Помоги проекту - поделись книгой:
ИСКАТЕЛЬ № 6 1974
Владимир МОНАСТЫРЕВ
ЗАБЫТЫЕ ТРОПЫ
Начинался июнь. Весна в этом году была ранняя, и на юге уже все отцвело, деревья оделись в такую густую листву, что улицы стали похожи на зеленые тоннели.
Шагая под зелеными сводами и поглядывая в конец улицы, которая выходила прямо в степь и упиралась в сине-голубое, залитое солнцем небо, Андрей Аверьянович думал о том, что самое время ему недельку отдохнуть. Больше не выкроится, а недельку можно. Редко случается, что у адвоката нет на руках срочных дел, у него сейчас как раз не было: окно.
И эта тихая зеленая улица, и ощущение свободы и праздности, когда не надо думать о завтрашнем судебном заседании, настраивали на элегический лад.
Придя домой, Андрей Аверьянович снял пиджак, умылся, извлек из холодильника печеночный паштет, баночку анчоусов, свежий редис и бутылку «Каберне». Расставив все это на столе, пожалел, что придется есть такие вкусности одному, но жалость была мимолетная — холостяку не привыкать садиться за стол в одиночестве.
Однако сесть за стол Андрей Аверьянович не успел: зазвонил телефон. Подняв трубку, он услышал голос Валентина Федоровича, директора заповедника. Не виделись они около года, и Андрей Аверьянович, конечно, первым делом спросил:
— Какими судьбами?
— По делам, — ответил Валентин Федорович. — Одно из них — повидать вас.
Через двадцать минут Валентин Федорович сидел за столом и нахваливал молдавское «Каберне».
— Вам самые сердечные приветы от Кушелевичей, — сказал он.
— Спасибо, — ответил Андрей Аверьянович, Год назад он защищал сотрудника заповедника Кушелевича, обвинявшегося в убийстве. Удалось доказать, что обвиняли его ошибочно. — Как у них дела?
— Хорошо, — Валентин Федорович долгим взглядом посмотрел на собеседника. — Я ведь и на этот раз к вам за помощью. Вы бы не согласились проехаться в горы?
— Опять в заповедник?
— Нет, на этот раз подальше. За перевалы Центрального Кавказа.
— Но какое отношение имеете вы к тем краям?
— Вы помните местечко Цихисдзири под Батуми? — вопросом на вопрос ответил Валентин Федорович.
— Конечно, помню, — Андрей Аверьянович улыбнулся, — мы там занимались альпинистской подготовкой. Весной сорок второго.
Нелегко она давалась, эта подготовка. С полной выкладкой спускались с высокой скалы над морем по канату — способом Дюльфера, На полпути надо было зависнуть и стрелять из карабина по мишеням, качавшимся на пологой волне. С другой скалы спускались опять же по канату с помощью стального кольца, тоже именуемого карабином, — летали как черти, отталкиваясь от камней ногами. И еще было скалолазание — в кровь сбивали ногти на пальцах, об острые выступы рвали прочные наколенники на солдатских шароварах… В общем, воспоминания об этом едва ли способны вызвать улыбку у двух поседевших и полысевших мужчин. Но они улыбались, потому что вспоминали свою молодость.
— Может, помните и нашего инструктора Васо Чаркиани? — спросил Валентин Федорович. — Мы с ним после войны поддерживали связь, он пару раз был у нас в заповеднике, я — у него. Он сейчас заведует учебной частью в одном из альпинистских лагерей.
— Помню, помню, — задумчиво произнес Андрей Аверьянович, — ведь это он тогда, осенью сорок второго, на Клухорском перевале провел наш отряд в тыл к немцам?
— Он, — подтвердил Валентин Федорович. — Потом, когда гитлеровцев уже столкнули с перевала, Васо показал мне, где вы прошли. Метров двести поднимались по отвесной стене, забивая в щели деревянные клинья. По меркам мирного времени — рекордное восхождение. Но тогда не о рекордах думали…
— После Клухора я его не видел, — сказал Андрей Аверьянович.
— Нас же перебросили под Туапсе, а потом на Кубань, а Васо остался в горах. Потом он воевал на Северном фронте, там тоже были горы.
— Интересно бы увидеть его сейчас. Не представляю Васо Чаркиани постаревшим.
— Седой, сухощавый, легкий… Нет, он не постарел. Кстати, он очень приглашает вас.
— Меня? — удивился Андрей Аверьянович.
— Да, вас. Он знает историю с Кушелевичем, а у него что-то в этом роде случилось. Молодой альпинист, его ученик, обвиняется в убийстве.
— Кто же убит?
— Тоже альпинист. Они только что вернулись с восхождения. Я не знаю подробностей, но Васо пишет, что дело весьма странное, и очень переживает за того парня, которому предъявлено обвинение. Умоляет: привези Андрея Аверьяновича Петрова, пусть разберется, поможет.
Андрей Аверьянович представил себе синие горы со сверкающими снежными вершинами, теплые звезды, которые просятся в ладони, и, ему захотелось туда, но он не спешил давать согласие.
— Время свободное у меня сейчас есть, но я собирался в отпуск.
— И отлично, — обрадовался Валентин Федорович. — И почему это считают, что в отпуск обязательно ехать к морю? Горы не хуже.
— Но вы с Васо готовите мне в горах вовсе не каникулы.
— Да, но… — Валентин Федорович смутился.
— Ладно, ладно, — улыбнулся Андрей Аверьянович, — Мы поедем вдвоем?
— Я провожу вас до Сухуми, посажу в самолет, а Васо Чаркиани встретит вас в Местии…
Работяга Ан-2, неторопливо разбежавшись, оторвался от земли и довольно быстро полез вверх. Его покачивало, он проваливался в воздушные ямы, но упрямо набирал высоту.
Андрей Аверьянович сел вполоборота, так, чтобы смотреть в иллюминатор. Под крылом медленно проплывала земля — прямоугольники селений, аккуратно расчерченные плантации и рощи, обжитая, благословенная земля в легкой утренней дымке. Но вот впереди поднялись горы, и самолет, как в трубу, втянулся в ущелье. Воздух продуло знобящим ветром, он сделался прозрачен и даже на взгляд холоден. Внизу, то исчезая за поворотом, то показываясь вновь, была река, сверху она казалась серой лентой. Тонкая ломаная линия вдоль берега обозначала дорогу. Справа и слева стояли горы, покрытые курчавым лесом. Чем дальше, тем ближе подступали они к самолету, и уже совсем близко стали проплывать мимо голые скалы и снежники на склонах. И вдруг открылась долина, уходящая влево, и Андрей Аверьянович увидел гору, увенчанную грозным рогом, оправленным в снега и льды.
— Ушба, — пояснил сосед справа. — Отсюда виден только один ее рог.
— А это что? — спросил Андрей Аверьянович, указывая на сверкающий купол, открывшийся левей Ушбы.
— Вы летите к нам в первый раз?
— Да, в первый.
— Это Эльбрус, — не без гордости сказал сосед. — Вам повезло, сегодня отличная видимость, в небе ни облачка. Специально для вас.
— Спасибо, — без улыбки ответил Андрей Аверьянович, — зрелище впечатляющее.
Не прошло и десяти минут, как под крылом самолета закружилась широкая зеленая долина с маленькой речушкой и большим селением на ее берегах, оно быстро приближалось, и Андрей Аверьянович увидел башни Местии. Они стояли группами, высокие, стройные сооружения, которые не знаешь с чем сравнить — так они своеобразны.
Самолетик тяжело плюхнулся на травяной аэродром и побежал к одноэтажному домику на краю поля.
Васо Чаркиани Андрей Аверьянович узнал сразу — он шел к самолету легкой походкой, с непокрытой седой головой, и легкие волосы его шевелил ветерок с гор.
И Васо узнал Андрея Аверьяновича.
Перебравшись через изгородь, они вышли на дорогу, где их ждал «газик», новый, но с заштопанным брезентовым верхом. Андрея Аверьяновича посадили рядом с шофером, чтобы мог он без помех смотреть прямо перед собой и по сторонам.
По деревянному мосту переехали бурливую, с мутной водой речку, и Андрей Аверьянович вновь увидел башни, теперь уже совсем близко. И опять они притягивали взгляд — высокие, сложенные из крупного серого камня. Он разглядел и несложный орнамент наверху, и узкие окна-бойницы. С достоинством стояли башни среди приземистых, образующих узкие улочки слепых домов, сложенных из того же нетесаного камня.
Машина побежала по асфальту, выскочила на широкую площадь со сквериком, с двухэтажными домами, свернула в узкую улочку и, спугнув выводок поджарых, длинномордых, причудливой расцветки поросят въехала во двор двухэтажного, с терраской по всему второму этажу дома.
— Позавтракаем, поговорим, — сказал Васо, вылезая из машины. И пояснил Андрею Аверьяновичу: — Здесь живет мой друг Фидо Квициани, тут будете располагаться на то время, пока дела заставят сидеть в райцентре. Потом заберу вас в наш альплагерь. Не возражаете? — И, не дожидаясь ответа, крикнул:
— Фидо, встречай гостей…
Со второго этажа спускался крупный мужчина с мощными плечами борца, с лицом грубой лепки, коротко стриженный. Он подал большую, пудовой тяжести руку и улыбнулся.
— Наш дом — ваш дом, — сказал он, и Андрей Аверьянович поверил, что будет чувствовать себя здесь легко и просто.
В просторной комнате на втором этаже был накрыт стол. Гости выпили по рюмке грузинского коньяку, отдали должное горячим хачапури и местному сыру.
Хозяйка сидела рядом с Фидо. Когда она хлопотала у стола, можно было определить, что она стройна, молода и недурна собой, но все это было приглушено черными одеждами и черным платком, повязанным так, что почти не видно было лица. Но вот она сняла платок, и упали до плеч ее волнистые волосы, и открылось удивительное лицо, смуглое, с черными большими глазами, с чистым лбом и яркими губами.
— Как вам хорошо без платка, — не удержался Андрей Аверьянович.
Хозяйка улыбнулась, сдержанно, без застенчивости.
— В Сванетии очень красивые женщины, — сказал Васо, — это не сразу бросается в глаза, потому что большинство круглый год носит черные одежды. У каждого из нас здесь много родственников, и получается, что почти в каждой семье есть покойник, по которому женщине полагается носить траур.
— А мужчине? — спросил Андрей Аверьянович.
— Поднимемся выше в горы, там в селениях увидите мужчин, заросших многодневной бородой, с черными лентами на голове. Это знак траура. Но мужчины сильный пол, поэтому у них траур короче и не так строг. Я думаю, что и женщины, особенно молодежь, отвоюют себе право на многоцветные одежды. Старые обычаи стираются, размываются. Покончили же в Сванетии с кровной местью.
После завтрака мужчины вынесли стулья на террасу, Фидо закурил. Андрей Аверьянович с интересом смотрел на горные склоны, подступавшие вплотную к селению. Внизу они были запаханы и разгорожены плетнями, выше поросли кустарником и лесом, а за первыми высотками стояли уже скалистые зубцы со снегом.
Васо дал ему насмотреться и, выждав время, заговорил о деле, ради которого пригласил.
— Чтобы ввести в курс, — начал Васо, — я расскажу о главных действующих лицах трагедии. Давид Шахриани — это убитый, Алмацкир Годиа — обвиняемый в убийстве. Оба альпинисты. Давид постарше, поопытней, мастер спорта. Алик (мы так звали Алмацкира) совсем еще молодой, нет и девятнадцати, кандидат в мастера… Сваны — очень хорошие альпинисты. Это у них в крови, в традициях. Вы, конечно, слышали о Мише Хергиани.
Васо легко поднялся со стула, вошел в комнату и тотчас вернулся.
— Посмотрите, — он подал портрет Андрею Аверьяновичу, — Миша Хергиани был школьным товарищем Фидо и подарил ему фотографию незадолго до своей гибели.
Хергиани был в тренировочном свитере, в круглой лыжной шапочке, большие печальные глаза его смотрели внимательно и добро.
— Он погиб в горах? — спросил Андрей Аверьянович.
— Да, в Альпах, на соревнованиях. Трагический, нелепый случай. Последние годы, — продолжал Васо, — сваны-альпинисты росли под влиянием Миши Хергиани. На Алика он обратил взимание, когда тому было пятнадцать лет. Занимался с ним… Хергиани вообще много возился с начинающими, а к Алику он прямо-таки привязался и сам привел его к нам в лагерь. И Алик платил ему горячей любовью. Роднила их доброта к людям, душевная чистота и какой-то очень ясный, светлый взгляд на мир.
Васо помолчал, взял из рук Андрея Аверьяновича фотографию, некоторое время всматривался в нее.
— Когда Миша погиб, — продолжал он, — Алик очень тяжело пережил утрату. Он не давал никаких клятв, но я видел, что Алик стал каждый свой поступок как бы сверять с Мишей. Тот и после смерти оставался его наставником… Давида Шахриани я тоже знаю давно, с его спортивных пеленок. Это человек другого склада. Пожестче, погрубей, иногда бывал нетерпим к товарищам, за мелкую оплошность мог зло обругать. Но в горах был очень надежен, вынослив, на него всегда можно было положиться. За два дня до того, когда все это случилось, они как раз вернулись с восхождения. Шесть человек. Восхождение было серьезное, пятой категории трудности. Прошло хорошо, но, как потом рассказывали ребята, Давид на спуске обидел Алика — назвал сопляком и размазней, сказал, что надоело возиться с детским садом. Все это было несправедливо, уж с кем, с кем, но с Аликом возиться не приходилось. Руководитель группы сделал Давиду замечание: такие выпады, да еще на маршруте, у альпинистов одобрения не вызывают, и настоящий спортсмен себе их не позволяет. Но с Давидом случалось.
— Алик не отвечал на оскорбления? — спросил Андрей Аверьянович.
— Нет, промолчал, он очень выдержанный мальчик. Больше того, вечером, когда Давид затеял ссору возле конторы совхоза, Алик вмешался, сумел ссору погасить и увел его домой. Они оба из одного селения, только живут в разных концах. Алик утверждает, что довел Давида до ворот, они посидели на скамье у калитки, и он, Алик, ушел. А утром Давида нашли мертвым, но не у калитки, а в конце улицы, в двухстах метрах от того места, где он остался сидеть. Есть свидетель, который видел, как шли по улице Давид и Алик, о чем-то спорили, и между ними едва не возникла драка. Алик говорит, что Давид вдруг решил вернуться к совхозной конторе, уже повернул назад, и пришлось его придержать. В конце концов Алик убедил его не возвращаться, и они пошли дальше.
— Физически кто из них был сильнее? — спросил Андрей Аверьянович.
— Алик повыше, потоньше и полегче, но очень ловок и цепок.
— В случае драки он мог бы уложить Давида?
— Он никогда не дрался, я как-то не представляю себе Алика дерущимся, да еще с товарищем, который в горах шел с ним вводной связке. — Васо помолчал. — Но если сильно разозлить…
— Судя по тому, что вы о нем рассказали, Давид мог сильно разозлить.
— Мог, — согласился Васо. — Но Алик говорит, что драки не было.
— А что ж было?
— Давида чем-то тяжелым несколько раз ударили по голове. Следователь предполагает — ногой в горном ботинке или в сапоге.
— Но чтобы ударить человека ногой по голове, его раньше надо повалить…
— Да, конечно, — согласился Васо. — Они забрали ботинки Алика, отправили на экспертизу. Следователь сказал, что экспертиза подтверждает его версию.
— А кто вел следствие?
— Зураб Чиквани из местной прокуратуры, вы можете с ним поговорить…
Зураб Чиквани вышел из-за стола, пожал руку Андрею Аверьяновичу, потом Васо.
— Садитесь, — коротким жестом указал на ряд стульев у стены, сам взял один из них и сел верхом, положив локти на спинку. — Да, случай нелепый и трагичный, — говорил он, вводя Андрея Аверьяновича в курс дела, — я не хочу навязывать вам какую-то готовую точку зрения, просто считаю долгом обратить внимание на то обстоятельство, что действующие лица трагедии — сыны Кавказа, горцы. Вполне современные молодые люди, но по крови все-таки горцы. Как это понимать? А так, что в какой-то момент они могут вспыхнуть как порох. Молодого человека оскорбил товарищ. Он стерпел. Тот обидел его еще раз, и кровь бросилась оскорбленному в голову, он не удержался, ударил. Потом горько раскаивался, но было поздно. У меня нет оснований предполагать преступный замысел, я уверен, что Алмацкир Годиа убил товарища в состоянии запальчивости, сильного душевного возбуждения, не задумывая убийства заранее. В таких случаях закон если и не оправдывает преступника, то наказывает его с меньшей строгостью. В общем, я квалифицировал преступление как убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения.
Слушая следователя, Андрей Аверьянович внимательно приглядывался к нему, Зураб Чиквани был красивым мужчиной с медальным профилем, с живыми черными глазами. Верил ли он сам в то, что говорил? Скорее всего, верил.
— Я, конечно, буду иметь в виду ваше замечание насчет горской крови, в состав которой входит порох, — Андрей Аверьянович сказал это без улыбки, но собеседник его улыбнулся и поправил:
— Динамит.
— Чтобы не спорить о терминах, скажем — взрывчатка. Я это учту и заранее благодарю за добрый совет.
Поделиться книгой: