Сен-Жермен

— Да.

— Но, господин Сен-Жермен, он же простой аптекарь. И, хотя по виду является последователем Руссо, но в бою от него никакого толку.

— Вынужден согласиться…

— Позвольте предложить вам и вашей даме свою помощь.

— Послушайте, мой юный друг — я могу вас так называть, ведь вы, согласитесь, очень молоды по сравнению со мной?

Сержант кивнул.

— Так вот, мой юный друг, эта молодая дама моя хорошая знакомая. Не более того. Мой долг позаботиться о её безопасности. Вот ещё что, я прибыл в Париж открыть глаза неким особам, что положение критическое и дальше так продолжаться не может. Меня не пугает слово «конституция», я слишком много видел, чтобы полностью доверять печатному слову. Но республика — это слишком! Здесь я решительно возражаю! Это — хаос, кровь, одичание. Против этого я и хотел предостеречь некоторых высокопоставленных особ. Однако меня начали подозревать в низменных целях, хотя я для себя ничего не просил. В настоящее время со мной сводят личные счеты.

— Кто? — коротко поинтересовался Массена.

— Министр Морепа и начальник полиции Тиру-де-Крон.

— Тогда тем более я с вами! — заявил Массена. — Мне достаточно и этих монет. А насчет республики? Это не мое солдатское дело. Конечно, как же без короля… Кто-то же должен командовать, отдавать приказы. Я только против аристократов и попов, которые вообразили, что они соль земли, а сами ничего не умеют, портят девушек и обворовывают государя. Вот с этими я бы хотел разобраться в первую очередь.

— Хорошо, я согласен, — неожиданно заявил Сен-Жермен, — если не будет возражать мадемуазель Роган.

— Я не против, — смутившись сказала Жанна.

— Итак, присоединяйтесь к нам, господин Массена, — Сен-Жермен пригласил Андре в салон. — Смелее, смелее. Посмотрим, чему вас научили в армии и так ли славен в деле храбрый французский солдат, а насчет награды не беспокойтесь. В щедрости никакому Морепа меня не перещеголять, — он неожиданно рассмеялся. — Только учтите, ваш друг Жак тоже сватался к мадемуазель Роган!

— Ваша светлость! — воскликнула Жанна. — Мне и в голову никогда не приходило принять подобное предложение.

— Конечно, — подал сверху голос Шамсолла, — матмуазель Роган потавай храбрый французский солдат. Такой, как госпотин Массена.

— Буду рад услужить вам, мадемуазель, — невозмутимо ответил Массена и, сойдя с коня, поклонился Жанне.

— Вы очень великодушны, — тихо ответила великовозрастная девица.

— Тогда в путь, — граф похлопал в ладони. — Далеко ли до Шалона?

— Час пути. До города мы доберемся, но выехать из него будет непросто.

— Что ж, придется, господин Массена, вам побыть некоторое время аристократом. Каким желаете — английским баронетом или русским графом? У меня есть выписанные разрешения на пересечение границы и на того и на другого.

— Какой из меня баронет, тем более русский граф!

— Тогда, возможно, кавалер де Пейрак? Этот титул вас, поклонника Руссо, устроит? А вам, мадемуазель Роган, придется исполнить роль его супруги. — Он внимательно осмотрел Массена, потом добавил. — Думаю, выходной сюртук Жака вам подойдет. Вы оба ребята статные, грудь колесом. Мне же придется на время стать вашим лакеем, барон.

До самого Шалона они провели время в разговорах. За это время Массена поведал свою историю. Воспитания у него не было, не умел он ни читать, ни писать. Отца потерял рано, жить его определили у родственников, которые без конца издевались над сиротой — графу вспомнились парижские подмастерья Жером и Левелье, безжалостно лупившие кошек. В тринадцать лет Андре сбежал от тетки, поступил на торговое судно юнгой. Четыре года плавал, потом завербовался в солдаты. Четырнадцать лет тянул лямку — достаточный срок, чтобы понять, что сыну мелкого торговца не на что рассчитывать в королевской армии. Ушел в отставку. Теперь мечтает жениться, заняться какой-нибудь торговлей.

О чем он ещё мог мечтать?

— О многом, сударь, о многом, — граф Сен-Жермен погрозил ему пальцем. — Рад сообщить, что очень скоро вы получите чин бригадного генерала, ещё через полгода получите звание дивизионного, если повезет, то станете маршалом Франции. Вы мне не верите? Но это правда. Вам придется испытать великие победы и горечь поражений. Подумайте ещё раз, стоит ли в виду таких перспектив связывать свою судьбу с подобным чудаком, как я, с девицей Жанной Роган, не имеющей ни единого су за душой, с нехристем Жаком?..

— Я дал слово, — хрипло ответил Массена.

— Что ж, ответ, достойный будущего маршала Франции. Вам придется повторить их в зрелом возрасте, после героических лет, когда вас попытаются унизить, но и презрение новых властей, и загубленную карьеру вы переживете стойко.

— Удачи, господин Массена, — подала голос мадемуазель Жанна. — Я уверена, если его светлость напророчил вам славное будущее, значит, так тому и быть. Я буду следить за вашими успехами. Чем мне ещё заняться? Если позволите, я как-нибудь напишу вам письмо, мне тоже будет отдушина. Нет, я не смею жаловаться… Моя госпожа — добрая женщина, но у неё есть семья. У неё есть супруг, пусть какой никакой, таскающийся по певичкам и проигрывающий семейное состояние, но все же мужчина. У неё есть дети, — она вздохнула. — У меня нет ничего. Все на мне чужое: платье сшито на деньги графини, этот плащ подарила мне мадам Бартини. Нет своего угла, семьи. И не будет. Графиня обещала выдать меня замуж, дать приличное приданное. Ведь мне тридцать три. Но это был её выбор, господин Массена. Не мой… Мне сосватали лакея хозяина. Это самый мерзкий тип, каких я встречала, он щиплется в темных углах. Когда я услышала новость, что господа желают облагодетельствовать меня подобным образом, я расплакалась. Госпожа даже испугалась и сказала, что раз я так переживаю, она не будет настаивать на этом браке. Куда мне пойти? Выйти за этого нехристя Жака, который неизвестно, какому богу молится. Он — добрый малый, но маленько не в себе. Больше всего на свете его занимают цифры, меня — нет. И не в укор вам будет сказано, ваша светлость, ни кола, ни двора у него тоже нет. Как я буду с детьми мыкаться. Вот и приходится жить у графини. Кому я нужна без приданного.

— Мне, — неожиданно заявил Массена.

— И мне, — подал голос с козел Жак-Шамсолла.

Все засмеялись, мадемуазель Роган необыкновенно порозовела, а граф, довольный, сказал:

— Вот видите, милая Жанна, сколько у вас сразу женихов объявилось.

— Тогда я выбираю господину Массена, только это все слова. Он сам гол, как сокол. Где мы будем жить с ним?

— Если мы благополучно переберемся через границу, я обещаю устроить вам небольшое приданное. На маленькую лавчонку в пригороде Парижа хватит. Так что, по рукам, господин Массена?

— Я — с удовольствием! — заявил тот. — Вы, Жанна, не беспокойтесь, я не мот, не бабник. Мне бы только птицу-удачу ухватить за хвост, тогда и Массена выбьется в люди.

Глава 9

В Шалоне-на-Марне они провели ночь. Кавалер де Пейрак с супругой сняли лучший номер, их кучер отправился ночевать к местному аптекарю, скоро к нему присоединился их лакей. Рано утром молодожены нанесли визит аптекарю, где было решено круто изменить маршрут и править в сторону Варенна. Массена заявил, что дорогу на Страсбург — главный тракт на восток, в Германию конная полиция перекроет наглухо. Все же боковые ответвления эти ищейки держать под присмотром не в состоянии. На те направления нарядят наемников из полка маркиза де Буйе.

Так и оказалось. Без особых хлопот Сен-Жермен и его спутники добрались до Сен-Менегу. Здесь, на всем пути до приграничного городка Лонгви, на почтовых станциях были выставлены кордоны из драгун де Буйе. Этим вообще было плевать на проезжающих, в большинстве своем драгуны были навербованы за Рейном. Они сидели в придорожных трактирах и кто-то один — чаще всего сержанты-французы — выходили к почтовым и частным каретам и просматривали документы.

Весь путь до Варенна Жанна держала Массена за руку. Ей так хотелось прислониться к этому сильному мужчине, положить голову на плечо. Граф стеснял её. Она было очень бледна, но старалась не подавать вида, что долгая скачка вконец утомила её. Хотелось выйти на волю, подышать свежим воздухом. Правда, остановиться, отдышаться было ещё страшней. Все, что случилось с ней за эти два дня, — с того момента, как в доме графини д'Адемар появился этот колдун, граф Сен-Жермен, — казалось ей дурным сном. Она давно уже рассталась с надеждами и не верила, что с ней может случиться что-нибудь подобное. Встреча с Массена — человеком, которого она видела первый раз в жизни и который так быстро, лихим наездом, стал ей мужем, казалась немыслимым, припахивающим сентиментальными фантазиями, сочинением, которыми так увлекалась её хозяйка. Это было похоже на сказку или сон. Или род безумия, от которого — она свято верила в это — её отучило сытное, но переполненное работой на побегушках детство, юность горничной, зрелость приживальщицы. Теперь ей стал немного понятен этот смуглый, сидевший напротив в шутовском лакейском наряде, говорливый аристократ, постоянно напиравший на то, что ему многое видится во сне. Возможно, ему это было к лицу. Но ей — бесприданнице, старой деве, так легко расставшейся с невинностью! Ах, как не хотелось просыпаться, а ведь придется. Жанна всегда отличалась безыскусной трезвостью в мыслях. Ей всегда хотелось, чтобы было попроще. Ей было ясно, как день — пробьет час, граф исчезнет или сплавит её хозяйке; этот чернявый, здоровенный и такой нежный мужчина бросит её, а госпожа д'Адемар, узнав, что с ней произошло, выгонит из дома. Куда она пойдет? Об этом не хотелось думать. А вдруг ребенок? Она заплакала. Может, все обойдется и её просто сошлют в Лангедок. Лучше повеситься!..

Массена неожиданно задрожал и, не обращая внимания на графа, который был достаточно смешон в костюме лакея, обнял её.

Так они ехали до самого Варенна, где пришлось ждать перемены лошадей. Сен-Жермен строго-настрого запретил ей выходить из кареты. За едой в ближайший трактир послал этого увальня Жака. Тот всю дорогу насвистывал что-то грустное, восточное. Когда Андре не выдержал и на одной из остановок поинтересовался, что это за дикая мелодия, тот пожал плечами.

— Армянский мотиф.

Как только Жак, получив распоряжение, направился к воротам почтовой станции, Жанна решительно заявила.

— Как хотите, ваше сиятельство, я мне обязательно надо сходить на исповедь.

— Да, — Андре тоже вдруг взъярился и рубанул воздух ребром ладони. Мне тоже следует побывать в церкви. Мы должны обручиться!

Услышав эти слова, Жанна громко разрыдалась. Оба мужчины, опешив, вопросительно смотрели на нее. Жанна, улыбаясь сквозь слезы, махнула рукой с намокшим платком.

— Это от счастья, господа!

Граф вздохнул, пожал плечами и первым вылез из кареты.

— Что с вами поделаешь, — откинув ступеньки лестницы, сказал он и добавил. — Надеюсь на ваше благоразумие, господин Массена. Церковь Сен-Жансу прямо по тракту, возле спуска к реке. Дорога там проходит под сводами. По пути ювелирная лавка. Если пожелаете, можете сделать нашей Жанне подарок, а я подарю вам кольца. Надеюсь они окажутся вам впору. Еще раз напоминаю об осторожности. Не дай Бог, если среди драгун, у вас окажется ещё один знакомый.

— Помилуйте, господин Сен-Жермен. — Я завербовался в Ницце. На юге и служил. Если один из конных полицейских оказался моим приятелем по Парижу, это не значит, что вся французская армия — мои дружки… Тем более, что в полку Буйе служат в основном наемники-немцы.

— Береженого Бог бережет, господин Массена.

С тем они покинули почтовую станцию.

Скоро к экипажу вернулся Жак — принес на подносе кушанья. Салфетка была не первой свежести и граф поморщился. В этот момент его внимание привлек высокий, на удивление худой, длинноногий старик, следом за Шамсоллой вошедший во двор. Он журавлем прошагал в сторону навеса, за его плечами возвышалась большая плетеная корзина. В тени снял корзину, устроился на соломе, достал из кармана луковицу, не спеша очистил её, откусил и с невозмутимым видом принялся жевать. Удивительна была одежда старика — его длиннополый сюртук, казалось, был сшит из заплат. Невнятного цвета штаны заправлены в сапоги с короткими голенищами. К нему приблизился подросток-нищий, молча протянул руку. Плащ побирушки, как отметил про себя Сен-Жермен, выглядел новее, чем платье старика-носильщика.

Лицо Шамсоллы просветлело, брови подпрыгнули вверх. Он указал пальцем на старика.

— Пятнадцать луковиц! Ваша светлость, это тот дервиш, который был слафен на фесь Париж своей тобротой. Смотри-ка, как постарел. По-прежнему разносит посылки. Говорили, что он кута-то исчез, а он, оказыфается, в Варенне остановился.

Между тем старик, не переставая жевать, вытащил из кармана мелкую монетку и положил её нищему в ладонь. Мальчишка, не скрывая радости, поспешно закивал и отошел.

Сен-Жермен подошел к старику. Тот посмотрел на графа и спросил.

— Тебе тоже нужны деньги?

— Нет, — ответил Сен-Жермен, — денег у меня достаточно. Я хотел спросить, счастлив ли ты, добрый человек?

Тот пожал плечами и ответил.

— Думаю.

— В чем видишь удовольствие?

— В работе, отдыхе, беспечности, — ответил старик.

— Прибавь к этому благодеяния. Я слышал, ты делаешь много добра.

— Какого?

— Подаешь милостыню.

Старик усмехнулся.

— Отдаю лишнее.

— Молишься ли ты Богу?

— Благодарю его.

— За что? — удивился граф.

— За себя.

— Ты не боишься смерти?

— Ни жизни, ни смерти не боюсь.

— Читаешь книги?

— Не имею на это времени.

— Бывает ли тебе скучно?

— Я никогда не бываю празден.

— Никому не завидуешь?

— Я доволен собой.

— Ты рассуждаешь как настоящий мудрец.

— Я — человек.

— Хотел бы подружиться с тобой.

— Все люди мои друзья.

— И ты никогда не встречал злых?

— Таких не знаю.

Старик дожевал луковицу, поднялся и, не обращая внимания на графа и на Шамсоллу, надел корзину, поправил лямки и все теми же журавлиными шагами направился к воротам.

Граф, прищурившись, долго смотрел ему вслед. Потом неожиданно оживился и, обратившись к Шамсолле, спросил на фарси.

— Что, брат, увел-таки приятель у тебя из-под носа невесту?

— Два сапога — пара, — в тон ему, на персидском, ответил слуга. Чтобы я с ней делал? Сидел в лавке? Нет уж, я лучше на свежем воздухе, потом под бочок к матам Бартини, — он помолчал, совсем по-детски признался. — Домой хочу. На Кавказ… По горам пройтись, как положено справить намаз, посидеть в духане, в море омыться. Наше море теплое, много лодок, паруса зовут… Хо-ро-шо.

Он примолк, а Сен-Жермен вдруг нелепо вскинул брови — так и оцепенел на миг, словно удивляясь подступившему видению. Несколько секунд он, затаив дыхание, мысленно рассматривал открывшийся ему берег Каспия с нависшими над прибрежной полосой горами Эльбурса. Исполинский конус Демавенда, подгоняемый свежим морским ветерком, плыл на восток, в жаркие пустыни, а сбоку, в полнеба вставало блистающее пронзительной белизной, взметнувшее вверх облако. В нем созревала гроза, к вечеру ухнет — Сен-Жермен наверняка знал об этом. Вдоль берега скопление рыбачьих лодок, на них шустрые, мечущие сети люди в шароварах и чалмах… Кое-где были видны совершающие полное омовение правоверные, собирающиеся на послеполуденную молитву. Муэдзин, взявший себя за мочки ушей, уже второй раз пропел «Ашхаду ан ля илл'яха илля Ллáху».[114] Те, кто успели разлохмаченной веточкой почистить зубы, расстилали коврики…

С некоторым усилием сквозь бирюзовую водную гладь, подбитое желтизной небо, слепящую белизну облака проступили серовато-коричневые, с французскими крышами дома, каменная кладка ограды, внутри которой располагалась почтовая станция. Рядом в полнейшей неподвижности стоял Шамсолла и держал себя за мочки.

В церкви было сумрачно, зябко, пахло ладаном, воском. Перед алтарем горели свечи. Прямо — коряво вырезанная из дерева статуя Святой Марии, баюкающая в гнездышке рук маленького Христа. Младенец неудачно вывернул ножку и теперь умоляюще, с невысказанной просьбой поправить ступню, смотрел на Жанну. Рядом, по обе стороны от Богоматери, стояли раскрашенные деревянные фигуры святых, когда-то впавших в восторженное умиление при виде царицы небесной с чадом на руках да так и замерших навечно. Святой евангелист Лука вскинул руки к небу, туда же обратил взор его товарищ Матфей, Иоанн осенял крестным знамением гулкое, безлюдное в тот момент пространство храма, Марк прижал к груди свиток.

Все они с таким сожалением смотрели на пришедших в церковь мужчину и женщину, что Жанна оробев взяла Андре за руку. Тот посмотрел ей в глаза и сказал:

— Подожди здесь, я поищу настоятеля.

Жанна осталась одна. Какая-то женщина на коленях натирала воском мраморный пол в углу. Жанна растерянно посмотрела на нее, словно ожидая подсказки. Та даже не взгляда от тряпки не оторвала. С утра Жанна собиралась пойти покаяться, окончательно распрощаться с надеждами. Помахать им ручкой — так она обозначила словами томительную грусть, владевшую ей поутру, когда обнаженный, мускулистый, с волосатыми плечами Андре долго пил воду из вазы с цветами. Затем, когда солнце встало, свершилось чудо — она оказалась на собственном обручении. В это трудно было поверить и, пока добирались до храма, мадемуазель Роган, не останавливаясь, лихорадочно твердила: «Дева Мария, помощница и заступница…» Всю подступившую к сердцу радость хранила до алтаря. Верила, слов достанет возблагодарить Всевышнего за эту корочку счастья, которая нежданно-негаданно выпала ей. Вот пришла, вот смотрит, а глаза сухи, и Андре нет поблизости. С трудом в памяти всплыла молитва, которую она когда-то переписала у подруги-служанки.

«Святая Мария, — торопливо зашептала она, — сделай так, чтобы я вышла замуж, как можно скорее! Святой Антоний — и чтобы у него было хорошее наследство; Святой Иосиф — и чтобы он был богат; Святая Клара — и чтобы он любил меня; Святой Анатолий — чтобы не был легкомыслен; Святой Луп — чтобы не ревновал; Святая Шарлотта — чтобы в доме я была хозяйкой; Святая Маргарита, сделай так, чтобы все прошло удачно; Святая Александра — чтобы мне не пришлось долго ждать; Святой Елевтерий — пусть он будет хорошим отцом; Святой Ангелик — и добрым католиком; а ты, Святой Николай, позаботься, чтобы он не бросил меня…»

Тут наконец глаза намокли, губы задрожали. Жанна опустилась на колени, почти в голос начала: «Pater noster…»[115]

Женщина, натиравшая пол, с трудом выпрямилась, встала, потерла поясницу, потом бросила короткий взгляд на Жанну. Усталое безразличие сквозило во взгляде… Удивительно, сколько же можно искать настоятеля.

Наконец они появились — Андре, и маленький, вытирающий сочные, лоснящиеся от жира губы священник. Падре не стал попусту тратить времени ещё шагая, осенил молодую женщину крестным знамением, потом повернулся к Богоматери, призвал её в свидетельницы. Наконец оборотился к Андре и Жанне и предложил обменяться кольцами. В конце ещё раз перекрестил — руками водил словно бы спросонья. Жанна все ему простила, потому что неожиданно и страстно зареклась: венчаться они будут совсем по-другому.