«Если», 2005 № 08

— На полуэльфе? — его глаза вспыхнули. — Надо же… она, должно быть, само совершенство.

— Поясняю. У нее тоже есть халат.

Выражение лица «клерка» сказало нам, что он противник халатов на полуэльфах. Что он вообще противник чего бы то ни было на полуэльфах, если они, полуэльфы, женского пола!

— Само совершенство, вот именно. А теперь подумай, как тебе повезло. Смог бы ты жить с совершенством?

* * *

Идея покинуть осажденный Шиповник была своевременной: пообедав, чем Бог послал, нападавшая сторона раздобыла где-то рожки и барабаны, и дело у них пошло веселей. Правда, чуткое эльфийское ухо Марджори, урожденной Пек, ловило в том веселье нотку искусственности: еще побьются-побьются да и бросят до следующего раза. Оттянулись, а так, по большому счету, ничего от разгрома Шиповника не зависит. Что-то вроде съемок исторического фильма: дубль двести восемьдесят шестой — а теперь не выпить ли всем пива? К тому же пролетела весть, что вроде бы Черемуху почти взяли, осталось чуток додавить, и туда еще можно успеть, если пошевелить ногами, а терять время здесь нет ни малейшего смысла.

Бунтующую армию голодранцев Мардж миновала, прикрывшись простенькой отводкой глаз: заклинания такого рода лучше всего действуют в толпе. Когда-то в прежней жизни Марджори водила подростковую банду, но теперь, оказавшись одна, чувствовала себя потерянной. И то ушло, и это… куда-то пропало.

С другой стороны, она очень рассчитывала на свой навык выживания во враждебном мире.

Дальше город выглядел разгромленным и пустым, будто по нему прокатилась волна. Завернувшись в плед из тартана Шиповника и бредя практически наугад, Марджори миновала перевернутую будку, где прежде торговали чарами. Острый верх, похожий на колпак, фанера покрашена малиновым, на ней намалеваны блестящие фейерверки: золотые, серебряные, зеленые… Девчонкой замирала перед такими будками, как перед храмом — задрав голову и разинув рот. Да и теперь пользовалась дешевыми заклинаниями для того-этого, но как их делают, оставалось для нее тайной. Она никогда не видела чаропевца за работой. И никто, насколько она знала, не видел. Вроде бы для этого не только образование нужно, но и врожденный дар, который, как слышала Мардж, по наследству не передается.

Излишне говорить, что для занятия подобным искусством требуется лицензия, и все, способные петь чары, находятся у правительства на строгом счету.

Внутри будка оказалась простым полым цилиндром, темной трубой с окошком, прорезанным для кассы, даже не окрашенной. Тут же рассыпаны и втоптаны в грязь десятки малых бумажек. Чары, уже не разберешь какие. Наверное, и размокли уже, не действуют.

Есть чары, позволяющие отыскать потерянное: для этого надобно иметь либо подобное, либо от целого часть. Чина дала Марджори носок Люция, и вроде бы даже домашний колдун Шиповника заговорил его, но пока вещица лежала в кармане спокойно и не вздрагивала.

Далеко ваш Люций.

Темнело, но фонарей сегодня не зажгут. Пьяные орки будут бегать с факелами, и еще ой сколько всего погорит. Марджори двинулась вперед, наугад, обходя лужи и трупы. Или ей показалось, или носок в кармане затрепетал. Совсем несильно, будто вздохнул, но и того довольно. Для верности Мардж переложила носок за пазуху.

Навстречу из фиолетовой сумеречной мглы вынырнул пожилой мужчина. Марджори не стала уклоняться: он был один, к тому же нес на плече тяжелый тюк. Отводка работала, стоило отступить с его пути, и он ни за что бы ее не заметил…

И внезапно:

— Девушка… можно с вами поговорить?

Кряхтя, словно надсадил спину, он спустил ношу наземь. Мардж невольно отвела глаза. Завернутое в простыню, там угадывалось дородное женское тело. Лицо мужчины застыло трагической маской.

— У вас горе, — сказала Марджори.

— Да, — он вытер лоб и присел на край тротуара. — Понимаете, мы прожили тридцать лет. Я с ней, она со мной. И тут вдруг как бы можно разом все разрубить. Вот так, без взаимных оскорблений, без вытаскивания грязного белья пред очи родственников и соседей, без бесконечного повторения этих, знаете, «а он сказал», «а она сказала»… Хотя вы так молоды, откуда вам знать?

— И вы?…

— И мы посмотрели друг на друга… И поняли, что нет ничего проще, чем пустить прахом эти наши тридцать лет. А там было всякое: и хорошее, и плохое… А потом мы заплакали и заключили друг друга в объятия. В конце концов, чем этот день так уж отличается от остальных? Почему сегодня вдруг можно? Кто за нас решил?

— Но как же?… — Мардж посмотрела на грузное тело подле своих и его ног.

— Да вот… подумалось мне, что до следующего раза, может, пройдет еще пятнадцать лет, а жизнь… Что вы? Я напугал вас? Простите. Я… я посижу с ней. Я, наверное, должен. Все-таки тридцать лет…

Прекрасный повод ускорить шаг. Носок трепетал у сердца, возбуждая дух, и Марджори почти бежала по улочке вниз. Она всегда была легконога. Лишь бы не испугаться: тогда ее унесет, и унесет далеко. Шкуру спасешь, а дела не исполнишь. Почему-то ей казалось, что Гракх не из тех, кто вот так возьмет и позволит ей увильнуть от исполнения ее части сделки, и не из тех, для кого играют роль какие-то особые обстоятельства. Гракху придется отвечать за свое решение перед милордом Дома. Ей вовсе не хотелось заполучить для себя и Дерека такого врага.

Дерек… Найти его гораздо важнее, чем маленького мерзавца Люция. Мардж дала себе обещание впредь всегда носить с собой еще один носок — мужнин.

Улочка привела Марджори к набережной. В этом районе она выглядела грязноватой, от воды поднимался туман, да и не видать ее толком, воды. Только запах тины да отблески огней: на той стороне полыхали пожары. Текущая вода таит угрозу для всякого, в чьей крови волшебство. Говорят, чаропевцы и вовсе не могут пересекать ее иначе чем по воздуху и сходят с ума, если оказываются на мосту. Мардж пришлось напомнить себе, что она взрослая женщина, что у нее своя жизнь и что она легко может ее потерять. Темная, маслянистая вода пугала ее больше, чем бесноватые орки: наверное, потому, что до сих пор она привыкла считать орков своими. Они ведь когда-то были на одной стороне.

Набережная здесь не предназначалась для променада: заключенная в гранит, это была тем не менее рабочая зона. Здесь швартовались частные катера, которые арендовались для разовых грузовых перевозок. Мардж показалось… или она заметила несколько суденышек на середине реки. Заякорены: видно, владельцы с семьями пережидают там Полынь. Стоят на вахте, нервно курят, прислушиваются, не ползет ли кто через борт, не крадется ли с топором…

Когда-то тут жили русалки. Зеленоволосые женщины с нефритовыми глазами, обладавшие способностью магическим образом воздействовать на гормоны мужчин. Рождались у них только девочки. Марджори слышала множество историй о русалках, но не встречала никого, кто бы видел их своими глазами. Город их уничтожил. Русалки живут только в чистой воде.

Мокрые, шлепающие шаги заставили ее вздрогнуть, но девушка с пакетом в руках, налетевшая на Мардж, испугалась еще больше. Пакет был из черного пластика, такие в приличных домах используют для мусора. Мардж недавно об этом узнала: это было Правило Респектабельной Жизни, и она его усвоила. После полной приключений уличной жизни ее сильнейшим образом вело на респектабельность.

Та девушка была очень красива. Ее лицо выплыло из вечернего мрака, светясь, словно луна. Огромные темные глаза, тонко нарисованные брови приподняты к вискам, тончайшие, почти ускользающие черты, скорбный рот, очень длинные черные волосы, прямые и скользкие, как мокрый шелк. Такую представляешь себе только с книгой, и еще они все время молчат и смотрят прямо, как совесть. Девы этого типа не умеют громко смеяться, подруг у них нет, но мужчины сходят от них с ума, особенно немногословные мужественные парни: они отправляются в поход и совершают во имя любви немыслимые подвиги. Тем не менее девы эти почти всегда несчастны и часто бросаются в омут.

— Ну что, что?! — шепотом закричала девушка.

Мардж сделала шаг назад, истерика всегда отталкивала ее. Но истерика — истерикой, а на мост пройти надо. Тот, что слева — ближе.

— Почему закон говорит: сегодня можно, а люди смотрят, и глаза их говорят — нельзя? Куда мне деваться: помочь-то никто не поможет! Счастье пополам, а горе — за двоих, так, что ли? Это по правилам? Я молодая, я для себя еще не жила: с чего это вдруг все должно кончиться, когда и не начиналось? Знаешь, сколько ей нужно всего, если по-хорошему? Я только на нее работать буду. Не бывать этому!

Мардж не успела охнуть, как девушка перегнулась через литую решетку и то ли швырнула, то ли уронила пакет, а сама повисла на ограждении грудью, будто бы без сил.

Всплеск.

Самое сложное в Полынь — сохранить рассудок.

Все время, пока Марджори шла через мост, ее тошнило: то ли от ужаса, то ли от голода — она ведь ничего не ела, кроме кофе и булочек с утра. В прежние времена бывало, что и меньшим обходилась, но размеренная жизнь ослабила ее. Разве раньше она обращала внимание на такую мелочь, как промокшие туфли? Раньше она просто приказывала себе забыть про ерунду, пока не удастся развести огонь в подвале брошенного дома и высушить и ноги, и обувь, а заодно выпить горячего и съесть, что под руку попало.

Тут снова многолюдно. Точней, многоорочно. Сити — деловой центр — казался Марджори скучным. Там делались Большие Деньги, но то были такие деньги, которые неощутимы материально. А здесь сплошные увеселения, маленькие театры и кабаре, кофейни и рестораны, нарядные витрины, где выставлены яркие тряпки, шляпки, цветные перья, игрушки и побрякушки для детей всех возрастов. Разноцветная реклама в десять этажей, сто пудов подкрепленная магией приворота: на втором курсе Юридической академии Марджори уже знала, что это незаконно, но за руку ловят далеко не всех.

Раньше она думала, что одна не уважает закон и это до смерти круто. Будто бы он ей враг, из-за него все ее беды. Оказалось, его почти никто не уважает, и он защищается сам, выживая, как может, и прогибаясь, когда некуда деваться. Когда Марджори поняла это, ей стало жалко закон.

Реклама сегодня осталась, она радовала глаз и прибавляла разгулу веселья. Полынь близилась к финалу: существа бесцельно носились по улицам, хвалясь награбленным и хороводясь у костров под оркестр из жестяных кастрюль и бутылок. Где-то гундосила волынка. Марджори всегда любила волынку.

— О, глянь-ка! Баба! Одна!

— Да она эльфийской крови, чтоб я сдох! Вона какая длинноногая… и трезвая, кажись! Йоки, у тебя была когда-нибудь эльфа?

Тот, кого звали Йоки, презрительно сопнул, будто бы кого только у него не было.

— Эльфов на фонарь! — убежденно сказал он. — Эльфок — в кусты. Или наоборот?

Мардж медленно повернулась. Видно, отводка выдохлась — чары вообще плохо сохраняются под дождем и в сырости, — но если и был у нее комплекс жертвы, она изжила его в самом раннем детстве. В сущности, вся ее предыдущая жизнь была сплошной Полынью.

— Но-но, — сказала она насмешливо. — Куси, ты еще мал, чтобы вслух говорить о сексе. Или ты меня не узнал?

Куси вылупился на нее, моргая желтыми глазами. Сунул в рот зеленый палец. В другой руке он держал бутылку, но сейчас, кажется, забыл о ней. В голове орка больше одной мысли не помещается. Йоки был немногим старше, увешан стеклянными бусами числом не менее пятнадцати, перемазан косметикой поверх зеленой кожи, и на этом основании мнил себя невероятно привлекательным. Он смотрел попеременно то на приятеля, то на «жертву»… которая вела себя неправильно.

— Я Марджори Пек! — бросила Мардж с невероятным презрением. — Или забыл?

— Че-е? Ты не заливай, не на таких напала! Чтобы выйти на улицу и вот так запросто встретить саму Марджори Пек? Да скорее падут все эльфийские Дома! А почему на тебе тартан Шиповника?

— Йоки… Йок! — Куси дергал его за рукав. — Заткнись! Ей-ей, это сама Мардж. Я ее вспомнил. Ты знаешь, она ведь и доказать может, так что лучше ее не злить. Эй, Мардж, ты уже кого-нибудь убила сегодня?

— Тебя убью, если услышу еще одну глупость! Это одежда врага.

— Оу! Да! Это она, она! — Куси взмахнул бутылкой. — О, Мардж, хочешь? Ой… Тут нету. Ну ничего, я знаю, где достать.

— Там тоже уже нету, — хмуро сказал Йоки. — Праздник, расхватали все.

Праздник. Ей стало вдруг весело и легко, словно вернулась домой, словно никуда не уходила.

— Эй, ребята, а пожрать у вас есть?

Сидели у огня, прямо на тротуаре, откусывали от батона колбасы, тут же подкопченной на костре, а мальчишки искательно заглядывали ей в глаза и дружески подталкивали локтями. Было что-то очень хорошее в том, что щеки и нос перепачканы сажей, волосы занавешивают лицо, жир стекает по подбородку, а пальцы вытираешь прямо о тартан.

— Где же ты была, Мардж?

Она только улыбалась загадочно. Завтра все будет иначе. Почему она не всегда — Полынь?

Умница Дерек сказал бы: никто завтра не испечет хлеб взамен того, что вы съели сегодня. Но Дерек, он не отсюда, не из свободного братства, которому поесть бы нынче, а завтра — трын-трава. Все простое он умудряется до умопомрачения усложнить. Разве он поймет?

— Ей-ей-ей! С нами Марджори Пек!

Из-под стрехи выпорхнула весть, серая с малиновой грудкой, подхватила фразу и понесла ее, падая с высоты над всяким скоплением народа и дурным восторженным голосом выкликая: «С нами Марджори Пек!». Мальчишки баловались, высыпав под ноги бумажные чары, простенькие, хозяйственные, из тех, что продаются в супермаркете на любой кассе, и наперебой разрывая их. Нагребли, видать, полные карманы, специально для игры. «Сделай битое целым», к примеру: позволяет кружке или миске продержаться, покуда вы ее не замените, оно же затянет стрелку на чулке. Или вот «бриллиантовый блеск»: хозяйки обычно используют его для хрусталя, но Куси ухитрился заколдовать приятелю зубы. Или «невесомый шкаф», чтобы двигать мебель — то-то было им радости подвешивать друг дружку в воздухе. Веселились, пока среди запечатанных пакетиков не попался Отрезвин. Этот все испортил, пришлось отправляться искать себе новое развлечение.

Носок за пазухой стал горячим и трепетал, но Мардж, сказать по правде, забыла о нем: ей казалось, что это сердце трепещет. Ностальджи.

* * *

Наконец мы очутились в самом пекле. Собственно, именно сюда нам и было нужно, но это не значило, что меня сюда тянуло. Гномский квартал — вот кто оказал Полыни самое серьезное сопротивление: здесь шла настоящая война. Гневные коротышки с всклокоченными бородами потрясали копьями и топорами с возведенных на скорую руку баррикад, а орки, уже пьяные, одурманенные кровью и раззадоренные сопротивлением, накатывали раз за разом, как волны, увенчанные зеленой пеной.

Я всегда уважал гномов: хотя едва ли понимал их. Живут они тесно, и там, где другие расы строят многоэтажные дома, гномы роют многоуровневые подземные соты и проживают в них кланами, тщательно считаясь родством. Такое ощущение, что они не придают особенного значения праву личности на уединение и жизненное пространство. Их основная идея — производительный труд, так же, как красота и традиция — основная идея эльфов, а анархия, многими принимаемая за свободу, идея орков. Гномская фракция при голосовании Закона о Полыни в знак протеста покинула зал, и всегда, насколько я знал, гномы считали этот закон поощрением темной стороны, а цели, преследуемые протащившим его лобби, преступными. Никто и никогда не слышал, чтобы гном воспользовался правом Полыни для разрешения своих проблем.

Людей они делят на осмысленных и бессмысленных. Бессмысленные для них не существуют, с первыми они готовы сотрудничать, как и те — с гномами. Я говорю в основном об исполнительности и обязательности гномов, потому что возносить хвалы их технической сметке — это как хвалить солнце за то, что оно всходит на востоке.

В принципе, они держатся так, словно все остальные расы соседствуют с ними по досадному недоразумению.

К несчастью, мы шли с той же стороны, что и нападавшие, и ежеминутно рисковали схватить стрелу — те во множестве сыпались с крыш. Домики тут невысоки, в надземных этажах в основном лавки, и крыши у них плоские. По счастью, гномы — никудышные стрелки. Правда, этот недостаток компенсируется у них количеством граждан, выступающих заодно.

С крыш сыпались камни, вдоль улиц стреляли прикрытые завалами многозарядные арбалеты. Кое-где наступавшие все же прорывались, с тупой злобой разнося в щепы и баррикады, и громоздкие стрелометы, если гномы не успевали оттаскивать их при отступлении.

Я думаю, здесь было горячее, чем под эльфийскими стенами. Там, по существу, нечего взять, кроме самих эльфов. Настоящие сокровища исстари хранятся в гномских подземельях: таковы легенды, и у легенд есть основания. Лучшие ювелиры — гномы, и они же первые ростовщики и финансисты: с тех пор как золото и самоцветы сдали позиции ценным бумагам, гномские банки аккумулировали в себе львиную долю капитала.

Не то чтобы оркам хватало ума желать чьи-то именные акции, но они вполне понимают, где их грубая сила способна нанести максимальный ущерб.

На всех фабриках, где орков нанимают исполнять примитивные и грязные работы, не требующие особенной квалификации, гномы занимают привилегированные должности: прорабы, мастера, инженеры. Разница в оплате и условиях труда вызывает у низших пролетариев дикую ненависть, а Полынь — лучшее время этой ненавистью посчитаться.

К тому же лучший эль варят именно гномы, и до этого эля орки хотят сегодня добраться.

Мы вжались в стену: это казалось самым умным, когда с обеих сторон узенькой улочки на головы валились кирпичи. Орки как раз прорвались за баррикаду, и защитники рассыпались по подворотням. Мы благоразумно пропустили орочье вперед, зажимая носы от неизбежной вони: до тысячи чешуйчатых спин, прикрытых обносками, колыхнулись мимо нас. Ритмично движущиеся локти, черные жала мечей и копий. Давка.

— Возможно, мы ошиблись, и пацан вовсе не сюда двигался…

— …или на нем отводка, — закончил Дерек.

Мощеная улочка шла в гору и круто заворачивала на подъеме. Мы только-только сделали несколько шагов вверх — тяжело и медленно, потому что устали и еле ноги волокли — как вдруг впереди испуганно завопили несколько сотен глоток, и тут же по зданиям пакгауза на изгибе ударило оранжевым сполохом, и огненный язык лизнул фиолетовое небо.

Несколько уцелевших, видимо, из задних рядов пронеслись по улице обратно: визжа и ладонями сбивая с себя пламя.

— Вот это да! — выдохнул я. — Боевая магия!.. Стоит ли нам идти туда?

— Придется, — буркнул Дерек. — Они наверняка контролируют свой квартал. Если Люций здесь, гномы о нем знают. Нужно найти главного и просить помощи. К слову: может и отказать, сославшись на Полынь.

— Вряд ли. Гномы не признают Полынь. Это просто день, когда они встают на защиту своего достояния и своих жизней, причем так встают, что… В общем, нравятся мне эти ребята.

— Они мне еще больше понравятся, если удастся уйти отсюда живыми.

— Тогда надо поторапливаться, — сказал Альбин. — Их магик восстанавливает силы: никто не может ударить огнем дважды подряд…

Огненный язык вновь облизал небо.

— Что за?… И вы мне скажете, что спецслужбы не возьмут их магика на карандаш, невзирая ни на какую Полынь?

— Мы вообще молчим, Рен.

Молча мы приблизились к повороту, который служил нам последним укрытием, и остановились здесь. Я чувствовал присутствие множества существ: они смотрели на нас из темноты, их дыхания сливались, пульс был учащен. Они двигались, но мы не видели их. Они не знали, чего от нас ждать, а потому склонялись уничтожить.

— Мастера! — крикнул Дерек, разводя в сторону пустые руки и поворачиваясь. — Слышите меня? Поговорить надо.

— О чем нам говорить в Полынь? — ответили из темноты, еще более густой вблизи стен, поскольку поперек улицы горел деревянный хлам. Стены, куда ударило огнем, были покрыты слоем копоти, но холодны. Не успели нагреться.

— К чертям Полынь!

Это правильный ответ.

— Выйди на свет, человек. Твои друзья пусть стоят на месте. Что тебе нужно?

— Дело жизни и смерти, мастер. Пропал ребенок. Нет ли его у вас?

— Гномы не крадут детей.

— Случается, дети убегают сами, и никто не в силах предсказать, куда их занесет. У вас, очевидно, — Дерек посмотрел кругом, — есть магик. Может быть, он поможет нам?…

Я предположил, что второй огонь, по-видимому, был наведенной иллюзией. Очень разумно: продемонстрировать нападающим не тот ритм, каковым жив их магик.

— Уйди! — заорал вдруг собеседник Рохли, и мы увидели его на мгновение, когда он выступил на свет. Черная бородища дыбом, глаза выпучены так, что розовая изнанка век видна. — Да не туда, ко мне давай, вид закрываешь!.. Кароль! Слышишь меня? Делай что-нибудь…

Рохля беспомощно оглянулся, желая то ли увидеть неведомого Кароля, то ли призвать к себе нас. Гулкая мостовая отозвалась под ногами, как бубен. Они, кто бы они ни были, и на этот раз шли слаженно.

Первыми на поворот вышли пятеро, ступающие в ногу. Жуткое зрелище: башмачищи у них сношенные, из толстой кожи и в шипах. Сперва мне показалось, будто они таран несут на плечах, но зачем им таран?