Искатель. 1974. Выпуск №6

— И еще будет у меня к вам, — следователь замялся, — не знаю, как назвать — совет или просьба: склоните подзащитного признаться. Запирательство только отягчает его положение… Это, разумеется, не официальное заявление следователя адвокату, поймите меня правильно.

— Я так и понимаю, — заверил Андрей Аверьянович.

— Просто по-человечески жаль этого парня, — еще раз уточнил Зураб Чиквани, — и я от души хочу ему добра.

Потом, получив дело Алмацкира Годиа, Андрей Аверьянович надолго закрылся в комнате с пыльными шкафами, с канцелярскими столами, заляпанными чернильными кляксами.

Протокол осмотра места происшествия был составлен людьми не очень знающими, осматривали спустя несколько часов после убийства, ничего, ни одной мелочи, за которую могло бы ухватиться следствие, не увидели, не нашли.

По свидетельским показаниям проследил Андрей Аверьянович путь Алика к площадке у здания конторы совхоза. Он не собирался туда идти, сидел дома и читал, но мимо шли знакомые девушки и утащили его с собой. Уходя, он крикнул матери в дом, что скоро вернется.

У конторы собралась молодежь. Сидели на порожках, разговаривали. Кто-то сходил к старому Гела Чмухлиани и привел его с чуниром. Старик играл и пел сванские песни. Стало смеркаться. Тут подошел Давид…

Андрей Аверьянович внимательно прочитал показания свидетелей, доискиваясь причины ссоры, пытаясь составить представление, с чего же она началась, но так и не нашел ничего определенного. Парни утверждали, будто Давид обиделся на замечание по поводу того, что пришел пьяный. Кто сделал это замечание? Кто-то, кого ни один из свидетелей не назвал. Почему? Не запомнили. Следователь спрашивал каждого: «Вы, именно вы, делали Давиду такое замечание?» И ото всех получил ответы: «Я не делал, но кто-то из девчат, кажется, сказал, что не стоило приходить в таком виде». Однако ссорился Давид не с девчатами, а с парнями, одного из них, Левана Чихладзе, взял за грудки и тряхнул. Почему именно Чихладзе? Этот молодой человек жил в Зугдиди, но каждое лето приезжал сюда к родственникам, считался своим среди местных парней. Он тоже сказал, что замечаний Давиду не делал, что просто ближе других стоял к нему, когда тот вспылил. Алик сидел в стороне и подошел к группе вздорящих в тот момент, когда надо было вмешаться, и он вмешался: обнял Давида за плечи, отвел на несколько шагов, уговаривая не связываться, не обращать внимания, в общем говорил обычные незначащие слова, какие любому приходят в голову, когда он урезонивает пьяного. Кто начал и с чего началась ссора, он не знал.

Андрей Аверьянович почитал показания девчат. И среди них не нашлось той, которая сделала Давиду замечание. Одна из свидетельниц припомнила: «Они там насчет гор что-то заспорили». Но в других показаниях это предположение подтверждения не получило. Девчата сходились на том, что Давид и раньше задирался и ссорился с ребятами. Трезвый он неплохой парень, а как выпьет — дурной.

Следователь, конечно, поинтересовался, а где были и что делали до полуночи те ребята, с которыми ссорился Давид, особенно тщательно проверил он Левана Чихладзе, того самого, которого Давид брал за грудки. У всех, в том числе и у Левана, было железное алиби.

Не имел алиби только Алик Годиа, все было против него. Свидетели показывали, и обвиняемый того не отрицал, что Давид еще здесь, возле конторы, отталкивал его и один раз ударил. Это когда Алик попытался увести его. Потом он все-таки пошел с Аликом, хотя и неохотно. И в дороге не остыл. Педзин Ониани, рабочий совхоза, услышал на улице шум, и вышел на террасу своего дома, и окликнул скандалистов. Они умолкли и пошли вверх по улице. Алик подтверждает: действительно, Давид ругался и в том месте, где видел их свидетель Ониани, уперся и не желал идти дальше. Но ругал он не Алика, а Левана Чихладзе и упирался потому, что хотел вернуться и набить Левану морду. Алику с трудом удалось уговорить Давида, некоторое время он даже силой тащил упиравшегося дебошира…

Других свидетелей не было. Никто не видел, как сидели Алик и Давид на лавочке, как они расстались и как шел Алик домой. Вернулся он вскоре после одиннадцати вечера. К этому времени, по свидетельству медицинской экспертизы, Давид был уже мертв.

Андрей Аверьянович еще раз прочитал медицинское заключение. Оно давало основание для заявления о том, что преступление с самого начала было неправильно квалифицировано. В данном случае речь, видимо, должна была идти не об убийстве, а о нанесении тяжких телесных повреждений, от которых последовала смерть. Другая статья Уголовного кодекса.

Наводило на размышления и заключение экспертизы, занимавшейся ботинками Алмацкира Годиа. Эксперт обнаружил в швах и складках кожи предъявленных ему ботинок кровь той же второй группы, что и у Давида Шахриани. Улика? Но Алик заявил, что в тот злополучный вечер на ногах у него были не ботинки, а кеды. Следователь пытался выяснить, правду ли говорил обвиняемый, но это оказалось не так-то просто сделать: одни свидетели говорили, что не помнят, другие колебались, и их показания напоминали гадание на пальцах. В общем, выходило, что убедительных доказательств на этот счет в деле не было. Ну а если иметь в виду, что у Алика тоже вторая группа крови, то цепь доказательств обвинения в этом месте не выдерживала возложенной на ее нагрузки. «Что это — небрежность следователя, — рассуждал Андрей Аверьянович, — или неколебимая убежденность в своей версии, мешающая трезво оценивать факты?» Он снова листал дело, ища и не находя ответа на свой вопрос.

— А мы хотели за вами нарочного посылать, — сказал Васо.

Андрей Аверьянович умылся и сел за стол.

— Просмотрели дело? — спросил Васо.

— Да. Неопровержимых, прямых улик против Алмацкира Годиа следствие не добыло.

— Так почему же следователь считает дело законченным?

— Его можно понять. Человек убит, надо найти и наказать убийцу. Есть один подозреваемый, одна версия, достаточно правдоподобная. Алмацкир не признался во время следствия, может быть, признается на суде, так бывает.

— А если не признается и на суде?

— Если не будет более серьезных доказательств, дело вернут на доследование.

— Но ведь это грозит неприятностями следователю, — сказал Васо. — Неужели он этого не понимает?

Андрей Аверьянович развел руками.

— Видимо, считает свою позицию прочной, доказательства убедительными. У меня нет оснований предполагать какие-то иные мотивы.

— Дайте человеку поесть, — вмешался молчаливо сидевший Фидо.

— Извините, — Васо даже руками всплеснул от огорчения, — мы забыли законы гостеприимства.

После обеда Фидо и его гости отправились за свежим нарзаном.

Перейдя площадь, спустились к мосту, висевшему над шумной речкой, клокотавшей глубоко в ущелье. Потом дорога вывела к одинокой башне, стоявшей у впадения речушки в другую, такую же мутную и бурливую. Проходя мимо, Андрей Аверьянович не удержался, потрогал холодный и шершавый угловой камень. Кладка была крупная, нетесаные камни подобраны искусно и тщательно. Башня стояла, как часовой, у слияния двух речек, узкие окна-бойницы бессонно смотрели в долину, уходящую вниз.

Перешли вторую речку по такому же, как и первый, деревянному, переброшенному через глубокое ущелье мосту, и неширокая дорога повела над бурной водой вверх по течению. А справа был крутой склон, заросший темно-зеленой хвоей.

Метров сто дорога шла в гору, а потом, переломившись, стала спускаться к реке. Отсюда, с этого маленького перевала, видно было пробитое водой суровое ущелье, а над ним далеко впереди сияла малиновым пламенем снежная вершина. Самая маковка ее загибалась, как верх фригийской шапочки.

— Тетнульд, — сказал Васо. — Сванская Невеста.

Дорога спустилась к реке. На берегу стояла крыша на четырех каменных столбах, под ней источник. Нарзан покалывал язык и был холоден так, что ломило зубы. Андрей Аверьянович выпил кружку и решил, что напился досыта, но через пару минут опять захотелось нарзана, и он с удовольствием выпил еще полкружки.

Наполнили кувшины и пошли обратно.

Там, где дорога переламывалась, поросший лесом склон отступал немного, образуя полукруглую зеленую полянку с коричневыми валунами, с длинной деревянной скамьей. Присели на эту скамью, послушали шум реки.

— Вот вы сказали, что у следствия нет прямых улик, — Васо вернулся к разговору, начатому перед обедом, — но цепь рассуждений следователя показалась мне весьма логичной и достаточно прочной. Судьи могут принять его версию, тем более что другой нет.

— Могут, но не должны, — сказал Андрей Аверьянович. — Любой юрист припомнит вам случаи, когда выносились приговоры, мягко выражаясь, необоснованные. Если бы таких приговоров не случалось, не было бы протестов и удовлетворенных жалоб. А они есть. Что касается меня, то я подхожу к любому судебному разбирательству с оптимистической гипотезой, то есть верую в мудрость и объективность судей.

— И не случалось разочаровываться? — спросил Фидо.

— Случалось, но не часто… А по поводу логики следователя не могу с вами, — Андрей Аверьянович обратился к Васо, — полностью согласиться. У него сложилось впечатление, что Алмацкир Годиа юноша чистый, даже благородный. Применительно к убийце такое восторженное определение выглядит несколько странно… Знаю, что вы хотите сказать, — Андрей Аверьянович поднял ладонь, предупреждая возражение Васо. — Вы напомните мне, что благородный юноша — горец и в характере у него — динамит. Я этого не забыл. Допустим, что так оно и есть. Дважды за вечер оскорбил его Давид. В первый раз он стерпел, во второй взорвался. Ударил. Обидчик упал, и он, как последний подонок, стал добивать его — ногами по голове. Допустим, что и это он сделал, ослепленный гневом. Но потом-то гнев угас. Благородный молодой человек, придя в себя, ужаснулся бы: что я наделал! Бросился бы к поверженному товарищу — они все же товарищи, альпинисты, ходившие в горах в одной связке, — и попытался бы ему как-то помочь.

— Может быть, он и пытался, — сказал Васо.

— Сделаем еще одно допущение, — продолжал Андрей Аверьянович. — Он попытался помочь, убедился, что помогать бесполезно — товарищ мертв, — оставил труп валяться на дороге и пошел себе домой. Спокойно, не терзаясь угрызениями совести, во всяком случае, родители не заметили в нем перемен, когда он вернулся.

— И что же из этого следует? — спросил Васо.

— Либо Алмацкир Годиа не заслуживает добрых слов, либо он не убивал Давида.

Васо крепко потер ладонями щеки.

— Вроде бы и следователь логичен в своих выводах, и вам в логике отказать нельзя…

— А кроме логики, есть доказательства, — сказал Андрей Аверьянович, — На ботинках Алмацкира эксперт обнаружил кровь той же группы, что и у убитого.

— Так это же решающая улика! — воскликнул Фидо.

— Не сказал бы. Алмацкир утверждает, что в тот вечер был в кедах, а не в ботинках, на которых нашли кровь.

— Но тогда откуда же на них кровь убитого?

— А вот неопровержимых доказательств, что это кровь убитого, а не кого-то другого, имеющего вторую группу, в деле пока что нет.

— Ну мы как на качелях, — сказал Васо, — то вверх, то вниз.

— Правосудие изображают не на качелях, — улыбнулся Андрей Аверьянович, — а с весами в руках.

— И с завязанными глазами, — подхватил Фидо. — Символ настораживающий.

— Это чтобы не взирали на лица и звания, — утешил Васо. — Значит, насколько я понимаю, — обратился он к Андрею Аверьяновичу, — качели, то бишь чаши весов, колеблются?

— Пожалуй. Думается, у следствия нет доказательств, достаточных для обвинительного приговора.

— Но и доказательств невиновности Алика тоже нет. Где же выход?

— Выход? — переспросил Андрей Аверьянович. — Была у нас пора, когда законность вместо ног стояла на голове. В ту пору не обвиняющие должны были доказывать вину предполагаемого преступника, а обвиняемый обязан был представлять доказательства своей невиновности. Даже теоретическая база под это подводилась. После Двадцатого съезда партии социалистическая законность вновь стоит на ногах, как это ей и полагается. Следствие должно до-ка-зать, что Давида убил Алмацкир. Одних логических построений и ссылок на динамит в крови для этого маловат.

— Однако прокурор благословил следователя на завершение следствия, — сказал Васо, — значит, считает, что улик достаточно?

— Поторопился, наверное, — ответил Андрей Аверьянович. — У них контрольные сроки, надо укладываться. У прокурора тоже есть начальник, который с него требует, за нераскрытые преступления стружку снимает. Все мы люди, все человеки.

— Вы так спокойно это говорите, — удивился Фидо, — а мне как-то не по себе становится. Ведь не в краже пачки папирос, а в убийстве обвиняется человек, тут судебная ошибка может обойтись ах как дорого.

— До судебной ошибки еще очень далеко. Еще не было судебного разбирательства, которое обычно многое проясняет и ставит на место. Есть высшие инстанции, куда можно апеллировать в случае сомнительного приговора. И есть адвокатура, наконец. Одна из главных наших задач — стоять на пути судебной ошибки, предупреждать ее.

…Против Андрея Аверьяновича сидел молодой человек с лицом, смуглым от горных ветров, но еще совсем юным и открытым. Старый шрамик перебивал левую бровь, и она будто приподнялась от изумления. Голос у Алмацкира был мягкий, глуховатый. Он рассказывал:

— В этом году я собирался ехать в Тбилиси, сдавать в университет. На математический. Готовился, но вот… — он пожал плечами, — вместо университета поеду в колонию. Так говорит следователь товарищ… гражданин, — поправился Алмацкир, — Чиквани.

— Он вам не разрешает себя называть товарищем?

— Говорит — отвыкай, потом легче будет. Но я не убивал Давида, гражданин защитник, честное слово, не убивал…

— Меня зовут Андрей Аверьянович. И товарищем можете называть. Не надо отвыкать от этого хорошего слова. Вот вы говорили, что после того, как вас окликнул Ониани, вы никого не встретили, не видели и вас никто не видел. Но, может быть, кто-то мог слышать хотя бы, как вы шли? Попробуйте припомнить.

— Нет, не слышал, — подумав, ответил Алмацкир. — Там по улочке глухие каменные заборы и стены домов глухие, без окон. Все было тихо. Давид уже успокоился, не упирался, шел сам, я его даже не поддерживал.

— А когда вы сидели на скамье у его дома?

— Там тоже глухая стена и башня. А дальше огород и дорога выходит в горы, домов больше нет.

— Когда вы уходили, Давид сидел на скамье или поднялся?

— Поднялся. Уходя, я оглянулся, хотел спросить, не проводить ли его в дом. Но он махнул рукой и сказал: «Иди, иди. Спасибо, что увел меня оттуда». Он уже отрезвел к этому времени. Конечно, не совсем, но уже соображал, что к чему.

— И когда шли обратно, никто вас не видел и никого вы не встретили?

— Никого не встретил.

Алмацкир сидел на стуле, поджав ноги в коричневых, с красным кантом по швам кедах. Надеты они были на шерстяные носки, белые, добротной домашней вязки.

— Во что вы были обуты в тот вечер?

— Вот в эти кеды, — Алик приподнял ногу. — Я дома в них хожу. Следователь не верит.

— Не верит, — подтвердил Андрей Аверьянович. — Вы же знаете, что на ботинках ваших эксперт обнаружил следы крови. Откуда она взялась?

— Не знаю, — Алик пожал плечами.

— Ну а кто мог бы подтвердить, что на вас были в тот вечер кеды, а не ботинки?

— Следователь тоже спрашивал меня об этом… Понимаете, вот меня спроси, кто во что был обут в тот вечер, я и не скажу: не помню.

— Когда дело касается одежды или обуви, мужчины не очень наблюдательны. Женщины на это больше обращают внимание.

Алмацкир задумался. Через минуту проговорил неуверенно:

— Может быть, Цеури Шуквани, доярка из совхоза. Мы сидели на порожках, и она наступила мне на ногу, вроде бы нечаянно, а я — ей. Она очень рассердилась, говорила, что измазал ей туфли.

Задавая вопросы, Андрей Аверьянович вглядывался в собеседника. В Алике ему нравились прямота и видимое отсутствие напряжения при ответах. Алик не выглядел испуганным, скорее пребывал он в состоянии удивления и растерянности. Эта детская растерянность обнаруживалась и в том, как он сидел, как пожимал плечами, как смотрел на адвоката, словно хотел и не решался спросить: «Сколько же это будет продолжаться и чем кончится?» Все в этом молодом человеке вроде на виду, открыто, но что-то мешает поверить в такую полную открытость.

Что? Андрей Аверьянович не мог дать себе ответ на этот вопрос и потому испытывал неловкость и легкое раздражение. Прощаясь с Алмацкиром, он сказал:

— Постарайтесь припомнить, как могла оказаться на ваших ботинках кровь. Вы утверждаете, что, вернувшись с восхождения, сняли их и больше не надевали?

— Да, больше не надевал.

— Час за часом вспомните все, что вы делали, где находились, когда на вас были эти ботинки. Это очень важно.

Следователь Зураб Чиквани выслушал Андрея Аверьяновича, потер заросший за день подбородок.

— Ну допросим мы эту Цеури Шуквани еще раз. И что это даст?

— Это будет важное показание в пользу Алмацкира. Кстати, нельзя ли нам с вами съездить к ней в селение? Я хотел бы посмотреть на место преступления.

— Съездить бы можно, — тускло улыбнулся следователь, — только не на чем.

— Я достану машину, — настаивал Андрей Аверьянович.

— Ну, если достанете…

…Следователь, как и предполагал Андрей Аверьянович, пытался сослаться на дела, но Васо и Фидо, раздобывшие машину, быстро доказали, что самое неотложное дело ждет его в горном селении, где живет Цеури Шуквани.

«Газик» перебежал через два моста над бурными потоками и метнулся вправо по дороге, уходившей круто в гору.

Справа от дороги поднимался склон, поросший разнолесьем, слева, за рекой, лежали более пологие склоны, по ним — разгороженные плетнями возделанные участки и селения — каменные дома, покрытые темно-серыми плитами местного сланца, и башни, задумчивые, словно дремлющие под нежарким солнцем. А за ними — вершины с белыми зубцами, как неизменный задник, который остается при любой перемене декорации.

Чем дальше ехали, тем круче и скалистей делались вокруг горы, темней лес на них. Долина реки, вдоль которой шла машина, сужалась и наконец оставила только скальную полочку в ущелье с отвесными стенами, уходившими к высокому летнему небу. Андрею Аверьяновичу казалось, что они вот-вот заедут в тупик и не станет им дороги ни вперед, ни назад, потому что даже юркий «газик» не сумеет развернуться на этом узеньком карнизе, повисшем над пенящейся гремучей водой.