Правда, еврейские комментаторы утверждают, что жители Сихема приняли веру в Единого Бога только из хитрости. Они решили, когда сыновья Иакова с ними породнятся, захватить их стада, прочее богатство, людей же - убить, однако Левий и Симеон разгадали умысел и опередили Еммора. Может, оно и верно, говорил Строев, но ведь злу проявиться не дали, доказательств ему не предвидится и другого названия произошедшему, нежели убийство единоверцев, нет. Но все дело в том, объяснял предсельсовета, что евреи поступили правильно, а мы, русские, - нет, и другие жители земли, другие ее народы тоже нет. Наш народ и прочие - соединение праведных, природных израильтян и жителей Сихема, которые - тут Левий и Симеон не ошиблись - сговорились их грабить, мучить и убивать все равно как Уколов. Праведные израильтяне - пролетариат и беднейшее крестьянство, а дворяне, буржуи, чиновники и царь - их глава, жители Сихема, которым наши предки некогда поверили, соединились с ними в один народ, за что расплачиваются по сей день. И вот недавняя Гражданская война есть первая попытка разделиться, отсечь лжерусских, примазавшихся к избранному народу, и он верит - она закончится победой праведных.

Сам Строев никогда не забывал, что по крови он смешение этих двух народов. По мнению местного фельдшера, у Строева была застарелая язва двенадцатиперстной кишки, во всяком случае, боли, на которые он жаловался и от которых сильно страдал, начинались у него обычно после еды, да и умер он, как показало вскрытие, именно от прободения язвы. Но Строев с диагнозом фельдшера был категорически не согласен, считал его классово ошибочным. Ученикам Строев (кстати, фамилию он получил по мужу матери) говорил, что стоит пище оказаться в нем, за нее, как и во всем мире, как и во всей стране, начинается страшная, лютая борьба между двумя народами - господами и крестьянами. Начинается гражданская война, и муки ее, корчась от боли, он будет терпеть до конца своих дней.

Последний год жизни Строев часто говорил, что он будто слепок с России, по его болям можно предсказать крупнейшие сражения: и кто наступает, а кто бежит; главное же - ее исход. Действительно, деревенские повторяли Фросе, что многое, особенно что было от них недалеко, на Дону, под Царицыном, даже в Крыму, он предсказывал очень точно. Умер же Строев умиротворенным, тихим, сказал, что больше у него ничего не болит и он уверен, болеть не будет, он отмучился. И вправду, скоро красные победили Колчака и Гражданская война кончилась.

Два следующих человека из пятерки тех, на кого Коля особенно рассчитывал, тоже были найдены Козленковым и тоже сразу получили в квартире по комнате. Отличие одно: первый жил постоянно, второй бывал лишь наездами. Пара состояла из последователя Циолковского провинциального учителя математики Матвея Сигизмундовича Порецкого и старообрядческого монаха отца Иоанна и своим несходством была замечательна. Однако друг к другу они относились с уважением, Колю же по-настоящему любили. Порецкого, насколько я сумел выяснить, Козленков разыскал и привел к Кульбарсову примерно в 1933 году, отец же Иоанн появился в Спасоналивковском позже - примерно за полгода до того, как Дева Мария, отсидев свой срок в инвалидном лагере на Алтае, снова вознеслась на небо.

Коля был тогда готов на все, лишь бы ее разыскать, и думал, что она прячется у старообрядцев, вот Козленков и привел к нему отца Иоанна - монаха, среди староверов очень чтимого. До чего они в тот раз договорились, я не знаю, может быть, он просто сказал Коле, что ни в одном из скитов Девы Марии нет, но не исключаю, что и отец Иоанн верил, что откладывать дальше второе пришествие Христа немыслимо, ведь царство антихриста длится и длится. Так или иначе, он остался, и Коля до конца своих дней считал его среди самых светлых людей, что встретились ему в жизни. Прожил отец Иоанн недолго, в 1946 году он скончался на поселении в низовьях Оби, куда после отсидки в Озерлаге (его пятый срок) были сосланы несколько десятков старообрядческих семей, образовавших в этих гиблых местах нечто вроде сельскохозяйственной коммуны. Отпущен отец Иоанн был умирать, чахотка свела его в могилу через неделю после рождества Христова 7454 года по их летоисчислению, или по современному - 3 января 1946 года. Но с Порецким Коля познакомился раньше, и начну я с него.

Взгляды Порецкого на нашу землю мало чем отличались от взглядов Федорова и Циолковского, а они, Анечка, в Колиных письмах уже излагались. Пожалуй, Порецкий лишь острее на язык. О глистах, клопах, блохах и вшах, мириадах других гадов, от крупных до мал мала меньше - всех этих микробах, инфекциях, недавно открытых вирусах он говорил, что они - прекрасное доказательство, что у Господа, если Он, конечно, есть, незаурядное воображение и мысль, так сказать, кипела и кипит, но что Его мир хорош, разумен - даже заикаться смешно.

Землю он называл провинциальным и бездарным захолустьем, в лучшем случае, детским садом, который нам давно пришла пора покинуть. Произойдет это скоро, говорил Порецкий, не может не произойти, но прежде Вселенной человек должен себя проверить - привести в порядок ту планету, что ему досталась.

Вслед за Циолковским, чтобы уничтожить гадов, Порецкий предлагал прокалить землю вглубь на несколько метров, и тут отец Иоанн однажды ему подыграл, сказал, что потоп, который наслал на землю Господь, был из кипящих вод, чтобы и рыбы, и водоплавающие, если только они не взяты на ковчег, спастись не могли, но, повторяю, сам отец Иоанн смотрел на мир по-другому. Он уже тогда был тяжело болен, бывало, на час заходился в кашле, затем долго отхаркивался кровью, и казалось, что жить ему осталось считанные месяцы. Однако дух сильнее плоти, и отец Иоанн прожил еще почти двенадцать лет, причем восемь из них по лагерям. Не знаю, что сыграло большую роль, вера в Бога или болезнь, но он преклонялся перед Божьим миром, перед его неслыханной и необъяснимой красотой. Достоевский говорил, что красота спасет мир, отец же Иоанн не сомневался, что красота и есть его смысл, его стержень. Красота нравственных добрых поступков и красота природы - все создано Богом, а потому едино.

Большевики и теории, которые они использовали первые двадцать-тридцать лет их правления, были чрезвычайно агрессивны. За минувшие после Никона три столетия старообрядческие скиты хорошо научились оборонять себя от греховной жизни, но новая коммунистическая космогония плюс дарвинизм с его идеей естественного отбора, борьбы всех против всех, благодаря школьным учебникам и земледельческим календарям проникли через ограды, и несколько общин попросили отца Иоанна ответить на возникшие вопросы. Он написал целый трактат. Конечно, полностью я его здесь приводить не стану, ограничусь, Анечка, небольшими цитатами. Их отобрал сам Коля и вставил в письма к Нате, представляя ей отца Иоанна.

Начинал он с того, что в последние годы внутри российских сынов была заморожена любовь к Богу, писал, как копился в них безбожный яд, но до революции он таился, лишь когда пала царская корона, раздался страшный глас, что Бога нет, и под этот сатанинский лозунг встала вся страна. Оказавшись без Бога, писал отец Иоанн о большевиках, они принялись сшивать смешные изложения, что солнце, луна, звезды и земля с полным ее устройством создались как бы случайно, самобытно, без разума. Но мы, писал он дальше, никогда не видели и не слышали, чтобы что-то само собой создавалось, без участия мастера даже горшок не может слепиться, а ведь Вселенная устроена куда более чудесно.

Отец Иоанн писал и об устройстве Вселенной, и о жизни, писал о мириадах бабочек, тысячах цветов, о невозможной красоте, радости и ликовании всего живого перед Богом: "И только что заалеет Восток, зарасцветает весенний день, по голубому небосводу выплывет солнце, разливая златозарные свои лучи, и с тем будто оживет вся тварь, все полевые и огородные злаки, отдохнувши холодностью ночной, небесной оросившись росой, под яркими лучами солнца как бы стоят и красуются, развевая свои естественные зеленности. Птицы, день ощутивши, начинают хвалить невещаными гласами своего Творца. Пернатая мелочь, порхаясь по веткам, гласом жалостным поет, лебеди, гуси и утки с криком плещут по синим водам, как бы ночную проводивши темность, торжествуют настатию дня. Хичные гады и звери, почуявши день, залегают в свои ложи. И наоборот, мелкие, безхищные роды зверьков, освободившись от ночной опасности, свободно збирают насущность себе".

"Радуется настатию дня и люботрудная пчелка. Как только разгорается утренняя заря, так она и спешит облететь сладкоорошенные ночной хладностью цветы, наполняясь медом, а другая обвивши цветной пыльцой ножки, опять летит на свою хитрую работу. Да и человек через пролет ночи, освободившись от тяжести предыдущего дня, в радости духа и бодрении тела снова берется за труд. Спешным шагом идет на злачные поля, веселясь красоте и благорастворительности всей растительности и тучногобзующим диким растениям".

Вот что писал отец Иоанн, и надо сказать, что Коля, кому верить, ему или Порецкому, колебался, то один ему казался правым, то другой. И все же он никогда не забывал, что оба они - часть, законная часть избранного народа, и он их обоих вместе с каждым, кто за ними пойдет, должен примирить и снова собрать. В свою очередь, они понимали, что он трудится ради них, всем хочет только добра, и поэтому - тут сомнений нет - искренне его любили и прощали колебания.

Откуда взялся четвертый член Колиного узкого круга, мне, Анечка, выяснить не удалось. То есть я знаю, что и его привел Козленков, но где он его нашел вот что для меня загадка. Сергей Каравайный явно был не из тех, кто стал бы изливать душу первому встречному. Правда, не исключено, что Каравайный еще со времен Дона по молодости лет был оставлен чекистами, так сказать, на развод, теперь же Спирин решил, что для ГПУ может быть полезно, если он пристроится к Коле, и вывел на него Козленкова. В общем, они с Колей встретились, а через полгода козленковских квартирных обменов уже жили в соседних комнатах. Каравайный советскую власть ненавидел просто люто и, казалось бы, Коле подходил мало. Ведь Коля мечтал о мире и прощении, Каравайный же бредил местью, тем не менее они сошлись.

Но по порядку. Во-первых, наш источник - он прежний - письма к Нате, в которых Коля представлял ей людей, что постепенно вокруг него собирались. О Каравайном Кульбарсов писал не раз, и подробно. Сергей был из семьи коренных кубанских казаков, в предгорьях Кавказа они поселились еще в конце XVIII века, однако поприще, избранное его отцом, трудно назвать традиционно казачьим: вместо военной службы и земледелия - университет, позже преподавание русского языка и литературы в новочеркасской гимназии. Следовательно, он из интеллигентных казаков, которые перед революцией на войсковых землях были уже не редкостью. На Первую мировую войну отец Каравайного пошел добровольцем, когда началась Гражданская война, без колебаний примкнул к белым. Довольно долго судьба его берегла, на Мировой войне за три года одно легкое ранение, в Гражданскую он выжил во время ледового похода, а дальше с Мамонтовым дошел до Тулы. Уцелел, и когда после контрнаступления красных казаки откатились обратно на Кубань. Но за два дня до эвакуации его части в Крым, к Врангелю, они напоролись на передовой полк Буденного, были окружены и перебиты. Спустя три месяца и мать Сергея в их родной станице Изобильной прямо на улице была застрелена пьяным матросом. Все, что ты слышишь, Сергей рассказал отнюдь не в первый день в Спасоналивковском, однако постепенно он проникся к Коле доверием и раскрылся.

Со слов Сергея Коля писал Нате о зверствах, что творили красные на Кубани, о том, как насиловали и маленьких девочек, и старух, рассказывал про красную командиршу Маруську, которая, когда ее отряд выбил белых из Изобильной, приказала выкопать труп погибшего при штурме офицера, отрезала у него член и, нацепив, будто знамя, на шашку, пьяная, распевая песни, во весь опор скакала по станице. Сергей страстно любил отца и мать и еще тогда, узнав, что они убиты, четырнадцатилетний, поклялся себе, что за них отомстит. Говорил Коле, что ни о чем другом он и думать не мог. Год Сергей кормился у родственников там же, в Изобильной, а в пятнадцать решил, что пора. К тому времени он знал свою кубанскую родню чуть не до пятого колена, знал, по каким хуторам кто живет - ко многим они ездили на свадьбы, крестины и похороны с отцом и матерью, но были и десятки других семей, совсем уж седьмая вода на киселе; они были ему необходимы не меньше, и он старательно запоминал их имена, где живут, ну и, конечно, дорогу.

Наконец, ранней весной 1921 года Сергей отправился в путь. Месяц за месяцем он обходил хутора, иногда по неделе плутал, не мог никого найти, придя же и прощупав почву, начинал уговаривать родню принять участие в восстании, которое сам и назначил на осень следующего года. Точно на 7 октября 1922 года. Для солидности он представлялся эмиссаром мифического подпольного оргкомитета Всекубанского казачьего войска, но скоро понял, что особой нужды во вранье нет, большинство и так по первому сигналу были готовы выкопать из схронов оружие и подняться. Его отца знали и уважали, в итоге менее чем за полгода несколько сот человек лично Сергею обещали быть 7 октября полностью готовыми. Вдобавок каждый из завербованных сказал, что приведет не менее дюжины собственных родственников и приятелей, в общем, набиралась маленькая армия. Единственное условие, которое везде ему ставили, - не позднее чем 1 октября Сергей сам или через верных людей должен был подтвердить, что их договоренность в силе. А дальше, убеждал Каравайный Колю, стоило восстанию разгореться, поднялись бы и другие казачьи войска, и Донское, и Терское, красных окружили бы со всех сторон, им и податься было бы некуда.

Завершив - он ее называл "степную" - часть работы, Сергей поехал в Ростов, где тоже была родня: хотел переговорить и с ними, главное же, наметить будущие пути движения полков, разузнать о складах оружия, боеприпасов, провианта. Дело и здесь сошло до невероятия гладко, пятнадцатилетний вечно голодный пацан, он был тщедушен, субтилен и подозрений ни у кого не вызывал. И вот, когда он уже кончал разведку и собирался возвращаться домой на Кубань, на улице ему встретился ближайший друг отца Антон Степанович Пластун. Сергей знал, что он, как и отец, добровольцем пошел на Мировую войну, позднее вместе с отцом сражался с красными, но теперь Пластун гляделся процветающим советским чиновником, и это с его биографией было очень и очень странно. Они обнялись, поцеловались, и тот зазвал его к себе. Дома Пластун выставил на стол еду, о которой Сергей давно успел позабыть, - и яйца, и буженину, и сыр, - он накладывал ему на тарелку и накладывал, приговаривая: "Да ты не стесняйся, ешь, ешь, у меня запасы большие". Сергей что-то ему пытался сказать, а Пластун не давал, смеялся: ладно, поешь, разговаривать после будем, я и не разберу ничего, у тебя рот набит.

Сергей ел, а Пластун рассказывал, что здесь, в Ростове, он заведует одним из отделов местного кооперативного союза. По станицам, бывает, что и по хуторам, они открывают склады, приемные пункты, где в обмен на сельхозорудия, мануфактуру и прочее, необходимое казакам, закупают продовольствие для города. Дело идет хорошо, почти каждую неделю появляется по новой заготконторе. Власть их уже оценила, дает помещение, деньги в ссуду, даже выделяет транспорт, чтобы перевезти зерно, мясо, масло. С лошадьми у них большие проблемы, нужны они позарез.

Сергей в Ростове сильно голодал, Пластун попался кстати, и он ел "под завязку", чтобы подольше хватило, набивал себе брюхо и все равно был настороже. Оба они явно нервничали, Сергей не мог понять, как Пластун, столько провоевавший за белых, сумел выкрутиться, почему его не расстреляли, даже не посадили, и от этого, от того, что был полон самых нехороших подозрений, отчаянно боялся сболтнуть лишнее. Но и хозяин, хотя шутил, балагурил, был напряжен, и Сергей удивлялся: по его расчетам, нервничать Пластуну было нечего, раз и ЧК он не испугался.

Позже, за чаем, Пластун стал расспрашивать Сергея. Что отец погиб, он знал, а что вслед убили и мать - нет. Мать в их станице считалась первой красавицей, и отец, и Пластун, оба за ней ухаживали, но она выбрала отца и, по видимости, Пластун принял ее решение спокойно, во всяком случае, они с отцом остались ближайшими друзьями. Теперь, услышав, что ее застрелили, он отвернулся, и Сергей по подрагивающим плечам понял, что Пластун плачет. Тогда, ослабев от еды, заплакал и он.

Смерть матери была поворотной точкой. Пластун и раньше, когда Сергей ел, говорил, что почему бы ему не пойти работать к ним в Центросоюз: ездить по станицам, открывать заготпункты, денег много он не обещает, зато сыт будешь всегда. Сейчас же, дождавшись, когда Сергей кончит всхлипывать, он снова спросил, что тот собирается делать, и Сергей вдруг понял, что Пластун спрашивает, собирается ли он мстить за отца и мать. И тут его прорвало, забыв об осторожности, он стал рассказывать, что за полгода объехал десятки хуторов и что уже несколько сот человек, не меньше, готовы подняться и восстать. Даже срок назначен, 7 октября. Дальше разговор пошел по-взрослому. Пластун аккуратно и по порядку расспрашивал, какие где настроения, кто что говорит и кажется ли Сергею, что это серьезно. Вправду ли казаки поднимутся или кончится болтовней? Сергей яростно его убеждал, что поднимутся, поднимутся точно, не могут не подняться, и тогда Пластун смягчился, сказал, что у него такое же впечатление, и стал объяснять, что он не из-за жратвы зовет Сергея в кооперацию - удобнее прикрытия нет. Где хочешь ездишь, с кем хочешь встречаешься, и никаких подозрений. Наоборот, власть тебя даже поддерживает. Еще он сказал Сергею, что в одиночку ничего не сделать, а за ним, Пластуном, целая организация, и если Сергей согласен, теперь он ее член. Что они вот так, случайно на улице друг друга нашли, было, конечно, настоящее чудо, и что открылись друг другу - второе чудо. В общем, они в тот вечер обо всем договорились, а уже наутро Пластун отвел Сергея в их контору, и Каравайный, получив документы, паек, отправился в свою первую командировку.

Прощаясь, условились они и о правилах конспирации, очень легких. Пластун жил на первом этаже, и окна его комнаты выходили на улицу. Если герань стоит на подоконнике справа, значит, Сергей может спокойно входить, если на левой стороне - явка провалена. Следующие девять месяцев Сергей почти непрерывно ездил по Дону и Кубани, помогая Пластуну связывать между собой сотни и сотни людей, которые должны были возглавить на местах новое восстание, пока, вернувшись однажды в Ростов, не обнаружил, что справа герани нет, и тут он струсил. Не попытавшись ничего узнать, не уволившись из Центросоюза, он первым же поездом уехал из города. Просто-напросто сбежал. А ведь до 7 октября, даты, которую он сам назначил родственникам, оставалось меньше двух месяцев. Хотя бы кого-нибудь из них Сергей обязан был предупредить, но он, ошалев от страха, только и думал, что о собственной шкуре. Сначала прятался в хибарке на берегу Дона, носа оттуда не высовывал, потом решился, пошел на Кубань, но не к родным, хотел через горы пробиться во Владикавказ. Ему везло, со многими опасностями в три месяца пройдя через земли черкесов, карачаевцев и осетин, он к Владикавказу вышел.

Коле Сергей, но не чтобы оправдаться, а так, для полноты картины, говорил, что почему-то твердо был уверен, что Пластун избиений не выдержит, всех выдаст. Из-за этого он и позже, заметая следы, каждые полгода переезжал в другой город. За пять лет побывал в Фергане, в Хабаровске, на Урале, а дальше решил, что о нем забыли. Везде он довольно легко устраивался служить в кооперацию. Уже был и опыт, и навыки. В Москве он жил почти три года, работал и здесь в Центросоюзе. Козленков сказал Коле, что, по его сведениям, Сергей на хорошем счету, и, хоть и не член партии, быстро двигается вверх.

Конечно, Каравайный, пусть он тогда и струсил, был честным, искренним человеком, он и сейчас буквально сходил с ума, что предал людей, которые за ним пошли, ему поверили, предал память матери и отца. Сергей был уверен, что если бы после ареста Пластуна он не сбежал во Владикавказ, то 7 октября от одного хутора к другому, от станицы к станице, все бы занялось в мгновение ока. А потом с Кубани пожар перекинулся и в центр страны. Большевики бросались бы то туда, то сюда, но сделать бы ничего не сумели, их везде ненавидят, объяснял он Коле, только запуганы, боятся первыми подняться. Он это прямо маниакально повторял, не мог слезть. У него и жизни никакой не было. Для маскировки работал и ждал, когда власть ослабнет и он, чтобы она скорее упала, еще ее подтолкнет. Но, повторяю, причина, по которой его взял Коля, в другом.

Когда Сергей рассказывал про свое бегство во Владикавказ, он упомянул, что в горах, в нескольких десятках километров от ближайших железнодорожных путей, он однажды наткнулся на царский вагон и даже в нем переночевал. Прежде он его уже видел. В Ставрополе Корнилов, принимая у казаков, среди которых был и отец Сергея, парад - дело было на железнодорожном вокзале, - вышел именно из него, и отец вечером объяснил, что раньше в вагоне ездил царь, а теперь царя нет, и в вагоне - штаб их войскового атамана. Конечно, в горах от царской роскоши осталось немногое: что можно, давно было свинчено и отодрано; от кожи, бархата уцелели лоскутья, но все равно было видно, что вагон тот, точно тот. Колю особенно поразило вот что: как черкесам - здесь шли их земли - удалось многотонную бронированную махину без рельсов, по полному бездорожью затащить на такую высоту?

Сергей рассказывал про вагон, удивлялся, и вдруг Коля сообразил, что ведь это ковчег. Первый - Ноев ковчег - причалил по ту сторону Кавказского хребта к горе Арарат. В Гражданскую же войну, во время нового потопа, он пристал здесь, с российской стороны Кавказа, следовательно, и в большевистскую революцию праведные спаслись, и он прав, когда верит, что воскресить страну еще можно. Человек, который принес ему весть, что верные живы и они в России, а значит, гнев Господа унялся или скоро должен уняться, конечно, был послан Коле не случайно. То было благословение от Бога, знак, чтобы он и дальше продолжал начатое.

Пятый Колин сподвижник, Анечка, поразил меня больше, чем четыре предыдущих вместе взятые. Еще раз подтвердилась истина, что мир тесен, тесен до чрезвычайности. Ты не поверишь: его фамилия Халюпин. Тот самый Халюпин, письма которого о древе познания добра и зла обнаружил в архиве Ботанического сада мой отец, а твой дед. В жизни Коли Халюпин сыграл немалую роль, во всяком случае в письмах к Нате он никого не цитирует столь часто и подробно. Из писем ясно, что Халюпин был убежденный толстовец.

С начала двадцатых по начало тридцатых годов, с перерывом на тюрьму, он жил в разных толстовских коммунах, в том числе три года на Алтае, где и занялся селекцией Райского дерева. Толстого он считал чем-то вроде мессии, который был послан людям, когда они совсем отчаялись. Но спасти удалось немногих, и Халюпин признавал, что в неудаче виноваты они сами - ученики Толстого. Коле он говорил, что согласен с Лениным: Толстого и впрямь правильно назвать "Зеркалом русской революции". Первая и большая половина его жизни, все в ней, и семья, и писательство, было стреножено компромиссами. Хорошее и плохое не просто слеплено на скорую руку, тяп-ляп, а, подобно остальной России, одно проросло другое так глубоко, что уже и не поймешь, где что начинается. Толстой был идеалистом до мозга костей, хотел и верил, что можно сделать, что в мире ничего, кроме добра, не будет, но каждый раз, когда он пытался следовать своей вере, получалось или шутовство, или как и у других частью хорошее, а частью плохое, частью праведное, а частью - грешное.

К моменту знакомства с Колей Халюпин отсидел в тюрьме почти пять лет, в двадцать восьмом году он помогал общине молокан перебраться в Канаду и был, когда молокане уехали, обвинен в шпионаже. Годы, проведенные в коммуне, были самыми счастливыми в его жизни, и тюрьма это лишь подчеркнула. Он часами с восторгом рассказывал, как у них все было устроено, с каким наслаждением они работали и как в итоге процветали. Хотя цель была отнюдь не в богатстве: деньги, что оставались, они полностью отдавали коммунам, которые только что организовались и которым на первых порах было, конечно, нелегко. Но и они, заверял Халюпин Колю, тоже через год-два начинали процветать, и там жизнь быстро налаживалась. Для меня, Анечка, с детства читавшего о нищих сталинских колхозах, где за трудодень осенью крестьянам не давали и стакана муки, где ни у кого не было паспорта, а без него ты тот же крепостной, одна разница: вместо прежнего барина новый - председатель колхоза, Колины письма к Нате казались доброй сказкой, но Халюпин ничего не преувеличивал.

Он был убежден, что в коммунах потому было хорошо, что Толстой создал настолько чистое и безупречное учение, что использовать его во зло невозможно. Но он же с не меньшим жаром объяснял Коле, что среди гэпэушных следователей, известных своей жестокостью, было немало толстовцев из их коммун. Про двух еще тогда, когда он сидел на Лубянке, ему рассказывали сокамерники, а насчет третьего он готов свидетельствовать лично: Котиков, его первый следователь. Особых противоречий Халюпин здесь не видел. Все равно, говорил он, "лучше людей, чем ученики Толстого, я в жизни не встречал. То есть поодиночке по личной природе попадались мне, конечно, и не хуже, но так, чтобы отмеченные одной метой, хорошие через учение - только они, да еще, пожалуй, баптисты".

И на коммунах, которыми они селились, объяснял Халюпин, тоже лежала благодать, но уж чересчур далеко они от всех отошли, однако мостик назад оставили, и для многих это сделалось страшным искушением. Толстой, наш учитель, очень скакнул в своих нравственных принципах, как бы напрочь себя переделал. Получилось, что, пусть и добровольно, толстовство все равно было насилием над обычной человеческой природой. "Понимаешь, куда он клонит? писал Коля Нате и продолжал цитировать Халюпина. - В сущности, цель у толстовцев была почти та же, что у большевиков, правда, средства иные, ни в чем со средствами коммунистов не согласные: полная свобода - в любой день можешь выйти из коммуны, в любой, если коммуна не возражает, в нее вернуться; но и то, что они сообществом, коммуной строили из себя новых людей, спасались коллективом и что цель для них была так близка, позволяло толстовцам легко, будто родным, входить в советскую жизнь. Чувствовать себя в ней дома. Раньше они по несколько лет уже прожили в коммунистическом мире, и он воистину был прекрасен.

Под влиянием Толстого, - говорил Халюпин, - мы тогда и впрямь порвали с прежним существованием, со всеми его компромиссами и слабостью, порвали с ложью, грязью, униженностью и в натуре построили рай на земле, в натуре в нем жили. Он оказался достижим, возможен, и главное, без чуда, без Бога, при жизни. Это - что мы уже жили в раю - был наш вклад, наше приданое, то, с чем мы приходили в уже не толстовскую, а советскую коммуну. Шли же мы туда, во всяком случае, многие из нас, для одного - чтобы приблизить превращение земли в рай. Власть, государственная машина, что была у большевиков, могла бесконечно укоротить и облегчить путь, сделать, чтобы не только мы, ученики Толстого, но и другие получили долю в земном раю, в котором, словно в небесном, блага, сколько их ни раздавай, не уменьшаются, наоборот: чем больше вошедших, праведных, тем больше у каждого.

В толстовцах, - говорил Халюпин, - вернувшихся назад в обычную жизнь, чтобы подать задержавшимся добрую весть о рае, сказать, что он есть, что он рядом и точно такой, как говорили пророки от века, - в них, которые, будто проводники, готовы были всех вести за собой, если они становились следователями, было намного больше вдохновения и идеализма, намного больше искренности. В них и на грамм не было сомнения в своей правоте. Не было сомнения, что те, кто попал в их руки, действительно общие, общинные враги, сбивающие коммуну с дороги в рай.

И снова: "Те, кто раньше уже сам себя переделал, часто с брезгливостью относятся к обыденной жизни. В свое время и они за нее цеплялись, но перебороли себя, и то, что другие продолжают держаться за прошлое, казалось им неправильным - это была слабость, та трусость, которая заслуживала не сострадания, а презрения. Вообще, - подвел он тогда итог, - люди, особенно остро чувствующие несовершенство нашего мира, склонны мало ценить чужую жизнь".

О Толстом и толстовстве Коля с Халюпиным говорили еще не раз. Колю все связанное с Толстым очень занимало. Так, однажды Халюпин долго объяснял ему, что Толстой, когда он создавал свое учение о добре, счастье, справедливости, не заметил, что если благодати он хочет достичь в полноте, которая среди обычных людей встречается редко, которая делает их святыми, он должен или быть Богом, или сначала уйти, жить один. Ища подобной жизни, пояснил Халюпин, раньше уходили в пустыню, потом в монастырь - и это было разумно.

Существовало, хотя и не везде, правило: когда человек покидал мирскую жизнь, он должен был получить согласие родных, потому что нельзя уходить в жизнь без греха, причиняя боль и горе близким. Добро не должно причинять зло. Попытка жить по-новому, никуда не уходя, продолжал Халюпин, превращала все в ложь - и здесь выход был один - покончить с прошлой жизнью, своей и не своей, приговорить ее к смерти за то, что она несовершенна.

Многое, что я пишу, волновало и самого Халюпина. Коля иногда замечал, что он именно себя и имеет в виду, именно себе, например, объясняет, что человек, уходя в монастырь, может уйти от собственного прошлого - оставшемуся подобное не дано, но ни один, ни другой не имеют права трогать прошлое, если оно не только их. "Человек не властен над чужим прошлым, - заклинал он Колю. - То есть, даже если у него и есть сила, он не может, не должен ее использовать. Нельзя убивать прошлое, общее с другими людьми, нельзя так расчищать место для новой правды". И еще, через день: "Богом устроено, что добро, которое ты хочешь принести человечеству, не искупит зла, принесенного близким. Добро очень зависит от расстояния. Обращенное на людей, которых ты любишь, оно всегда больше, чем розданное, распределенное среди всех. Если ты ради общего блага причинишь боль близким, зло перевесит, и от этого никуда не деться".

"Конечно, трудно примириться, - продолжал тогда Халюпин, - что надо уходить, что все, что ты понял, - для одного тебя, что даже люди, ближе которых никого нет, люди, с которыми ты прожил целую жизнь, которых любил, которые рожали тебе детей, ничего не хотят с тобой разделить. Что они затыкают уши, только бы не слышать о том, что тебе представляется самым чистым и прекрасным, что ты мечтаешь всем и без остатка отдать, зная, что твой дар, сколько ни раздавай - не оскудеет, зная, что это те хлебы, которые, сколько ни отламывай от них - не кончаются, - а они заталкивают в тебя обратно и не хотят ничего понимать.

Здесь корень практического осуществления идеи. Почему они отказываются от того, что так прекрасно, почему не хотят принимать, почему не меняют зло на добро, не дети ли они неразумные и не твой ли долг - долг учителя - взять их за руку и вывести на правильную дорогу?

Нет ничего опаснее учительства, - вел он дальше, увлекаясь и уже не замечая, что его слова больше походят на обвинение, чем на панегирик, - отец не отвечает за сына, сын за отца, но учитель отвечает за учеников. Откажись от учительства; неправда, что если ты знаешь нечто хорошее и не научил, не передал - это грех. Если ты учитель, тебе нужна власть. Власть усиливает действенность уроков, и ты должен хотеть, чтобы ее было много, ты должен любить и хотеть ею пользоваться.

Страшное дело - отказ от прошлого, на всей или почти всей жизни ставится крест, то, что было в ней, объявляется ложью, злом и отсекается, жизнь человека рвется по живому, и выйти из этого здоровым невозможно. Восторг обретенной правды хоть и может подавить, дать забыть прошлое, но ведь сзади пустота, провал. И еще: в рождении не из материнской утробы, а из идеи - все искусственное, и мир, который создают в себе и вокруг себя люди, переписавшие свою жизнь, сумевшие в середине пути подвести итог и вынести приговор, - такой же искусственный. Новый мир отлично приспособлен к переделкам, его просто конструировать, он мобилен, но те, кому трудно отказаться от прошлого, в него никак не вписываются: он быстр и они не успевают за ним".

Другой разговор. Толстой, говорил Халюпин, был очень хороший человек: он боролся против смертной казни, мечтал о нравственном самосовершенствовании, мечтал о том, чтобы здесь, на земле, было, как хотел Христос. Ради этого он готов был отказаться от своего и не только от своего прошлого, и тем, кто был с ним рядом, кто любил его, он поломал жизнь.

Я и сам, Аня, знаю, что многие годы семья Толстого жила очень тяжело, что начиная с 80-х годов он и Берс расходились дальше и дальше, и вместе с женой от него уходили дети, кроме разве одной дочери, а место их занимали ученики. Я знаю, что он долго искал примирения с семьей, когда же увидел, что оно невозможно, понял, что все, что он делает и говорит, лишь продолжает их разводить, бежал из Ясной Поляны. Через десять дней он умер в доме начальника железнодорожной станции Астапово, который подобрал его на перроне.

"В его бегстве из старой жизни, - говорил Халюпин, - в полном разрыве с ней и скорой гибели трудно не увидеть прообраз происшедшего с Россией спустя семь лет. Еще рельефнее другое сходство: Россия предреволюционных лет во всех отношениях была страной учеников, а не детей. Когда-то Господь перед тем, как вывести евреев из Египта, сделал так, что женщины рожали по шесть-семь детей зараз, но это были дети, обычные дети. "Размножение учениками", - конечно, не природный, но поразительно быстрый способ размножения людей. Изобретен он не Богом, а человеком, и с настоящим, природным находится в не знающей компромиссов вражде, в вечной, ни с чем не сравнимой ревности. Те же иудеи и христиане.

Быстрота размножения учениками манила революционеров. Она одна давала надежду сразу буквально в мгновение ока утвердить мир, в котором все-все будет по-другому. Однако Толстой предвидел, что из его учеников может произрасти зло. Своей жене Софье Берс он говорил, что ученики - те же дети, только воспитанные без материнского тепла, ущербные. Много лет он буквально молил ее, чтобы она обращалась с ними, будто они их общие, вернее, еще нежнее, еще внимательнее, как обращаются с больными или сиротами".

Кстати, по словам Коли, Халюпин утверждал, что Чертковым и его свитой Толстой был фактически похищен из Ясной Поляны. Он говорил, что это похищение растянулось почти на тридцать лет и лишь в последние годы, неправдоподобно ускорившись, убило Толстого. Обычно, говорил он Коле, ученики похищают учителя после его смерти - Толстого же похитили живым. Он умер из-за учеников, но бежал он к ним, и правыми в итоге оказались тоже они. Подобно многим учителям Толстой - жертва учеников, но породил их он сам.

Теперь, Анечка, завершив немалый крюк, возвращаюсь к Колиному письму Феогносту, о котором раньше обещал тебе рассказать. В подлиннике оно не сохранилось, однако породило столько событий, что реконструировать его несложно. Это Колино письмо было последним, больше он никогда Феогносту не писал, хотя Ната с Катей переписывались и дальше, правда, писали реже и нерегулярно. Письмо содержало настоящий вызов на судебный поединок, "поле", сделанный грамотно, со всеми принятыми формальностями. Цель "поля", как в свое время и у Каина с Авелем, - дать возможность Господу самому решить, чья жертва Ему более угодна.

К поединку Коля шел долго, может быть, даже идея "поля" принадлежала и не ему, а Спирину. Доказательств второго у меня нет, кроме разве что следующего: события, которые сопровождали поединок, вне всяких сомнений требовали длительной подготовки, и она, что очевидно, была проделана, причем очень и очень тщательно. Значит, Спирин заранее, чуть ли не за три-четыре месяца до вызова, о нем уже знал. Вот я и думаю, что идея была его, а дальше он, как и с Владивостоком, сумел внушить ее Коле. Кстати, похоже, что Коля, несмотря на все страсти по поводу Девы Марии, с вызовом уклонялся до последнего.

Оба они, и Феогност, и Коля, отчаянно боялись повторить историю Каина и Авеля; Спирин же их, словно детей, осторожно за ручку к этому вел. Но здесь они его переиграли. Каждый из них твердо знал, что брат не должен погибнуть от его руки. И Господь им помог. Он еще с Каином был устрашен ревностью человека в вере, его готовностью пойти даже на смертоубийство, лишь бы угодить Богу. Господь не желал ни такой веры, ни таких жертв, в итоге поединок закончился без крови. Во всяком случае, без крови братьев.

В том, что тогда, в 36-м году, произошло в стране, мне многое понятно, а многое нет; сама увидишь - вопросов бездна. Хотя общие контуры ясны. Жертва Феогноста - его православие, верность истинной вере в Создателя всего сущего, его отказ от любых компромиссов с богоненавистной антихристовой властью, его мученичество - бесконечные тюремные и лагерные сроки, наконец, уход в юродство, туда, где только и могла уцелеть вера. Думаю, что любой из нас сочтет возложенное им на алтарь тельцом без изъяна. Немудрено, что перед поединком, по свидетельству разных людей, и в первую очередь Кати, Феогност чувствовал себя уверенно, не сомневался, что Господь предпочтет именно его жертву.

Но основания верить в победу имел и Коля. Год за годом он не жалел ничего, чтобы разделенных, расколотых, ненавидящих друг друга людей вновь собрать в народ. Ради этого он ушел из дома, ушел от Наты, которую безумно любил. Словом, и он посвятил себя Богу, и он ни о ком, кроме Бога, не думал и не помнил. Он знал, что пока Господу не вернут Его избранный народ, о спасении нечего и мечтать.

Да, когда Дева Мария, предваряя Христа, сошла в мир, Коля и помогавшие ему чекисты, если бы им удалось ее разыскать, не остановились бы ни перед чем, только бы заставить Христа прийти на землю. Но ведь он действовал бескорыстно, просто считал, что необходимо показать высшей силе, что творится в России. До какого одичания дошел даже избранный народ Божий - что уж говорить об остальных.

Казалось бы, Феогност сделал добро, спас Деву Марию, не допустил над ней насилия, на которое Коля бы, без сомнения, решился. А что в итоге? Зло длится и длится, конца ему нет. Ясно, что из Феогностова добра не вышло ничего, кроме новых бед и нового горя. Коля его предупреждал. Вот те первины, что были возложены им на алтарь, и Коля верил, что Господь, честно разобравшись, что к чему, не только признает его правоту, не только отдаст ему победу, но и сразу после их с Феогностом поединка сойдет на землю, к своему народу.

Теперь, Анечка, о Спирине. И Коля, и Феогност не сомневались, что схватка идет между ними двумя, а Спирин, хоть сейчас он и живет с Натой - это так, стоит любому из них пальцем поманить, она бросит бедного чекиста и потом никогда не вспомнит. Спирина, что он в тени, конечно, устраивало, долгое время он вел себя, будто и впрямь ни в чем не заинтересован и нейтрален - нечто вроде беспартийного арбитра, на которого обе стороны равно могут положиться. На самом деле ради Наты Спирин был готов на все.

Что же до Наты с Катей, то я, Анечка, больше и больше склоняюсь к твоей версии. В схватке братьев и чекиста Ната отнюдь не была лишь трофеем: Коля, Феогност и Спирин сражаются за нее, а она, сидя на лавочке, кротко ждет, кому достанется. Каждому из троих - кто ей нужен, кого она возьмет себе в мужья, Ната объяснила вполне доходчиво. Балом правила именно Ната, и за дрова, которые они наломали, - а дров было немало, - в конечном счете отвечает она.

Ната и Катя двоюродные сестры, но схожего в них немного. Катя с детства брала слабых, брала из жалости и любила тоже из жалости. То есть она додавала тем, кому было недодано, людей же, у которых всего вдосталь, не замечала. Ни они в ней не нуждались, ни она в них. Другое дело - Ната. Нате подавай не сильного, а сильнейшего из сильных, победителя. Лишь он ей ровня, лишь с ним она чувствует, что живет, а не милостыню подает. Но время им обеим досталось смутное. Если бы, как в песне поется: "Кто был никем, тот станет всем", здесь Ната еще разобралась бы. Беда в другом. Сегодня ты король, а завтра под утро, когда сон самый сладкий, за тобой черный воронок приехал. И дальше ты настолько никто, что тебя даже не похоронишь по-человечески. Я, Аня, передаю суть многих Натиных разговоров со Спириным, она их не однажды излагала в письмах к Кате. Иногда прямо в виде диалога.

Спирин: "Чего тебе не хватает? Почему не разведешься, наконец, с Колей, не станешь моей женой? Скажи, чего ты хочешь. Квартиру? Завтра будет квартира. Любая. Место? Опять же выбирай. Где лучше: в Зимнем или, может быть, в Кремле. Бриллианты, меха - только скажи". Ната: "Да, сегодня ты на коне. Царь и Бог, можно сказать. А завтра я жена врага народа и в "столыпине" в Воркуту еду. Этак прикинешь - с Колей-то спокойнее будет. Пойми, я баба, и мне, чтобы начать вить гнездо, надежность нужна". Спирин: "Со мной этого не будет". Ната: "Ну-ну". Спирин в крик: "Я тебе говорю, со мной этого не будет". Ната: "А Куркин, твой предшественник, где он теперь, в каком рву? И жена его, кстати, где?". Спирин: "Куркин другое дело". Ната: "А Ольшанский где?". Спирин уходит, хлопнув дверью.

Через пару дней продолжение. Спирин: "Хорошо, Ната, я не понял только одного: кто тебе должен дать гарантии? Ягода?". Ната: "Ягода не прочней тебя". Спирин с издевкой: "Тогда, может быть, Сталин?". Ната: "Захотят, в два счета и Сталина сковырнут. ЦК проголосовало, глядишь - вместо Сталина уже Киров или, там, Куйбышев, например. Через неделю о нем никто и не вспомнит". Спирин на сей раз спокойно: "Тогда кто же? Господь Бог?". Ната не улыбнувшись: "Да, Господь Бог. Кого Он из вас изберет, и мне мил".

Я не знаю, насколько всерьез последнюю Натину реплику принял Спирин, но мимо ушей он ее точно не пропустил. Спирин, без сомнения, был талантливейший чекист, естественно, что детали операции, которую он выстроил, не только были подогнаны и увязаны, но и каждый этап многократно страховался. Да, конечно, его бы устроило, если бы Коля и Феогност друг с другом расправились. Неважно, кто бы из них выжил, победителю Ната все равно бы не досталась. Один брат убит, другой убийца, Каин, отверженный среди людей. Они это тоже понимали. Опытный карманник, чтобы "мусора" не пришили лишнего, идя на дело, не берет ничего острее расчески. Так и Коля с Феогностом; хоть и вышли на поединок, хитрили, прятались за чужими спинами, лишь бы не пролить крови родного брата. Но Спирин был к подобному готов.

История Каина и Авеля, повторись она, была бы для него большим подарком, но и честного состязания с братьями Спирин не боялся. Коля и Феогност шли к Богу со своими дарами, но и у него, Спирина, было что возложить на алтарь. Доказать, Анечка, я вряд ли что смогу, о таких вещах в письмах пишут редко, однако убежден: Спирин тогда задумал самую настоящую контрреволюцию. Похоже, он собирался убрать и тех, кто с ним работал в "органах", причем подчистую, и большевиков - партийную аристократию, которая делала революцию, а заодно следующее поколение - кого к власти привела Гражданская война. С его, Спирина, помощью их должно было покарать собственное детище. Они победили неправедным путем, пролив бездну братской крови, и вот теперь эта кровь должна была их настигнуть.

Думаю, он ненавидел советскую власть не меньше Феогноста, но если епископ мечтал об одном - уйти от новой жизни куда угодно - в скит, в пустыню, только бы ничего о ней не знать и не слышать, то Спирин, человек другого темперамента, решился на отчаянный шаг - попытался уничтожить богомерзкую, богоненавистную и богопротивную власть.

Согласись, Анечка, что не принять его жертву Господу было бы трудно. Я тебе уже говорил, что Спирин был на редкость умен, вдобавок с прекрасной интуицией. Он отлично чувствовал, и куда, и как идут события. Ловушка, капкан, который он сконструировал, чтобы не вызвать подозрений, был сделан из того же материала, что и тогдашняя Россия, Россия середины тридцатых годов. Неотличимы были ни цвет, ни запах, ни фактура. Но он погиб, и Ната ему не досталась. Причина его поражения одна-единственная: на подготовку операции Спирину было отпущено слишком мало времени.

Дата поединка была названа в письме-вызове Коли Феогносту, и изменить ее, не вызвав подозрений, было невозможно. Место - Ходынское поле - Спирин, учитывая целый ряд соображений, среди прочих близость к Кремлю, размеры, предложил сам, еще когда речь о поединке зашла первый раз, тут все было в порядке, но главное, конечно, дата, ею он был связан по рукам и ногам. Спирин сразу загнал себя в сильнейший цейтнот, и было ясно, что прозвонить, проверить до конца все контакты и спайки он не успеет. Но прежде чем получить свою пулю, он кое с кем посчитался.

Подготовку к Ходынке Спирин вел в основном в двух направлениях. Во-первых, пытаясь прощупать власть, он утроил число арестов, причем, постепенно сужая круги, стал ближе и ближе подбираться к Сталину. Брал не сплошняком, а выдергивал из грядки то там, то тут, и догадаться, куда он целит, было трудно.

Несколько раз, будто заплутавшись, он подступал к вождю почти вплотную были арестованы и Молотов, и Каганович, и Маленков с Рудзутаком. Обвинения стандартные: создание подпольного правотроцкистского центра или организация по заданию западных разведок диверсионно-вредительской группы. Рудзутака с Кагановичем ему безо всяких проблем дали осудить и расстрелять (здесь он угадал - очевидно, и Сталин поставил на них крест), а вот с Молотовым и Маленковым вышла осечка, извинившись, их пришлось выпустить.

Но Спирину это не повредило. Сталин по-прежнему его и ценил и полностью доверял: когда Молотов на секретариате ЦК заикнулся было, что его арест - не случайная ошибка "органов", а запланированная диверсия против партии, Сталин высмеял Молотова.

Разведка боем была для Спирина очень важна. Прежде чем раскрутить террор так, чтобы остановить его было уже невозможно, машину необходимо было запустить и дать ей набрать обороты. Тут следовало начинать как раз с тех, чья песенка все равно была спета, а уж затем шаг за шагом пробираться к другим. Нужна была тонкая, по-настоящему ювелирная работа, и хотя Спирин много чего знал, точно, по фамилиям и по числам определиться, когда кого брать и в чем обвинять - он без подобной разведки сумел бы вряд ли.

Пока судьба берегла его от серьезных ошибок, и маховик постепенно, не спеша, раскручивался. Работа шла хорошо, не было не то что сопротивления, наоборот, и в партии, и в народе требовали брать больше, брать еще и еще. Бросить, наконец, либеральничать, задать врагам острастку по-нашему, по-пролетарски. И здесь, боясь форсажем сорвать двигатель, Спирин, наоборот, притормаживал.

Второе направление было куда скучнее, но отнюдь не менее важным. Еще раньше, чем Коля отправил формальный вызов Феогносту, Спирин написал в ЦК несколько писем, а затем выступал на заседаниях, где они обсуждались. Часть стенограмм до наших дней сохранилась в партийном архиве. Для полноты картины я кое-что тебе перескажу, но прежде заметь: без спиринских обращений в ЦК не было бы ни самой Ходынки, ни событий, которые за ней последовали.

Именно письмами и выступлениями Спирину удалось переломить ситуацию и получить от товарищей по партии фактически карт-бланш. Например, на заседании ЦК 12 марта 1936 года он говорил: "Сейчас ежегодно в партию вступают сотни тысяч новых членов, но преданы ли они нашим идеям, готовы ли пожертвовать всем, отдать даже жизнь, чтобы правда восторжествовала? Ничего этого мы не знаем и узнать не можем. Каждый из них произносит правильные слова, голосует за кого надо, но кто он - брат или замаскированный враг, истинный сподвижник или присосавшийся, примазавшийся к партии карьерист - Бог весть. Никакое ЧК тут помочь не в силах. А ведь важнее ничего нет. Партии на пути, по которому она ведет народ, предстоят еще многие трудности. Будут и расколы, и временные неудачи. Не исключаю, что со стороны не раз будет казаться, что партия уже не та, что она ослабела, выдохлась, больше того - скоро ей конец. И вот тогда присосавшиеся побегут, будто крысы с тонущего корабля. А что, если их будет столько, что своим числом, ужасом они собьют с ног, дезорганизуют честных бойцов, которые и есть истинная партия".

"Партии пора, - продолжал Спирин на другом заседании (3 апреля 1936 года), - посмотреть правде в глаза, давно пора отделить чистых от нечистых. То, что сегодня быть большевиком, членом партии во всех отношениях выгодно, - очень плохо. В партии должны остаться лишь работники, на которых мы можем положиться в любых обстоятельствах". "Неважно мы знаем и своих врагов (письмо в ЦК от 12 апреля). Они отлично маскируются, притворяются простыми обывателями, сочувствующими общему делу. Но обманываться не стоит, врагов у нас много. Решительных, убежденных врагов, только и ждущих момента, чтобы нанести удар в спину. Дать им подобный шанс - преступление перед революцией, непростительная глупость. Сейчас, когда партия сильна как никогда, тактически верно вызвать, спровоцировать их выступление и поименно выявить каждого, кто молится о нашей смерти. Враг, которого знаешь в лицо, - заключал письмо Спирин, - во сто крат менее опасен, чем враг затаившийся, ушедший в подполье".

Апрельские письма и выступления Спирина постепенно рыхлили и удобряли почву. Спирин понимал, что если подготовленный план он лично предложит на секретариате партии, шансов быть принятым у него нет. Радикальность, а главное, необычность некоторых идей могла испугать кого угодно. Спирин не сомневался: стоит ему перейти к конкретным деталям, один за другим члены ЦК станут говорить, что до идеала, конечно, далеко, но положение в стране хорошее, необходимости в изысках нет и, слава богу, не предвидится. Значит, прямой путь был для Спирина отрезан, отрезан напрочь. Но был непрямой: изложить суть - бросить прикормку - и уйти в кусты. Дать цэкистам две-три недели сказанное спокойно, не торопясь, обдумать. Тогда есть надежда, что они сами к нему приступят: что делать? Почему он, заместитель председателя НКВД, в чьем непосредственном ведении находится борьба с "контрой", не принимает срочных мер?

Но спешить не следовало и тут. Рыбка на крючок должна была сесть покрепче. Они должны были испугаться, запаниковать, начать требовать, и требовать от него немедленных действий, кричать, что промедление смерти подобно. Его же роль проще - вяло отбиваться, объясняя, что ситуация сложная, много неясного. Лишь когда они заявят, что если так - пусть из ЧК уходит, "органам" нужны другие люди - можно выводить на сцену и Колю с Феогностом.

Жизнь показала, что спиринский расчет был верен. Он тянул и тянул паузу, тянул до последнего. Десятого мая на секретариате ЦК был поставлен вопрос о его немедленном, прямо сегодня отстранении от должности первого заместителя народного комиссара внутренних дел как не справляющегося со своими обязанностями; перед голосованием Спирин поднял руку и попросил слова. Ему дали.

Держался он спокойно, даже будто отстраненно. Сначала доложил о разных делах, которые были в его ведении, но то ли среди них не было ничего интересного, то ли членов ЦК они не волновали, во всяком случае, Молотов его перебил. С места он заявил, что пришел сюда для обсуждения другого вопроса и снимают его, Спирина, с должности тоже по другой причине. Есть ему что сказать, - они слушают, нет - пускай садится, работы много, и тратить зря время никто не хочет.

Оборвал его Молотов, остальные молчали, но Спирин видел, что и они с ним согласны. Плод созрел, можно собирать урожай. Почему же, по-прежнему не спеша ответил Спирин, и по делу, которое заботит членов ЦК, сказать ему есть что. Но он думал, что, уходя из НКВД, обязан дать общий отчет, однако если ошибся просит прощения. Что же касается вопроса с контрреволюцией, то шанс выправить ситуацию, причем радикально, - неплохой, и он, Спирин, надеется, что партия его не упустит.

Последние месяцы шла тщательная агентурная работа. Ею была занята ровно половина штатных сотрудников "органов", в том числе две трети сексотов, и буквально вчера она дала результат. Результат сенсационный. "Но по порядку, сказал Спирин. - Во-первых, удалось выяснить имена двух главных вождей контрреволюционного заговора. Это родные братья: старший - Федор Кульбарсов, в прошлом епископ русской православной церкви в Нижнем Новгороде, больше известный как отец Феогност, и младший - Николай Кульбарсов; они из дворян средней руки. Поскольку "органы" знают и их имена, и место проживания, обоих нетрудно арестовать и доложить, что операция успешно завершена. Однако он, Спирин, считал бы арест братьев грубой ошибкой. Сегодня у партии есть исторический шанс не просто выявить всех активных противников советской власти, но и то, что бывает реже редкого: разом врагов уничтожить.

Таким оптимистом, - продолжал Спирин, - меня делает вот что. По надежным агентурным донесениям нам известно, что недавно два брата, которые прежде, несмотря на тактические разногласия, действовали заодно, в кровь разругались. Вражда между ними смертельная. И сейчас, пока никто не успел их помирить, есть уникальная возможность развязать в стане контрреволюции настоящую гражданскую войну. Силы братьев примерно равны, ожесточение между ними и их сторонниками чрезвычайное, если им позволить, они будут резать друг друга и резать. От партии, - говорил дальше Спирин, - требуется немногое: чуть контрреволюции помочь. Я предлагаю организовать схватку на Ходынском поле, а чтобы братьям было легче собрать свои силы, думаю, что достаточно сделать железные дороги в стране на месяц бесплатными. Почему Ходынка? - пояснил он, - и по размерам десять квадратных километров, и по удобству контроля лучше места не найдешь во всей стране. То есть нам нужно организовать транспорт, с остальным они справятся сами". Дабы снять оставшиеся вопросы, Спирин заключил: "Ненависть между Феогностом и Николаем Кульбарсовыми так сильна, что обе стороны готовы принять от нашей партии любые услуги, даже готовы, чтобы в их войне она была судьей, арбитром, лишь бы один брат без помех мог расправиться с другим".

Доложенное Спириным поразило цэкистов и в корне переломило ситуацию: разом выявить всех врагов и разом же их уничтожить - о подобном никто из партийцев и мечтать не смел. Задачу, с которой НКВД вряд ли бы справился и за четверть века, Спирин предлагал решить за день, максимум - за неделю. Естественно, вопрос о его отставке немедленно отпал, более того, по личному предложению Сталина для проведения операции, получившей кодовое название "Каин", ему были предоставлены особые полномочия. Они далеко выходили за рамки обычных для заместителя главы НКВД. Скоро спиринские полномочия сами собой и вовсе стали исключительными.

На следующий день после триумфального для Спирина секретариата Коля и послал Феогносту свой знаменитый вызов. Однако я, Анечка, не спешил бы утверждать, что Спирин просто дал Коле отмашку или, того хуже, они вообще находились в сговоре, скорее, раньше Спирин через Нату Колю от этого шага осторожно удерживал, а теперь перестал. Вызов был лаконичен и мало похож на другие Колины письма, в конце же, постскриптум, говорилось, что если Феогност их с Колей спор готов передать на Божий суд, то Илья Спирин, им обоим хорошо известный, любезно согласился помочь и в организации поединка, и в улаживании необходимых формальностей.

Феогност ответил, что Божий суд его устраивает, и ровно через пять дней фельдъегерской почтой в Экибастуз, где он, закончив очередной лагерный срок, жил на поселении, было доставлено спиринское послание. В отличие от Колиного, оно было подробно и сделано с исключительной тщательностью. Буквально каждая деталь снабжена ссылками на прецеденты и авторитеты. Вряд ли Спирин писал его сам, уверен, послание - коллективный труд историков из неведомой шарашки. Но тонкости, которых там вагон, - чушь; конечно, по существу они правильные, только толку от их правильности в тогдашней России как от козла молока.

Посуди, Анечка: где Коле и Феогносту было раздобыть положенные одеяния, оружие, когда заучивать бесконечные обращения, поклоны, реверансы, которыми противники должны обменяться перед и после окончания поединка? Однако две вещи в письме были чрезвычайно важными.

Во-первых, Спирин написал Феогносту, что и он, и Коля, в соответствии с существующими прецедентами, могут явиться на судебное поле в сопровождении верных им людей. Причем те вправе принять участие в поединке на равных с ними или даже вместо них. Спирин сознавал, что и Коля, и Феогност за сей пункт буквально уцепятся. Для них здесь был шанс обойти, избежать судьбы Каина и Авеля. Увы, одновременно на надеждах Спирина, что брат убьет брата и будет, в свою очередь, проклят Богом, ставился жирный крест. Однако выхода не было. Весь план, который он блистательно доложил на секретариате ЦК, строился на том, что каждый из братьев приведет на битву сотни и тысячи собственных сторонников.

Второе из важного - подробный разбор, чем он, Спирин (если, конечно, Феогност и Коля не выразят несогласия) будет руководствоваться, вынося вердикт, в случае, если исход поединка окажется неопределенным. То есть когда Господь не даст ясно понять, кто из них, Коля или Феогност, перед Ним прав, чья жертва принята.

Уже через сутки после визита фельдъегеря Феогност срочной телеграммой подтвердил спиринские полномочия и выразил полное удовлетворение теми условиями поединка, что нашел в меморандуме. Так почти молниеносно закончился подготовительный этап и настал черед кропотливой практической работы. Она, что естественно, у всех троих была разная.

Спирин, например, тут же привлек ровно половину кадрового состава НКВД для вербовки на местах групп добровольцев, готовых участвовать в поединке Коли и Феогноста. Людей надо было не только найти и собрать, но и организовать их переброску на Ходынское поле железной дорогой, автомобилями, гужевым транспортом. Однако, несмотря на огромные усилия, вербовка сразу не задалась. Один город за другим докладывал, что желающих или нет, или единицы, да и те, по агентурным данным, не идейные бойцы, просто они на халяву хотят съездить в Москву. Колю, кстати (о спиринской неудаче он узнал из Натиного письма), последнее отнюдь не огорчило. Он давно боялся, что их с Феогностом личный спор перерастет в новую гражданскую войну. В Катином архиве добрый десяток явно инспирированных Колей Натиных писем с призывами к Феогносту биться один на один, в крайнем случае, вывести на Ходынку не более пяти-шести верных им людей. Как раз со столькими собирался идти на поединок сам Коля.

По-видимому, Феогност внял Колиным обращениям. В назначенный день он вышел на Ходынское поле с пятью другими юродивыми. Среди них: один расслабленный, в миру Феогностов тезка, Федор Нижегородский, я слышал, что он был редкий чудотворец и прозорливец; безрукий - ему их оторвало на заводе - Сереженька Тихвинский, великий постник и тоже прозорливец; конечно, юродивая, которая когда-то и себя и камеру измазала собственным дерьмом, а в довершение им же написала на стене "Ленин ублюдок недоделанный", после чего чекисты выгнали ее к чертовой матери и уже не трогали. Звали ее Варвара Арзамасская. Были еще двое, имена которых мне выяснить, к сожалению, не удалось.

Откровенно говоря, Анечка, для меня и по сию пору загадка - как Феогносту удалось их собрать; ведь лишь один из пяти был грамотный, да и жили они по большей части скитаясь. Тем не менее он их нашел и, похоже, без особых затруднений. Ты, наверное, думаешь, что куда меньше проблем было у Коли стараниями Козленкова все, кто был ему близок, давно жили в соседних комнатах, но это заблуждение.

Ясно, что вывести своих людей на Ходынку Коле было несложно, но он задумал составить из них правильное, хорошо обученное войско, знающее толк и в стратегии, и в тактике. Причем новой, для противника совершенно неожиданной. Когда-то македонская фаланга с легкостью громила армии, превосходящие ее численно в десяток раз, лишь потому, что никто не понимал, где у нее слабое место.

Вот Коля и готовил Феогносту сюрприз (Козленкову он говорил, что пусть братец приведет на Ходынку юродивых хоть со всей России, его отряд опрокинет их первым же ударом). Я уже рассказывал тебе, что прежде одной из Нининых соседок была бывшая фрейлина императорского двора. Жила она вместе с дочерью, переписывавшей ноты для консерваторских музыкантов. Обе - для Козленкова предмет особой ненависти. В конце концов он их выжил, и комнату занял ученик Циолковского.

Эта фрейлина была, в сущности, счастливым человеком. Она сумела так подгадать, что незадолго перед семнадцатым годом впала в маразм и любые попытки дочери объяснить ей, что в стране произошло, оказались бесплодны. Коммунальная квартира, где они все теперь жили, раньше в особняке была парадной залой и предназначалась для больших приемов. Там были три редкой красоты голландских изразцовых камина, прекрасная лепнина по потолку, но особенно хорош был паркет, сделанный из шестнадцати сортов твердой бразильской древесины, от абсолютно черного до розового и лимонного. Он был не просто уложен в шашечку, под ногами была целая картина, вырезанная, очевидно, под впечатлением недавно раскопанных ассирийских храмов. Взирающие друг на друга огромные крылатые то ли львы, то ли тигры. К сожалению, фантастические звери оказались для революции слишком велики, когда залу перегородками делили на комнаты, рассекли и их. Но это к слову.

Не понимавшая современного момента фрейлина каждое утро, стоя чуть не по часу в очереди в общую уборную - беся соседей, она по-прежнему звала ее туалетной комнатой, - иногда печально осведомлялась у дочери, откуда в доме столько чужих, не знакомых ей людей, на что та заученно отвечала: "У нас, маман, сегодня прием", - после чего старушка, кокетливо всплеснув ручками, говорила: "Как же, Наденька, позавчера прием, вчера, сегодня тоже прием; но ведь мы так разоримся!".

Дочь ее, Наденька, еще до революции сделалась страстной антропософкой, почти полтора года прожила со Штейнером в Гетеануме, потом вернулась в Россию, но и здесь продолжала быть одной из активнейших членов антропософского союза. В частности, именно она, в юности проучившись несколько лет в балетном училище при Мариинском театре, ставила у них эвритмические танцы. Раз в неделю, обычно по воскресеньям, у Наденьки собиралось по шесть-семь последовательниц Штейнера; они переодевались в длинные белые одеяния и самозабвенно, в то же время грациозно и плавно, танцевали одну букву штейнеровского языка за другой. Нина время от времени заглядывала на ее репетиции, танцы антропософок случалось видеть и Коле.

Даже не знаю, что его больше в них поразило: красота самого танца или что когда-нибудь люди будут беседовать, вытанцовывая буквы, слова и целые фразы. Теперь Коле пришло в голову, что если он обучит собственное войско хотя бы азам эвритмии, если оденет его в такие же длинные белые одеяния и на Ходынке перед юродивыми Феогноста оно начнет танцевать, пока малограмотный противник будет пытаться понять, что именно Колин отряд хочет сказать своими па, его легко разгромить наголову.

Но Надя давно в квартире не жила, и следы ее были потеряны. Не могло тут Коле помочь и антропософское общество; еще три года назад его члены были арестованы за антисоветскую агитацию и отправлены в лагеря. Кульбарсов не сомневался, что у Нади та же судьба, однако к Спирину обращаться не захотел и на ее поиски отправил Козленкова. Козленков был незаменим: что бы Коля без него делал, я, Анечка, признаться, представляю плохо. И здесь он проявил себя с лучшей стороны. Наденьку ему удалось разыскать меньше чем за неделю. Оказалось, что ей редкостно повезло. Из активных антропософок она уцелела чуть ли не единственная, более того - по-прежнему жила в Москве. Злые языки говорили, что это не просто удача, Наденька выкрутилась, дав нужные следствию показания на других членов общества. Но подобное говорили про многих, доказательств же у меня нет.

Была и вторая проблема: поначалу иметь дело с Козленковым она наотрез отказалась, однако он справился и с ее капризом - уже через три дня она сама приехала к Коле, правда, взвинченная и возмущенная. Впрочем, Колю Наденькины нервы волновали мало. Он объяснил, что ему от нее надо, и даже как будто намекнул, что задание очень важное, чуть ли не правительственное; соответствующей может быть и награда, если за оставшийся до поединка месяц она сумеет обучить его отряд эвритмии. Но и тут Наденька заартачилась; заявила Коле, что у антропософов танцуют лишь женщины, танец - язык женщин, его же отряд целиком состоит из мужчин, и чем она может ему быть полезна, непонятно. Ответ на это у Коли давно был готов. Он сказал Наденьке, что она ошибается: танец, балет - исконно мужское занятие. Достаточно посмотреть на кордебалет, чтобы понять: все родилось из военных парадов и лишь затем стараниями офицеров было перенесено на сцену.

Трудно сказать, убедили ли Наденьку Колины доводы или она посчитала, что деваться ей некуда, так или иначе репетиции начались и до самого поединка шли очень интенсивно, по многу часов в день. Правда, следует пояснить, Наденька сразу честно призналась, что как бы старательно они ни занимались, обучить его отряд всему, что она знает, за месяц невозможно; кроме того и она, Наденька, умеет танцевать лишь три четверти букв и, в частности, не представляет, как танцуются мягкий и твердый знаки. Целые же фразы в России вообще никто никогда не танцевал, чтобы обучиться им, надо ехать к Штейнеру в Гетеанум. Колю ее слова неприятно поразили, но, к счастью, он нашел выход. Наде он сказал, что уверен: для победы вполне хватит, если она обучит танцевать его людей всего двум буквам. Первая и главная - звук "А", крик атаки, с которой они и бросятся в бой, сминая армию Феогноста, сколь бы велика она ни была. Вторая буква "О"; когда кто-нибудь из его отряда будет ранен и ему понадобится срочная помощь, достаточно будет станцевать "О", и он Коля, в прошлом военный санитар, немедля откликнется на призыв.

Так оба брата собирали, а один и тренировал собственное войско для решающей битвы, но ты, Анечка, будешь удивлена, если я скажу, что и для Феогноста, и для Коли это было отнюдь не главной частью подготовки. Важной, но не главной. Я был совершенно поражен, узнав, какие исключительные усилия каждый из братьев предпринял для подкупа, хочешь мягче - для переманивания Спирина на свою сторону. Самого Спирина оба брата никогда всерьез не принимали, считали человеком в жизни Наты и временным, и случайным, то есть что в результате их войны Ната может достаться Спирину, им даже в голову не приходило, а вот что Спирин как арбитр вправе отдать победу любому из них, они не забывали. И братья, лишь бы добиться благосклонного судейства, готовы были на все. За оставшийся месяц оба Кульбарсова написали в НКВД чуть не по десятку писем; Феогност, по обыкновению, рукой Кати, Коля - лично, пытаясь убедить Спирина выступить именно на его стороне. Сохраняя нейтралитет, ни тому, ни другому Спирин ни разу не ответил, но, похоже, ответа они и не ждали.

Интересно, что в посланиях Феогноста, например, активно используется то, что за последние годы писал ему Коля, - несомненное свидетельство, что, как Коля и надеялся, его письма читались. В попытках завербовать или перевербовать Спирина Феогност выглядел успешнее, во всяком случае, убедительнее. Возможно, он лучше подготовился, или же его и Спирина позиции просто были ближе. Особенно замечательно было его (тоже написанное рукой Кати) большое письмо от 17 мая; собственно, не письмо, а целый трактат, обосновывающий необходимость союза между ним и компартией. Но по порядку.