Карету они догнали у самого шлагбаума. Бревно уже опускалось вниз, а карета с беглецами спешно катила к следующему полосатому барьеру, возле которого толпились солдаты в красных мундирах с черными кокардами на треуголках. Шамсолла принялся отчаянно нахлестывал лошадей.

— Стой! Стой!.. — закричал лейтенант и выстрелил в воздух.

Кучер вскочил, ещё энергичнее заработал хлыстом. Полицейские спешились у шлагбаума и, кто положив ружья на полосатое бревно, кто с колена, дали залп. Кони неожиданно резко свернули к левой обочине. Шамсолла не смог их удержать и сам кубарем полетел с козел. Карета накренилась и с треском опрокинулась. Полицейские было бросились в ту сторону, но австрийские солдаты по команде офицера уже выскочили вперед, к пограничной линии. Передние опустились на одно колено, взяли ружья на изготовку, задние, стоявшие в полный рост, тоже припали к прицелам. Так и замерли.

Лейтенант выругался, однако пересечь границу не решился. Для начала потребовал выдать ему беглецов, на что австрияк ответил, что пока документы путешественников не будут проверены, ни о какой выдаче и речи не может быть. Кроме того, для этого необходим специальный приказ, а пока господину лейтенанту во избежание международного конфликта следует вернуться на свою территорию. Лейтенант помянул всех чертей, их хозяина и направился назад.

Между тем из опрокинувшейся кареты первым выбрался Массена, помог вылезти Жанне — та громко охала и держалась за голову. Затем Андре подхватил Сен-Жермена. Графу, по-видимому, досталось больше других. Он громко постанывал. Оттолкнув Массена, первым делом бросился к Жаку. Тот упал на живот с подвернутой под себя левой рукой, правая была откинута в сторону. Его затылок был напрочь размозжен пулей. Все трое встали возле бездыханного кучера. Наконец Андре перевернул его на спину, подложил под затылок платок. Ткань неторопливо начал пропитываться кровью. Пятно ширилось, превратилось в подобие нимба… Граф, все также постанывая, встал рядом с телом на колени, закрыл Шамсолле глаза, сложил ему руки на груди и неожиданно громко и пронзительно выкрикнул «Хик!», следом через секундную паузу «Пхет…».

Потом зарыдал.

Часть III

Королевство тайн

Для того, чтобы обладать истинным знанием, следует учиться у пирамид.

граф Сен-Жермен

Глава 1

Почту слуга графа Сен-Жермена Карл привез из Бальцерса утром — тогда же он встретился с посланцем великого мастера общества «Канноников святого Храма Иерусалимского», который наконец решился переслать с доверенным человеком некую, имеющую широкое хождение среди нынешних масонов и примкнувших к ним последователей тамплиеров легенду, якобы объясняющую древность их общества и его незримое существование в веках. Отношение к этому ценнейшему документу в разных ложах разное, но все уставы сходятся на том, что теперь, по крайней мере, стал ясен духовный источник тяги всех людей к свободе, к знаниям, к свету, возвещать о которых были призваны братья.

Познакомившись с сопроводительной запиской, приложенной к запечатанному четырьмя герцогскими печатями, с пламенеющей звездой на лицевой стороне пакету, Сен-Жермен усмехнулся и оставил чтение этого наконец-то истребованного свидетельства на потом. На вечер… Он испытывал откровенное недоверие к этому документу, который, по мнению большинства братьев, объясняет все и вся и вносит необходимую «историческую» струю в миф о великом строителе иерусалиского храма по имени Хирам или Адонирам.

Сен-Жермен такого не знал. Представьте, дорогие братья, ни разу не свиделся с древним зодчим на путях-перепутьях былого. Кого только не довелось повидать — рабов, пораженных паршой, святых, потрясателя вселенной, хромого Тимура — но о Хираме даже не слыхивал. Говорят, что в Библии упоминается это имя. Он не нашел. Бог с ним, с Хирамом!.. Он готов смириться и возвеличить его, лишь бы этот, якобы извлеченный из глубины веков манускрипт, указывал братьям верное направлении, помог соединить их и возвеличить мечту Джованни Гасто, мессира Фраскони, полковника Макферсона и других отцов-основателей. Возможно, с помощью этого древнего свидетельства можно будет окончательно свести братьев в единую — истинную! — Ложу?

Он верил и не верил, потому, наверное, и томился, весь день не подходил к письменному столу. Прогулялся в буковой роще, до обеда удил рыбу на горной речушке — хотел порадовать Карла. Только к вечеру, когда в доме начал оседать свет, он поднялся на второй этаж, в кабинет. Здесь устроился лицом к окну, выходящему на узкий балкон или галерею, по периметру обегающему все строение. На галерее уже был отчетливо различим густеющий полумрак, скрадывающий трещины в деревянных столбах-стойках, поддерживающих черепичную крышу, щели между досками в ограждении балкона, крашеные перила. На фоне этой сумеречной прослойки горы в окне сияли ярко и весело. Мелкие зубчики хребта, скальной стеной встававшего над долиной, удивительно преломляли солнечный свет…

Уже который год граф жил в своем имении Сен-Жермен, расположенном неподалеку от Барцельса, что в Лихтенштейнском княжестве. Сразу после смерти Шамсоллы, отправился путешествовать — побывал в Северо-Американских Соединенных штатах, затем навестил друзей в Индии. Вернувшись в Европу неожиданно обнаружил, что о нем забыли. Память о знаменитом наставнике жила, однако его самого все считали давно умершим. Он не стал разочаровывать публику, воспользовался давним приглашением князя, у которого когда-то приобрел это поместье и поселился здесь, в глухом углу. Жирным куском этот небольшой участок, включавший буковую рощу, альпийский лужок и выше, по склону горы, заросли кустарника, назвать было трудно. Имение скорее походило на деревенскую ферму. Дом двухэтажный — нижняя половина сложена из камня, вторая представляет из себя бревенчатый сруб, огражденный со всех сторон балконом, так что вид на хребет Ретикон, открывавшийся из окна, обладал всеми свойствами живописного полотна. У него в кабинете висели ещё две картины — «Святое семейство», расположенное слева от стола, и справа автопортрет, по которому он сверял время.

Граф Сен-Жермен вздохнул, покрепче укутался в подбитый мехом плащ, глянул на портрет. На дворе весна 1837-ого, а на полотне все тот же цветущий сорокалетний мужчина, каким он был в шестидесятых годах прошлого восемнадцатого — века. Ну разве что постарел лет на десять!..

Вот только глаза ослабли. Граф зажег свечи, осмотрелся… Теперь хорошо. В окне скоро начнут собираться звезды, в комнате сгустится уютный мрак, оживут картины. Его улыбающаяся физиономия на портрете поскучнеет, насупится, начнет морщить лоб. Святое семейство займется обсуждением поступивших за день молитв, страстных призывов оказать милость, потом примется жалеть хулящих, прощать грешников и наконец займется ниспосланием снов страждущим… Теперь можно приступить к чтению легенды о некоем Хираме,[116] с которым ему так и не удалось познакомиться на дорогах истории.

«За десять веков до Рождества Христова жил в Израильской земле многомудрый царь Соломон. Решился он соорудить великий храм в честь Бога единого. Собрал зодчих, резчиков, каменотесов, мастеров всяких и отдал их под начало Адонираму или по-другому Хираму Абифу, знаменитому строителю из Тира финикийского, чьи постройки всегда отличались соразмерностью частей и красотой и великолепием целого.

Хирам возвел чудное здание — храм Соломона. При нем было множество прекрасных пристроек, радующих глаз убранством покоев. Среди всех чудес особенно был славен золотой трон царя Израиля. Весть о замечательном мастере Хираме разнеслась далеко по белу свету, достигла она и пределов земли, где правила Балкис, царица Савская. Надумала она посетить Иерусалим и полюбоваться на чудеса мудрого Соломона.

Царь встретил Балкис сидящим на престоле из позолоченного кедрового дерева и сам походил на золотую статую с руками из слоновой кости. Почетную гостью ждали разные пышные приготовления, затем царь повел её смотреть свой дворец, потом храм, где многие великолепные работы привели царицу в восторг. Соломон пленился её красотой и предложил ей свою руку. Царица радовалась, что смогла победить это гордое сердце.

На другой день посетив чудесный храм, пожелала царица Савская увидеть строителя, кому под силу было создать такую красоту. Соломон, возревновав, как можно долее откладывал представление Хирама, но пришел час, когда он был вынужден исполнить просьбу Балкис. Таинственный искусник был приведен и, оказавшись, перед царицей, он бросил на неё взгляд, пронзивший сердце. Овладев собой, Балкис расспросила, как был построен сей великолепный храм. Услышав ответ, царица принялась защищать зодчего против недоброжелательства и ревности Соломона. Она пожелала увидеть всех тех, кто приложил руки в возведению Божьего града. Соломон пытался отговориться бесчисленным множеством их и невозможностью собрать так скоро и в одном месте. Хирам, ни слова не говоря, поднялся на камень, чтобы его лучше было видно, и описал правой рукой символическое Т, и немедленно со всех сторон работники поспешили собраться к нему. Этому царица очень удивилась и раскаивалась в поспешном обещании, данном царю, потому что чувствовала себя влюбленной в могущественного строителя. Соломон предвидел это и отчаянно принялся уничтожать привязанность между Хирамом и царицей Савской. Вскоре замыслил царь унизить и погубить славного строителя. Выбрал он трех подмастерьев, таивших злобу к Хираму, потому что за их ленность и недостаток познаний зодчий отказался вывести их в степень мастеров. Это были каменщик из Сирии Фанор, Амру, плотник-финикиец и Мафусаил, еврей-рудокоп. Замыслили они сгубить мастера посредством медного моря. Молодой работник Бенон проник в их заговор и доложил обо всем царю Соломону, думая, что этого было достаточно.

Скоро пришел удобный час. Множество народа собралось, чтобы наблюдать за удивительной отливкой, которую готовил Хирам. Наконец металл расплавился. Пробил гонг, распахнулись двери огненной печи и потоки жидкого огня вылились в уготовленную ему форму. Там медное море должно было навечно принять свой вид. Но, заполнив уготовленное ему место, жидкий огонь не угомонился, а потек сверх края, затопляя и сжигая все вокруг. Толпа отхлынула, люди бросили спасаться от приближающегося пылающего потока. Хирам, спокойный, как божество, старался остановить его громадными столбами воды, но напрасно. Огонь и вода смешались — сражение было ужасное; густыми парами поднималась вода и падала огненными каплями, распространяя ужас и смерть. Дрогнул Хирам, нуждался он в сочувствии верного сердца, но юный Бенон погиб, когда увидел, что Соломон ничего не сделал, чтобы предупредить приход беды.

Хирам обратился в столб, он с места сойти не мог, не обращал внимания, что огненное море может целиком поглотить его. Он вспоминал слова царицы Савской, которая пришла восхищаться им, поздравить его с великим торжеством и которая не увидела ничего, кроме смертного бедствия. Вдруг он услыхал ясный голос, окликнувший его сверху: «Хирам! Хирам! Хирам!». Строитель поднял голову и увидел исполинскую человеческую фигуру. Голос между тем продолжал звучать: «Иди, мой сын, ничего не бойся — я сделал тебя несгораемым. Смело бросайся в пламя!».

Хирам послушал и бросился в огонь, и там, где другие нашли смерть, он вкусил невыразимое блаженство. Ведомый непререкаемой силой, он спросил того, кто увлекал его в бездну.

— Куда ты ведешь меня?

— К центру Земли, в царство великого Каина, где обитает душа мира. Здесь царствует свобода. Там прекращается завистливая тирания Адонаи. Там ты можешь, презирая его гнев, вкусить от древа познания. Там жилище твоих отцов.

— Кто же я и кто ты?

— Я отец твоих отцов, я сын Ламеха. Я — Тубалкаин. Род наш произошел от одного из первобытных духов Элоимов. Он женился на Еве и мел сына Каина. Между тем Иегова, или Адонаи, ещё один Элоим, создал Адама и тоже соединил его с Евой. От него произошло семейство Авеля, которому были подчинены сыновья Каина в наказание за грех Евы. Каин трудолюбиво возделывал землю, однако получал мало прибыли от трудов своих, в то время как Авель без больших забот пас принадлежащие ему стада. Каин убил Авеля, за что весь род мастеровых и искусных работников был низвергнут в недра земли. С той поры они лишь изредка поднимались к небу, чтобы научить людей всем известным искусствам. Я, Тубалкаин, тоже решился выйти к свету, где мною прельстилась жена Хама, второго сына прародителя Ноя. В моем потомстве Нимврод, основатель Вавилона. Тебе же Господь уготовил другую судьбу — быть предводителем рати свободных людей, соединившей сынов подземного огня с детьми свободной мысли, совершенства, истины.

Тубалкаин ввел Хирама в святилище огня, где объяснил ему слабость Адонаи и низкие страсти этого бога, врага своего собственного творения, которое он осудил на нестерпимые муки и страх смерти. Этим, верно, он хотел отомстить людям за те благодеяния, которые они приняли из рук духа огня. Хирам был представлен пред светлые очи своего прародителя Каина. Тот рассказал ему историю своих страданий… Вдруг Хирам услыхал голос того, кто был отпрыском Тубалкаина и его сестры Наамы.

— Слушай, Хирам, пророчество! У тебя родится сын, которого ты не увидишь. Многочисленные потомки его приобретут владычество над миром; много столетий они будут посвящать свое мужество и дарования на пользу вечно неблагодарного рода Адамова. Но наконец лучший сделается сильнейшим и восстановит на земле поклонение огню. Твои сыны, непобедимые в твоем имени, уничтожат тиранию Адонаи. Слушай, Хирам, дух огня с тобой!

Хирам был возвращен на землю. Тубалкаин, прежде, чем оставил его, подарил ему молоток, помощью которого сам пользовался, возводя великие постройки. На прощание предок сказал:

— Посредством этого молотка и силы духа огня ты быстро закончишь работу, оставшуюся неоконченной по людской глупости и злобе.