«Если», 2005 № 05

— Это уже интереснее. Комплекс вины, очевидно. На почве которого развивается мазохизм… — Руслан рассмеялся, но рассмеялся безрадостно. — Этому ребенку нужно, чтобы его по крайней мере дважды в неделю убивали. Затем… Затем его охватывает страх — он боится, что свидетели его мнимых смертей обо всем догадаются. И он начинает уничтожать свидетелей… Да, тут вы правы: это воспоминание не должно просыпаться, по крайней мере, просыпаться в человеке неподготовленном.

— Кем вы работаете? — спросила женщина.

— Уже не работаю. Моя студия скончалась.

— Клип-студия?

— Ну да. У меня на счету больше пятидесяти клипов. Я специалист по образным рядам и ассоциативным цепочкам. Я вам так покажу вид городской свалки, что вас охватит непреодолимое желание пойти в салон и купить бриллиантовое колье. Но наш хозяин связался не с теми заказчиками.

— Что вы собираетесь делать? — женщина была столь лаконична, словно собиралась стать мужчиной.

— Общине студия не нужна, и я сейчас просто сижу на шее у общины в ожидании, не придумает ли она для меня что-нибудь… Иначе я бы здесь не оказался.

— Это я как раз понимаю, — женщина складывала хрусткую блестяшку сперва в узкую серебряную полоску, потом в кубик. — Я просто хотела убедиться, что вы свободны.

— Вам нужны агенты? — догадался Руслан. — Это несерьезно. Я не буду ходить по улицам и приставать к прохожим. Лучше уж общинные мастерские.

— Значит, на горизонте — мастерская? — сообразила она.

— Какое это имеет значение? — Руслан чувствовал, что вместо воспоминаний в нем разбудили агрессивность, и даже хотел, чтобы она вырвалась на свободу. Он слишком долго молчал о своих проблемах.

— Большое. Если бы вы просто находились в свободном поиске, я бы предложила вам оклад в полторы тысячи долларов плюс небольшие премиальные. Но вы в безвыходном положении и должны согласиться на тысячу двести.

— Столько у вас агенты получают?

— Агенты сидят на проценте, а это — оклад. Сейчас вы закончите сеанс, и я отведу вас к шефу, — сказала женщина. — Если договоритесь, покажу вам ваш кабинет и настрою компьютер. А если нет — добро пожаловать в общинную мастерскую.

* * *

Предложения бывают разные, и оттенок угрозы еще не значит, будто предложение неприемлемо…

Эта красивая женщина, не в меру серьезная, скорее всего, просто хвасталась своим деловым цинизмом, надо же чем-то похвастаться… А лет ей примерно двадцать восемь. И приятно, что она не издевается над своими гладкими и тяжелыми волосами, а отрастила и собирает на затылке в узел. И все это совершенно не соответствует легкомысленному имени Лали.

Он все время потихоньку поглядывал на нее в кабинете шефа, довольно молодого для такой должности, ровесника, надо полагать. Руслану предложили тут же сесть и написать резюме — перечислить самые удачные свои работы. Пока он вспоминал трудовой путь, шеф велел кому-то связаться с телестудией и перекинуть ему записи тех клипов, что сейчас в прокрутке. Одновременно Лали, присев к его компьютеру, искала клипы на рекламных сайтах заказчиков. Кое-что выудила, шеф склонился над ней, они просмотрели незримый для Руслана и беззвучный клип, потом одновременно перевели на него взгляд и помолчали.

Ну смотрите, позволил Руслан, перед вами умное лицо профессионального интеллигента в неведомом поколении, умеющего фантазировать и не умеющего зарабатывать деньги. Особенно ты, Лали, смотри: вот человек, с которым женщине может быть очень хорошо вплоть до того момента, как встанет вопрос, на что будем кормить нашего ребенка?

Он не верил до тех пор, пока не подписал контракт.

— Поздравляю, — сказал шеф. — Сейчас Лали познакомит вас с Тимуром. Работать будете в связке. Если все пойдет хорошо, через год вам поменяют партнера.

— А если плохо?

— Переведем в агенты. Подойдите поближе.

Он достал из стола значок, и Лали приколола его к свитеру Руслана. При этом возилась чуть дольше, чем требовалось.

Тимур сидел в просторном кабинете, где кроме компьютеров был еще и длиннейший стол, вроде тех, которые стоят в ателье у закройщиков.

Худой, отметил Руслан, очень худой, явно что-то с желудком. А может, с печенью. Лицо неприятное, впрочем, еще неизвестно, каким этот Тимур видит Русланово лицо. Нет, понятно — небритым! Чего бы хорошего унаследовать от предков, но не эту щетину, которая растет со скоростью сантиметр в минуту!

— Давай привыкай, — сказал Тимур. — Я тебе полку в шкафу освободил. Тут вообще-то неплохо. Будут предлагать абонемент на питание — не отказывайся. Шеф нашел хороших поваров.

— Много народу здесь работает? — спросил Руслан.

— Все три верхних этажа — наши.

Руслан вспомнил, как задрал голову, когда агент привел его к многоэтажке. Здание основательное, коридоры длинные… и если за каждой дверью по меньшей мере два человека…

А ведь он мог бы работать здесь и раньше, когда на втором этаже была клипмейкерская студия. Потом ее место заняло издательство, выкупив право аренды за немалые деньги — издательству это было выгодно, потому что прямо к многоэтажке примыкала огромная типография, если смотреть с улицы — двухэтажная, но Руслан знал, что там просто высоченные потолки, под огромные печатные машины-рондосеты.

— И послушайся доброго совета — переезжай в наш отель. Это он так считается — отель, на самом деле там живут постоянно.

— А зачем?

— Ты ведь подписку о неразглашении давал?

— Ну?

— Так в отеле разглашать некому, все свои.

— А личная жизнь?

Тимур расхохотался.

— По-твоему, в отеле штаб-квартира полиции нравственности? Да живи с кем хочешь, лишь бы не во вред делу!

— А если разболтаю?

Тимур вздохнул.

— Ты не забывай, где работаешь, — напомнил он. — И телочке твоей чистку проведут, и тебе. И проснешься ты в общинных мастерских, дурак дураком… Погоди, не гоношись! Ты еще ничего такого не знаешь, что можно разболтать!

Руслан отпустил дверную ручку.

— Я тебе еще раз говорю — здесь не так уж плохо. И ты делаешь очень важное дело. Действительно важное — потом поймешь. Просто об этом не надо кричать на всех перекрестках. Помнишь, по телеку сюжет показывали, как террористы театр захватили?

— Помню.

— Там тут же перед театром дивизия журналистов образовалась. Серьезные люди приехали, спецназ подтянулся. Надо что-то делать, надо переговоры вести — и, помнишь, как они ход через подвалы искали? А пресса, мать ее, как только что-то краем уха услышит, так всей дивизией в мобилки орет: спецназ, мол, справа и сверху решили пустить! А террористы эти сообщения перехватывали… Сколько человек они там расстреляли, пока газ пустили? Это не у террористов на совести, это — у болтунов на совести, мать их так и перетак!

Тимур завелся всерьез, а когда выругался, вскочил и отошел к окну.

— Ты чего? — совсем нелепо спросил Руслан.

— Сестренку у меня там положили, двоюродную, я еще маленький был… Теперь — ясно? Я как слышу слово «фанатик», у меня ширма задвигается… Поэтому я тут.

— Давай лучше объясняй, что делать надо, — помолчав, попросил Руслан.

Он полагал, что в рабочем процессе догадается, какая связь между фанатиками и буквой «М».

Тимур подошел к столу. Там лежали вразброс детские рисунки, фотографии, большие и маленькие, небольшие альбомчики, картонные игрушки, а также немалая куча игрушечного оружия, и из яркого пластика, для самых маленьких, и черного, почти как настоящее.

— Сейчас я тебе текст дам. Прочитай и подбери к нему по ассоциации фактурку.

Он вывел на монитор текст, Руслан сел в кресло и принялся читать.

* * *

«Я помню, как залезла под лестницу и нашла там большую кучу еловых шишек. Теперь я понимаю, что их приготовили для растопки. Это для нас была дача, а кто-то там жил и зимой, топил печку… печку помню, мы как-то открыли ее и что-то туда спрятали, что-то очень важное, кажется, пистолеты и пистоны… Я не помню, наверное, Лешка их потом вынул, я не вынимала… Лешка и Генка стащили мою куклу, потом мы с бабушкой всюду ее искали, вот почему я полезла под лестницу. Лешка был рыжий, говорили, что в деда. Генка был, как я, темненький и выше Лешки. У него были вельветовые штаны и серая майка».

Текст делился на четкие фрагменты, это был первый. Руслан прочитал и хмыкнул.

— Я уже начал работать, — сказал Тимур. — Так, что мы имеем? Кукла, пистолеты, пистоны, шишки, лестница. Ты давай делай список, все это понадобится. Привыкай: читаешь и тут же выписываешь.

«Там еще коза была, деревянный заборчик, лужайка и коза. По-моему, ее к чему-то привязывали. Бабушка не разрешала к ней подходить. Когда на выходные приехали родители, они привезли продукты, молоко, и бабушка сказала, что не нужно — для меня она покупает козье. Но я его не помню. Я помню чернику в желтой эмалированной кружечке. Мы ходили в лес с кружечками. Однажды я шла, а рядом бежала по земле белка. Потом она забралась на сосну, и я ее больше не видела. Вспомнила: хозяйку звали тетя Маша».

— Вот, — Руслан протянул листок.

— Коза, веревка, колышек, сумка, кружечка, — вслух прочитал Тимур. — А сумка зачем?

— В ней продукты привозили.

— Ну, ладно. Сейчас я тебе покажу вербальный ряд квазипамяти по первому куску.

Он вывел на монитор текст, куда более долгий, чем тот, который исследовал Руслан.

«Летом меня вывозили на дачу в Петрушино. Дом был старый, деревянный, двухэтажный. Зимой второй этаж пустовал, на лето его сдавали. Там жили старики, мы их звали деда Костя и баба Надя. Они жили в комнате, расположенной справа от сеней, как войти в дом, за дверью справа, еще была дверь в туалет и лестница наверх, к трем комнатам второго этажа. В гости к себе они не приглашали, и нам всегда было очень интересно — что там, за дверью. Лестница загибалась, и внизу подлезть под нее могли только мы, дети. Нас было трое — я и мои двоюродные братья, Лешка и Генка. Лешка был рыжий, говорили, что в деда. Генка был, как я, темненький и выше Лешки. У него были вельветовые штаны и серая майка. За нами смотрела моя бабушка, Антонина Петровна. У нее был фотоаппарат, и она часто снимала нас троих…»

Дойдя до снимков, Руслан посмотрел на Тимура.

— Фотомонтаж, — ответил на взгляд Тимур. — Сам знаешь, это просто.

И взял со стола фотоальбомчик. Там на первых страницах был младенец во всех видах и ракурсах, голый и одетый, был годовалый ребенок с родителями (отец подозрительно смахивал на шефа), а затем трое малышей на фоне забора и кустов, девочка и два мальчика, вооруженные игрушечными пистолетами.

«Мы осваивали дачу как удивительный мир. Мы играли в боевиков и в десант, и кусты вокруг дома были для нас джунглями. Из города мы привозили оружие — большие черные пистолеты и автоматы с трещалками, пластмассовые ножи и наручники, пистоны. Однажды летом мы подружились с дачниками из соседнего дома и все время с ними воевали. Мы придумали, будто они хотят украсть наше оружие, и стали делать тайники. Однажды мы открыли печку и спрятали пистолеты с пистонами там, а потом доставали и по уши перемазались в золе. Однажды Лешка вынул их сам, а нам с Генкой почему-то не сказал, мы пошли жаловаться бабушке. Лешка решил, будто это я одна наябедничала, и они с Генкой стянули мою куклу. У меня была дорогая кукла-десантник в камуфляжном комбинезоне, и я искала ее по всему дому. Потом бабушка заметила, что куклы нет, и догадалась, что она может быть под лестницей. Кукла лежала за кучей еловых шишек, приготовленных для растопки, и я, когда доставала ее, поцарапала руку».

— Это все? — спросил Руслан.

— Этого вполне хватает для квазипамяти. Фотографии бабушки и двоюродных братцев с пистолетами прилагаются, переверни страницу. Примерно так нужно использовать фактуру.

— А потом?

— Потом — эксперименты, — помолчав, сказал Тимур. — По имеющимся спектродинамическим записям достраиваются недостающие. У нас есть одоротека, где возьмут спектры еловых шишек, стреляных пистонов и даже деревенского клозета. В фонотеке подберем деревенский пейзаж — птичек там, собачий лай, козье, как его, меканье, что ли.

— Тоже в виде спектра? — уточнил Руслан.

— Это очень удобно. И, считай, весомый кусок квазипамяти готов.

— Ущербная она какая-то, — заметил Руслан.

— Им другая ни к чему, — буркнул Тимур.

— Кому — им?

— Этим, ученым. Они пока и такой рады. Я же тебе говорю — мы обеспечиваем экспериментальную базу! — вдруг заорал Тимур. — Мы делаем то, что от нас требуется! Если возражений сверху нет — значит, все в порядке! И они лучшей не заслужили! Понял, нет? Не заслужили!

* * *

Раиса сидела за столиком кафе — уже пришедшая в себя после родов, ухоженная, готовая приветливо улыбнуться каждому, кто вздумает подойти познакомиться: в этом дорогом кафе можно было встретить очень даже перспективного мужчину.

Руслан некоторое время смотрел на нее, не подходя. Эта женщина родила ему ребенка, но из самого святого умудрилась сделать дешевый балаган. Зачем-то скрывала беременность, потом обещала, что исчезнет из его жизни, затем этот дурацкий иск об алиментах… Руслан решительно не понимал ее маневров.

Ему совершенно не хотелось разговаривать с Раисой, но передать ей документы через официанта — это было бы уже чересчур. Поэтому он все же подошел.

— Хорошо выглядишь, — сказала Раиса. — Но ты никогда не научишься носить костюм.

Больше ей придраться было не к чему. Костюм, обувь, часы — все это новенькое и прямо излучает аромат больших денег. Вот машина не соответствует уровню — но Руслан пока не хотел брать хорошую. Он только недавно получил права и уже успел разбить задний фонарь.

— Вот документы, — сказал Руслан. — Деньгами со своего счета ты можешь пользоваться, но счет ребенка заблокирован. Это — ему на школу. Копии я уже отдал в совет общины. Надеюсь, у тебя больше нет ко мне претензий?

— Я не понимаю, почему ты так говоришь со мной.

— Как — так?

— Как будто мы чужие.

— Чужие и есть, — согласился Руслан. — На своих в суд не подают. Да, забыл сказать. Я еще в совет твоей общины написал. Что беспокоюсь, как ты, одинокая женщина, будешь растить моего ребенка, и не увидит ли он дома примеры, не достойные подражания. Так что за тобой присмотрят.

— Ну и сволочь же ты…

Руслан не садился — так что и стремительно вставать не пришлось.

В конце концов, если мужчина выплатил женщине алименты, он имеет право знать, что делают с его деньгами.

Он вышел.

Белобрысый мальчишка протирал окна машины.

— Держи, — Руслан дал ему банкноту. — Хочешь еще заработать?

— А что делать?

Тут Руслан задумался. Если предложить парню беседу наедине в интимной обстановке — он столько шуму поднимет, мало не покажется. Совсем недавно был громкий процесс — поймали на горячем высокопоставленного педофила. Пострадавшим мальчишкам выплатили такую компенсацию, что теперь всякая нищая семейка только и мечтала подставиться обеспеченному педофилу…

— Тебя как звать?

— Яшкой.