М. В. ИСАКОВСКИЙ
Михаил Васильевич Исаковский родился в 1900 году в деревне Глотовке, Всходского района, Смоленской области, в бедной крестьянской семье.
В 1913 году он окончил сельскую школу. При содействии местных учителей поступил в гимназию, но через два года вынужден был уйти оттуда из-за материальной нужды.
После Великой Октябрьской социалистической революции он некоторое время был сельским учителем, работал в волисполкоме.
В 1918 году Исаковский вступил в коммунистическую партию. Два года он редактировал уездную газету в Ельне, затем в течение десяти лет работал в газете «Рабочий путь» в Смоленске. В 1931 году переехал в Москву, где редактировал журнал «Колхозник».
Началом своей литературной деятельности поэт считает 1924 год. В 1927 году вышла его первая книга стихов «Провода в соломе», о которой М. Горький отозвался очень одобрительно. В последующие годы появляются книги стихов: «Провинция», «Мастера земли», «Избранные стихи», «Наказ сыну», «Песня о родине», «Стихи и песни», «Избранное» и др.
Многие песни Исаковского получили всенародное признание. Особенно известны: «Вдоль деревни», «Провожанье», «И кто его знает», «Прощальная комсомольская», «Катюша», «Шел со службы пограничник», «Ой, туманы мои», «Огонек», «Под звездами балканскими», «Летят перелетные птицы», «Одинокая гармонь».
За поэтическую работу М. В. Исаковский награжден орденом Ленина и двумя орденами Трудового Красного Знамени.
В 1943 году М. В. Исаковскому была присуждена Сталинская премия первой степени за тексты общеизвестных песен. В 1949 году он был удостоен Сталинской премии первой степени за сборник «Стихи и песни».
М. В. Исаковский является депутатом Верховного Совета РСФСР.
РОДНОЕ
Сыплет спелые орехи Мне орешник в кузовок. Лес рябиновые вехи Расставляет у дорог. По оврагам, по обрывам, Через пальцы ивняка, Льется тихо и пугливо Желтолистая река. На ветвях танцуют белки, Лес, обветренный, молчит. Солнце в облачные щелки Шлет раскосые лучи. У опушки дремлют кони, Подпирая боком ель. Снится им, что в поле стонет Безголосая метель. Школьный дом одноэтажный Улыбается окном. Грач по нивам бродит важно, Словно сельский агроном. Гусь степенный в луже моет Свой гусиный красный нос… Все мое, и все родное, Чем я жил и где я рос. 1924 ВДОЛЬ ДЕРЕВНИ
Вдоль деревни, от избы и до избы, Зашагали торопливые столбы; Загудели, заиграли провода,— Мы такого не видали никогда; Нам такое не встречалось и во сне, Чтобы солнце загоралось на сосне; Чтобы радость подружилась с мужиком, Чтоб у каждого — звезда под потолком. Небо льется, ветер бьется все больней, А в деревне — частоколы из огней, А в деревне и веселье, и краса, И завидуют деревне небеса. Вдоль деревни, от избы и до избы, Зашагали торопливые столбы; Загудели, заиграли провода,— Мы такого не видали никогда. 1925 ПОПРОЩАТЬСЯ С ТЕПЛЫМ ЛЕТОМ
Попрощаться с теплым летом Выхожу я за овин. Запылали алым цветом Кисти спелые рябин. Все молчит — земля и небо, Тишина у всех дорог. Вкусно пахнет свежим хлебом На току соломы стог. Блекнут травы. Дремлют хаты. Рощи вспыхнули вдали. По незримому канату Протянулись журавли. Гаснет день. За косогором Разливается закат. Звонкий месяц выйдет скоро Погулять по крышам хат. Скоро звезды тихим светом Упадут на дно реки. Я прощаюсь с теплым летом Без печали и тоски. 1925 ВЕСНА
Растаял снег, луга зазеленели, Телеги вновь грохочут по мосту, И воробьи от солнца опьянели, И яблони качаются в цвету. По всем дворам — где надо и не надо — С утра идет веселый перестук, И на лужайке принимает стадо Еще зимою нанятый пастух. Весна, весна кругом живет и дышит, Весна, весна шумит со всех сторон!.. Взлетел петух на самый гребень крыши Да так поет, что слышит весь район. Раскрыты окна. Веет теплый ветер, И легкий пар клубится у реки, И шумно солнцу радуются дети, И думают о жизни старики. 1927 МАСТЕРА ЗЕМЛИ
В просторы, где сочные травы росли И рожь полновесная зрела, Пришли мастера плодоносной земли, Чья слава повсюду гремела. И, словно себе не поверивши вдруг, Что счастье им в руки далося, Смотрели на север, Смотрели на юг И желтые рвали колосья. Они проверяли победу свою Пред жаркой порой обмолота; Они вспоминали, как в этом краю Седое дымилось болото. Кривыми корнями густая лоза Сосала соленые соки, И резали руки, и лезли в глаза Зеленые пики осоки. И был этот край неприветлив и глух, Как темное логово смерти, И тысячу лет Суеверных старух Пугали болотные черти. Но люди, восставшие против чертей, Но люди, забывшие счет на заплаты, Поставили на ноги Жен и детей И дали им в руки лопаты. И там, где не всякий решался пройти, Где вязли по ступицу дроги, Они провели подъездные пути, Они проложили дороги. Глухое безмолвие каждой версты Они покорили Трудом терпеливым. И врезалось поле в земные пласты Ликующим Желтым заливом. Пред ними легли молодые луга, Широкие зори встречая, И свежего сена крутые стога — Душистей цейлонского чая. И в праздник, когда затихает страда И косы блестящие немы, За щедрой наградой приходят сюда Творцы и герои поэмы. И, словно прикованы радостным сном, В ржаном шелестящем затоне Стоят и любуются крупным зерном, Лежащим на жесткой ладони. И ветер уносит обрывки речей, И молкнут беседы простые. И кажется так от вечерних лучей, Что руки у них — Золотые. 1928 УТРО
Проснись, Приди И посмотри: Земля наполнена весною, И красное число зари Еще горит передо мною. Следы босых моих подошв Встречает радостно природа. Смотри: Вчера был мутный дождь, Сегодня — Трезвая погода. Поселок спит… Он здесь рожден, Чтоб сделать жизнь светлей и выше. И чисто вымыты дождем Его чешуйчатые крыши. Над ним, — пойдя на смелый риск, — Антенны вытянулись в нитку. …Но вот высокий тракторист Ладонью выдавил калитку. Еще сквозит ночная лень В его улыбке угловатой. Он изучает новый день, Облокотись на радиатор, И курит медленный табак. Его рубашка — нараспашку; Чрез полчаса, заправив бак, Он выйдет в поле на распашку. Он черный выстелет настил, Он над землей возьмет опеку, И двадцать лошадиных сил Покорны будут человеку. И смело скажет человек. Встречая сумерки косые, Что здесь Окончила свой век Однолошадная Россия. 1929 В ДОРОГЕ
День такой, что — любо-дорого, — Весь как чистое стекло… Я со станции, со скорого, Не спеша иду в село. Вижу вновь свои, исконные, С детства милые края, Снова низкими поклонами Рожь приветствует меня. А во ржи дорога стелется, Только знай себе — иди. Очень ветреная мельница Показалась впереди. Все такая ж, та же самая, Как и десять лет назад. — Здравствуй, ветреница старая! И тебя я видеть рад; И тебя, деревня Ключики, И ракиты над ручьем… — Говорят со мной попутчики О житье-бытье своем: — Нынче ждем богатой осени, — Будет хлеб наверняка: Одолели, приколхозили Злую долю бедняка… План придумали недурственный, Отвалили добрый пласт, — Эта самая индустрия Не забыла и про нас. Вон — смотри — пошла отхватывать, Эта — нет, не подведет… — И с флажком на радиаторе Трактор двинулся вперед. Воробьи взметнулись стайкою И рассыпались вдали. Над широкою лужайкою Вьются пчелы и шмели. И глубокие, бездонные Так и пышут синевой Небеса разоблаченные Над моею головой. А дорога расстилается, И шумит густая рожь, И куда тебе желается, Обязательно дойдешь. 1930 ЗАПИСКИ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ СЕЛЬСКОГО СОВЕТА О ПУТЯХ СООБЩЕНИЯ
Не зря занимается наш Автодор Решеньем дорожной проблемы: С далеких времен, С незапамятных пор В дорогах нуждаемся все мы. Везде кутерьма — на полях и в лесу, И я, Председатель совета, Хотя и другую нагрузку несу, Но все ж отвечаю за это. И я секретарше своей говорю — Товарищу Бубновой Кате, Что лично пойду И мосты осмотрю И лично Обследую гати. Взята установка. Намечена цель. Все, в общем и целом, В порядке. Беру со стола карандаш и портфель, Иду Выявлять недостатки. Весна впереди и весна позади, И солнце печет не на шутку… Вдруг слышу: — Товарищ Потапов, зайди! Зайди, — говорят, — на минутку! Куда ты, как ветер, летишь напролом? Умерь молодую походку… — Зашел я и вижу: Сидят за столом И хлещут, проклятые, водку. — Тебе, — говорят они, — друг, повезло.. Но я отвечаю спокойно, Что водка у нас — Социальное зло И мне выпивать непристойно. Они ж не пускают меня от стола: Чего нагоняешь, мол, страху?.. И чайный стакан Социального зла Я выпил с единого маху. А после в своих дорогих сапогах Плутал по грязи На каком-то участке И чувствовал: Нет ни в руках, ни в ногах Хотя бы малейшей Увязки. Я сбился с дороги, усталый и злой, Дошел до предела, до точки И ночью, Свалившись с катушек долой, Заснул одиноко на кочке. Налево шумела забытая ель, Направо — плакучие ивы… К тому же, Посеял я новый портфель, И деньги, И все директивы. И вот нахожусь Перед грустным концом: Мне нет И не будет прощенья… А в сущности, Здесь виноваты во всем Плохие Пути сообщенья! 1931 ПЕРВОЕ ПИСЬМО
Ваня, Ваня! За что на меня ты в обиде? Почему мне ни писем, ни карточки нет? Я совсем стосковалась и в письменном виде Посылаю тебе нерушимый привет. Ты уехал, и мне ничего не известно, Хоть и лето прошло и зима… Впрочем, нынче я стала такою ликбезной, Что могу написать и сама. Ты бы мог на успехи мои подивиться, — Я теперь — не слепая и глупая тварь: Понимаешь, на самой последней странице Я читаю научную книгу — букварь. Я читаю и радуюсь каждому звуку, И самой удивительно — как удалось, Что такую большую, мудреную штуку Всю как есть изучила насквозь. Изучила и знаю… Ванюша, ты слышишь? И такой на душе занимается свет, Что его и в подробном письме не опишешь, Что ему и названия нет. Будто я хорошею от каждого слова, Будто с места срывается сердце мое, Будто вся моя жизнь начинается снова И впервые, нежданно, я вижу ее. Мне подруги давно говорят на учебе, Что моя голова попросторнее всех… Жалко, нет у меня ненаглядных пособий, — Я тогда не такой показала б успех!.. Над одним лишь я голову сильно ломаю, Лишь одна незадача позорит мне честь: Если что напечатано — все понимаю, А напишут пером — не умею прочесть. И, себя укоряя за немощность эту, Я не знаю, где правильный выход найти: Ваших писем не слышно, и практики нету, И научное дело мне трудно вести. Но хочу я, чтоб все, как и следует, было, И, конечно, сумею свое наверстать… А тебя я, Ванюша, навек полюбила И готова всю душу и сердце отдать. И любой твоей весточке буду я рада, Лишь бы ты не забыл меня в дальней дали. Если карточки нет, то ее и не надо,— Хоть письмо, хоть открытку пришли. 1932 ПИСЬМО В СТРАНУ СОВЕТОВ
Советский край, страна большевиков, Страна великих дерзновенных планов! Видна ты мне со всех материков, Со всех земель, морей и океанов. И где б я ни был — ты всегда со мной: В Шанхае, в Лондоне, В Париже и Варшаве. И знаю я: ведут к тебе одной Дороги и пути обоих полушарий. Пусть мы границами еще разделены, Пусть никогда друг друга не встречали, Но у меня в глазах отражены Все радости твои И все твои печали. Ты научилась в битвах побеждать, Ты вышла к свету из подвалов темных И хорошо умеешь понимать Всех обездоленных и угнетенных. И мы несем свои сердца тебе, Чтобы горела в них неугасимо Твоя Суровая решительность в борьбе, Твоя Неиссякаемая сила. Ты солнцем правды озаряешь нас — Людей труда в закабаленных странах. И миллионы рук, И миллионы глаз По всей земле Твою несут охрану. И все охотники на голову твою, Что замышляют войны и походы, Ответят нам в решительном бою За все свои дела, За все твои невзгоды. Страна Советов, родина побед! Мы все с тобой — наперекор границам. Ты — наша молодость, Ты — наш рассвет, Надежды нашей Первая зарница. 1932 БИОГРАФИЯ КОЛХОЗНИКА
(Отрывок) Как я жил на белом свете — Все записано в анкете… Ну, а если интересно Будет слушать вам, друзья, То, конечно, и словесно Кое-что добавлю я. Звать меня — Кузьма Григорьев, А по кличке — Доброхот; Из крестьян села Пригорья, Год рожденья — девятьсот. Две зимы учился в школе, А потом пришлось прервать, Потому — пошел я вскоре Пропитанье добывать, Пропитанье добывать — В людях горе горевать. До семнадцатого года Жил в деревне батраком. С восемнадцатого года Стал считаться бедняком. Оженился я в двадцатом И — помог мне сельсовет — На юру поставил хату — Два окошка в белый свет. Глянешь утром — солнце всходит, А посмотришь ночью — тьма… Как-никак, а все ж выходит — Стал хозяином Кузьма. В свой черед, своим порядком Мне прирезали земли. Немудрящую лошадку Мы с хозяйкой завели. И считали так сначала, Что дела пошли на лад… В двадцать пятом лошадь пала, А посевы выбил град. А детей уж двое было, Да и третий — впереди. И душа моя заныла, Запечалилась в груди: Жил, работал, а в итоге — Что осталось мужику? И пришлось мне, братцы, в ноги Поклониться кулаку. — Ладно, дам! — ответил Котов На невзгоду на мою. — — Только помни: отработай, Я ведь даром не даю… — Отрабатывал я, братцы, — Не жалел ни рук, ни ног. А никак — скажу вам вкратце — Развязаться с ним не мог. Вот уж были мне расчеты, Вот уж чортова дыра! — Рубль, к примеру, отработал, — Задолжал на полтора. Полтора рубля покроешь, Отработаешь — бери! А выходит — той порою Задолжаешь целых три… Так и жил я год за годом — Ваш знакомый Доброхот: Ни дохода, ни прихода, А всегда один расход. И разутый, и раздетый, Выбивался я из сил. И однажды, как-то летом, Я у Котова спросил: — Мол, признайся, Кот, по чести, Что меня заездил ты. А на ком ты будешь ездить, Коль не станет бедноты; Коль возьмемся мы за разум Да и сбросим твой хомут? Уж тогда б, наверно, разом Наступил тебе капут. Уж тогда-то ты, как видно, Не толстел бы, что бугай… Усмехнулся он ехидно И ответил: — Не пугай! Не бывать такому чуду, Чтоб с тобой сравнялся я. Был бы кот, а мыши будут, — Это заповедь моя.— Часто заповеди эти Вспоминались мне потом: Что ж, выходит, мы на свете — Только мыши для «котов»? Что же, значит, мы не люди? — Нет, мой милый, не шали! — Было так, но так не будет, — Мы — хозяева земли. И не нам придется плохо, А тебе на этот раз. Не твоя теперь эпоха, И не твой теперь указ. И уж как ты ни досадуй, — Не пожнешь чужих плодов… Порешили мы, что надо Ликвидировать «котов». Акт составили на сходе, Я тот акт начальству снес. И тогда ж, в тридцатом годе, Записался я в колхоз. 1933–1934 ОСЕНЬ
Расправив широкие крылья, Над желтым простором полей Плывет в небесах эскадрилья Спешащих на юг журавлей. Осенний старательный ветер Листву по дорогам разнес. И в город вчера на рассвете Отправлен последний обоз. Густая зеленая озимь Торжественно вышла на свет, И в честь урожая в колхозе Готовится званый обед. Билеты колхозникам на дом Разносит ватага детей. Скамейки со стульями рядом Стоят в ожиданье гостей. Разложены ложки и вилки, И, кажется, нет им числа. Несет председатель бутылки Для полной нагрузки стола. И два гармониста заране Себе нагоняют цену: Один и другой на баяне Персидскую топит княжну. И настежь раскрыты чуланы, В которых стоят сундуки, И мягко шуршат сарафаны, И жарко пылают платки. И всюду — на улице, в хате — На песни повышенный спрос. И дождь, безусловно не кстати, Доводит березу до слез. 1934 ЛЮБУШКА
Понапрасну травушка измята В том саду, где зреет виноград. Понапрасну Любушке ребята Про любовь, про чувства говорят. Семерых она приворожила, А сама не знает — почему, Семерым головушку вскружила, А навстречу вышла одному. То была не встреча, а прощанье У того ль студеного ключа. Там давала Люба обещанье, Что любовь навеки горяча. До рассвета Люба говорила, Расставаясь, слезы не лила, Ничего на память не дарила, А лишь только сердце отдала. Мил уехал далеко-далече, Улетел веселый соловей. Но, быть может, в этот самый вечер Вспомнит он о Любушке своей. В том краю, откуда всходят зори, Где обманчив по ночам покой, Он стоит с товарищем в дозоре Над Амуром — быстрою рекой. Он стоит и каждый кустик слышит, Каждый камень видит впереди… Ничего особого не пишет, Только пишет: «Люба, подожди». Люба ждет назначенного срока, Выйдет в поле, песню запоет: Скоро ль милый с Дальнего Востока Ей обратно сердце привезет? Всходит месяц, вечер пахнет мятой, В черных косах не видать ни зги… Ой, напрасно ходят к ней ребята, Ой, напрасно топчут сапоги! 1936 ОЙ, ВЫ, ЗОРИ ВЕШНИЕ
Ой, вы, зори вешние, Светлые края! Милого нездешнего Отыскала я. Он приехал по морю Из чужих земель. — Как тебя по имени? — Говорит: — Мишель. Он пахал на тракторе На полях у нас. — Из какого края ты? — Говорит: — Эльзас. — Почему ж на родине Не хотел ты жить? — Говорит, что не к чему Руки приложить… Я навстречу милому Выйду за курган… Ты не шей мне, матушка, Красный сарафан, — Старые обычаи Нынче не под стать, — Я хочу приданое Не такое дать. Своему хорошему Руки протяну, Дам ему в приданое Целую страну. Дам другую родину, Новое житье, — Все, что есть под солнышком, Все кругом — твое! Пусть друзьям и недругам Пишет в свой Эльзас — До чего богатые Девушки у нас! 1935 ПРОЩАНИЕ
Дан приказ: ему — на запад, Ей — в другую сторону… Уходили комсомольцы На гражданскую войну. Уходили, расставались, Покидая тихий край. — Ты мне что-нибудь, родная, На прощанье пожелай. И родная отвечала: — Я желаю всей душой — Если смерти, то мгновенной, Если раны, — небольшой. А всего сильней желаю Я тебе, товарищ мой, Чтоб со скорою победой Возвратился ты домой. Он пожал подруге руку, Глянул в девичье лицо: — А еще тебя прошу я — Напиши мне письмецо. — Но куда же напишу я? Как я твой узнаю путь? — Все равно, — сказал он тихо, Напиши… куда-нибудь. 1935 СЫНОВЬЯ
За окошком, за колодцем — Пыль дорог и ширь полей… Ждет старуха — не дождется На побывку сыновей. Вот приедут, вот утешат, Вот подкатят к воротам!.. Снова письма и депеши Изучает по складам. Бродят ветры-скоморохи, Задевают провода… Вдоль по Северной дороге Старший водит поезда. В поездах товары возит, Знает всякий паровоз, Хоть на том на паровозе Двадцать штук одних колес! Младший — тоже на работе, У того — повыше пост: Младший сын на самолете Долетал почти до звезд. У него — своя дорога, Свой особенный причал. Говорит, что видел много, Только бога не встречал. Оба — соколы степные, Оба — гордость и оплот… Старший пишет заказные, Младший «молнии» дает. Каждый празднует победу, Жизнь обоим по плечу. Старший пишет: «Жди, приеду», Младший пишет: «Прилечу…» На столе стоит закуска. Только где ж застряли вы, Самолеты из Иркутска, Паровозы из Москвы? Ждет старуха — не дождется Ненаглядных сыновей. За окошком — скрип колодца, Воробьи и ветровей. И глядит она печально, В облака глядит до слез — Как бы младшего случайно Ветер мимо не пронес… 1935 ТЫ ПО СТРАНЕ ИДЕШЬ…
Ты по стране идешь. И нет такой преграды, Чтобы тебя остановить могла. Перед тобой смолкают водопады И отступает ледяная мгла. Ты по стране идешь. И, по твоей поруке, Земля меняет русла древних рек, И море к морю простирает руки, И море с морем дружится навек. Ты по стране идешь. И все свои дороги Перед тобой раскрыла мать-земля, Тебе коврами стелются под ноги Широкие колхозные поля. И даже там, где запах трав неведом, Где высохли и реки, и пруды, — Проходишь ты — и за тобою следом, Шумя, встают зеленые сады. Твои огни прекрасней звезд и радуг, Твоя дорога к солнцу пролегла. Ты по стране идешь. И нет такой преграды, Чтобы тебя остановить могла. 1936 НАСТАСЬЯ
Ой, не про тебя ли пели скоморохи, Пели скоморохи в здешней стороне: «Завяла березонька при дороге, Не шумит, зеленая, по весне?» Ой, не ты ль, Настасья, девкой молодою Думала-гадала — любит или нет? Не тебя ль, Настасья, с горем да с нуждою Обвенчали в церкви в зимний мясоед? Не тебе ль, Настасья, говорили строго, Что на белом свете все предрешено, Что твоя дорога — с печки до порога, Что другой дороги бабам не дано? Расскажи ж, Настасья, про свою недолю, Расскажи, Настасья, про свою тоску, — Сколько раз, Настасья, ты наелась вволю, Сколько раз смеялась на своем веку; Сколько лет от мужа синяки носила, Сколько раз об землю бита головой, Сколько раз у бога милости просила, Милости великой — крышки гробовой? Расскажи, Настасья, как при звездах жала, Как ночей не спала страдною порой, Расскажи, Настасья, как детей рожала На жнивье колючем, на земле сырой. Сосчитай, Настасья, сколько сил сгубила, Сколько слез горючих выплакала здесь… Говори, Настасья, обо всем, что было, Говори, Настасья, обо всем, что есть. То не ты ль, Настасья, по тропинке росной Ходишь любоваться, как хлеба шумят? То не ты ль, Настасья, на земле колхозной Отыскала в поле заповедный клад? Не твои ль поймали руки золотые Сказочную птицу — древнюю мечту? Не перед тобой ли старики седые С головы снимают шапку за версту? И не про тебя ли говорят с почетом В городе далеком и в родном селе? За твою работу, за твою заботу Не тебя ли Сталин принимал в Кремле? И не ты ль, Настасья, говорила бабам, Что родней на свете человека нет: — Дал он хлеб голодным, дал он силу слабым, Дал народу счастье да на тыщи лет. Он своей рукою вытер бабьи слезы, Встал за нашу долю каменной стеной… Больше нет, Настасья, белой той березы, Что с тоски завяла раннею весной. 1935 «ГЕОГРАФИЯ ЖИЗНИ»
(Рассказ колхозного сторожа) А какая же у меня география жизни? Что я, генерал какой, что ли?!
(Из разговора) Нам не давали крестов на войне, Музыкой нас не встречала столица… Что же такое рассказывать мне? Чем перед вами хвалиться? Делали мы небольшие дела, Знали свою немудрую науку, Что от отцов к сыновьям перешла Или от деда досталася внуку. Солнышко летом да печка зимой, Хлеб, да картошка, да в праздники — каша: Из дому — в поле, с поля — домой, — Вся география наша. Думали — так суждено на роду, Большего знать не могли, не умели… Жизнь изменилась. И в прошлом году Стал я работать в артели. Выдался год — урожаем хорош, — Ласковый, теплый, погожий. Ветер шумел, и высокая рожь Кланялась в ноги прохожим. Столько хлебов, что — одна благодать! Осени ждать не обидно: Глянешь направо — конца не видать, Глянешь налево — не видно. Я получил сапоги и ружье, Как полагалось по плану. Люди сказали, что счастье свое Мне отдают под охрану. Много я выходил в поле дорог С этим ружьем за плечами, Глаз не щадил и не миловал ног, Спать разучился ночами. В бури, и в грозы, и в дождь проливной Я не бежал хорониться под крышей… В августе месяце, ночью, со мной Случай безрадостный вышел. Помню отлично: закончил обход, Сел покурить на кургане. Звезды не светят, луна не встает, Поле в каком-то тумане. Что-то нерадостно сделалось мне, Словно один я остался на свете. Только собаки в ночной тишине Лают, как сукины дети; Только шумит ветерок в лозняке, Время идет — за минутой минута… Вдруг я заметил — по правой руке Стало светлей почему-то. Глянул направо и — вот тебе на! — Вижу: моя загорается хата. А в хате — пожитки, а в хате — жена, Девки мои и ребята. Что же мне делать? Пуститься бегом, Бросить, оставить охрану?.. Только какими ж глазами потом Я на товарищей гляну? Выйдет невесело, выйдет скандал, Выйдет позор невозможный: Скажут — не выдержал, скажут — сбежал, Скажут, что я ненадежный. Нет уж! Коль враг накликает беду — Надо держаться по чести: Хата пылает, а я не уйду! — Так и остался на месте. Стыдно мне было б ходить по земле, Если б оставил я дело… Скоро послышались крики в селе, — Стало быть, помощь поспела. Стало быть, выручат. Значит, спасут, Значит, увижусь с детьми и женою… Точно не знаю, в котором часу Люди явились за мною. Руку мою пожимают подряд, Словно встречают впервые. — Ты не робей, не тужи, — говорят, — Все, — говорят, — живые. Надо тебе, — говорят, — отдохнуть, — Носятся, словно с героем. — Хата сгорела. Хату забудь. Хату, — сказали, — построим. Пусть же душа у тебя не болит, Старое сердце не стонет: Сила колхоза в огне не сгорит И на воде не потонет. * * * Я — не взыщите — плохой соловей, Песенка эта, быть может, наскучила, Но ведь история жизни моей И начинается с этого случая. 1935 ВРАГ
Нет, я не позабыл, не выдумал, не спутал, Я помню все: лесную тишину, Твои поля, и вросший в землю хутор, И первую колхозную весну. Ей гибель петь — по тропам и проселкам Ты посылал ночами сыновей: Я слышал сам, как в перелесках щелкал Стальной семизарядный соловей. Ее встречать с отточенным железом Ты всей семьею вышел под навес. И на заре коров своих порезал, И опалил свиней, и ободрал овец. И никакой расчет, и никакая жалость Не удержали одичалых рук. Чтоб никому собака не досталась, Собаку тоже — вздернули на сук. Ты говорил, что в мир идет невзгода: Земля не будет ничего родить, Скоты и звери не дадут приплода И птицы гнезда перестанут вить; Народ не выйдет ни пахать, ни сеять, И зарастут поля полынью и тоской; По всем дорогам матушка Расея Пойдет к Москве с протянутой рукой; Ты ожидал — погаснет пламя горнов, Замрут машины, станут корабли, И вся страна придет к тебе покорно И свой поклон отвесит до земли; Вернется вновь твоя былая слава, И будешь ты почетом окружен, Своим потомкам завещаешь право Вгонять в могилу батраков и жен; Своих друзей ты созовешь на праздник, Своих врагов согнешь ты, как тростник… Готовя нам египетские казни, Ты просчитался здорово, старик! Куда ни глянь — налево и направо — Огни пылают, плавится руда. Растут хлеба. Шумят густые травы, В лугах пасутся тучные стада. Страна тебе не повалилась в ноги, Страна тебе руки не подала. Закрыты наглухо твои дороги, И трижды прокляты твои дела! И, празднуя великий праздник нови, В любой деревне и в любой избе, На добром слове, на хорошем слове Никто не хочет вспомнить о тебе. Твой жадный век и все свои страданья Запомним мы до гробовой доски, И жизнь твою, как страшное преданье, Когда-нибудь расскажут старики. 1935 ЧЕТЫРЕ ЖЕЛАНИЯ
(Песни о жизни батрака Степана Тимофеича) … У этого человека было четыре желания: первое — жениться на девушке Наташе, которую он очень любил; второе — купить сапоги с подковками; третье — выучиться грамоте, чтобы прочесть «справедливую книгу», и четвертое — прокатиться по железной дороге. Ни одно из этих желаний не исполнилось.
(Из записной книжки) Запев
Весной по лесам зашумели зеленые веники, Густые и сочные травы сулили богатый покос. Весной из какой-то чудесной страны принесли коробейники Лиловые ленты для девичьих кос. Весной на заре гармонисты играли страдание, Сады задыхались от яблонь, черемух и слив. И в теплые ночи нарядные девушки шли на свидание По темным задворкам под лунный разлив. Сходились, встречались с любимыми на поле, Где тропы безлюдны, а зори весной широки. От счастья смеялись и пели, от горя молчали и плакали И грустно на память дарили платки. Потом возвращались домой и ложились, не требуя ужина, Чтоб строгая мать за любовь не гнала со двора, И бредили красною горкой, и снова желанных и суженых Ласкали в девических снах до утра. Песня первая
Выходит Степан Тимофеич, идет на широкие росстани — Взглянуть на чужие поля и послушать вечерний покой. Плывут облака над полями, плывут облака над погостами, В низинах клубятся туманы, туманы встают над рекой. Зеленая рожь наклоняется колосом к колосу, Июньские теплые ветры стекают с высоких небес. Заводит он песню, выводит он песню вполголоса О том, как товары разложит купец. Он кличет зазнобу, он кличет по имени-отчеству: — Наталья Ивановна, чем я тебе не хорош?.. Наталья не слышит, Ивановне, видно, не хочется Итти на свиданье в зеленую рожь. Какая охота заставит любить батрака бесталанного? Какая неволя прикажет ходить по чужой борозде? На что ей Степан, если старая шапка Степанова, И та — на чужом, на хозяйском гвозде? Хоромы ему не построены, хлеба для него не молочены, Хмельная не сварена брага, на свадьбу не звана родня, Дороги к венцу поразмыты, на речках мосты разворочены, И лютые звери сгубили его вороного коня. Забудь же, Степан, про высокие брови Наташины, Напрасно на белом на камне ночами один не сиди… А ясного месяца нету, а синие звезды погашены, А темные тучи стоят впереди. Песня вторая
По праздникам ходят ребята, гуляют, счастливцы фартовые, Поют и играют, разряжены все, как один. Трепещут от вешнего ветра, сияют рубашки бордовые, — Купцу Ермолаеву плачено по двадцать копеек аршин. У них сапоги на подковках, и салом, и ваксой лощенные, У них из-под новых фуражек свисают на лоб волоса. В четыре витка завитые, в четыре закрутки крученые, В четыре плетенки плетеные, с кистями у них пояса. В сторонке стоял Тимофеич, глядел на людей и завидовал: По белому свету немало прошел он и троп, и дорог, Нарядов своими глазами великое множество видывал, Да только своими руками потрогать ни разу не мог. В сторонке стоял Тимофеич, судьбой разобиженный начисто, Глядел Тимофеич уныло на босые ноги свои. Не нужно ему, Тимофеичу, не нужно большого богачества, А нужно ему, Тимофеичу, хотя бы одни сапоги. Охота ему, Тимофеичу, хоть раз похвалиться обновкою, Хоть раз не стоять сиротою у желтых хозяйских ворот; Пойти бы ему, Тимофеичу, и, медной сверкая подковкою, С ребятами, с девками вместе веселый водить хоровод. Пройтись бы Степану по улице, уйти б луговыми дорогами, С любовью бы встретиться радостно на тех на крутых берегах… Но все батраки и батрачки на свет рождены босоногими, Как видится, им не положено ходить по земле в сапогах. Нарядов у доли батрацкой проси, да не очень запрашивай, Довольствуйся, мальчик, работой да черного хлеба куском. Опорки да лапти имеешь, — носи, да не очень изнашивай: Износишь, Степан Тимофеич, — пойдешь, золотой, босиком. Песня третья
Холодный, голодный — я в людях зимую и летую, Чужие поля убираю, чужую скотину пасу. А где мое счастье — не знаю, а где моя радость — не ведаю, — В каком они скрылись дремучем лесу? В какую темницу заброшены, какими цепями привязаны? Услышат ли голос мой громкий, пришлют ли хорошую весть?.. Есть мудрая книга на свете, в которой о счастье рассказано, И, может быть, мне предназначено ту книгу найти и прочесть. Так дайте же, добрые люди, так дайте же мне наставление, Чтоб знал я — куда и какая ведет человека тропа; Чтоб мог я не хуже, чем писарь, составить любое прошение, Чтоб мог понимать по-печатному нисколько не меньше попа! Нашел бы я книгу старинную, нашел бы тогда справедливую, Над ней бы и в полночь, и в заполночь сидел, не жалеючи глаз. Узнал бы доподлинно-точно про ту про дорогу счастливую, Которую недруги злые веками скрывают от нас. Созвал бы друзей да приятелей, собрал бы я толпы несметные Из всех деревень и селений, из всех обездоленных стран; Сказал бы: послушайте, люди, — друзья вы мои безответные, — Про что вам сегодня расскажет, о чем прочитает Степан. Узнайте, за что нас не любят, за что нас забили, затукали, За что посылают живьем на погост… Напрасно, Степан! — Не угнаться тебе за науками, — Науки далёко отсюдова, науки — за тысячу верст. А версты туда не измерены, а тропы туда не проложены… Напрасно, Степан Тимофеич! Науки от всех батраков Глубокой рекою отрезаны, высокой горой отгорожены И заперты там на двенадцать замков. Песня четвертая
За лесом за темным дорога проходит железная, Над той над железной дорогой зеленая светит звезда. По той по железной дороге быстрое, чем птица небесная, — Степан Тимофеич видел, — летят по ночам поезда. Вагоны проносятся мимо, сверкая, как радость далекая, Вагоны проносятся мимо и тают в тумане, как сны. Вздыхает Степан Тимофеич, тоскует душа одинокая, Да некуда ехать Степану, да нет у Степана казны; Да все батраки и батрачки на свет рождены пешеходами, И целую жизнь неприкаянно — навстречу зиме и весне — Идут эти люди усталые, бредут со своими невзгодами По темной Российской империи, по грустной российской стране. Их босые ноги изранены, их буйные головы свешены, Одёжа покрыта заплатами, мешки и котомки пусты… А ты не грусти, Тимофеич, не вечно же будем мы пешими, Настанет пора благодатная, — поедешь, товарищ, и ты. Твою домовину сосновую поставят в телегу скрипучую, Быть может, какая старушка слезинку смахнет не спеша, Какой-нибудь дядя степенный усядется молча за кучера, — Чего же еще, Тимофеич, потребовать может душа? Песня пятая
Иди-ка, Степан Тимофеич, коров собирай да сосчитывай,— Уже опускается солнце, пора подвигаться к жилью. Степан Тимофеич становится на кочку под куст под ракитовый, Степан вынимает из сумки кленовую дудку свою. И дудка запела кленовая о той ли о гордой красавице, Что молодцу сердце изранила, другого нашла жениха… Крестьянским коровам, наверно, печальная музыка нравится, И тихо выходят коровы на зов своего пастуха. А дудка поет, разливается, что жизнь пролетела, промчалася. Что все-то дороги исхожены, что пройдены все большаки. А радость на тех на дорогах ни разу еще не встречалася, А только на тех на дорогах царевы стоят кабаки… Плывут облака белокрылые, уходят в просторы безвестные, Березы качаются белые. закат за рекою горит. Коровы сошлись полукругом, стоят и молчат, бессловесные, А дудка все плачет и плачет, и плачет, и говорит. Она говорит-приговаривает, что больше и маяться нечего, Что время настало Степану лежать под сосновым крестом… И умер Степан Тимофеич осенним безрадостным вечером Под тем ли зеленым ракитовым, под тем ли под частым кустом. В наследство потомкам осталась лишь дудка его деревянная, Да палка еще оставалась, да новая пара лаптей… Давно уж сравнялась с землею могила его безымянная, Давно заросла, затерялась, и все позабыли о ней. Весной на заре
Весной на заре заиграли, запели гармоники, На все голоса разливаясь, на все рассыпаясь лады, Про то, как степями широкими да ехали красные конники, Про то, как Семен да Михайлович просил у казачки воды; Про то, как врагу-притеснителю последняя служба отслужена, Про то, как машину стальную привел комсомолец в село… Ты слышишь, Степан Тимофеич, — то радость твоя обнаружена, То счастье твое долгожданное к тебе на могилу пришло. Вставай же, Степан Тимофеич! Разбей свою горницу тесную, С ребятами, с девками вместе на пашню веди трактора. Тебе на Ивановской фабрике соткали рубашку чудесную, Тебе сапоги приготовили московские мастера. Вставай же, Степан Тимофеич! Заря разгорелась широкая, Во ржи перепелки запели, выходит луна за рекой. Зазноба твоя ненаглядная, Наташа твоя черноокая, К тебе на свидание вышла и машет навстречу рукой. Вставай же, Степан Тимофеич! дороги проведены торные, По тем по дорогам поедешь в какие захочешь края. Не серые волки лесные, не хищные вороны черные, А всюду, на всех перекрестках, тебя повстречают друзья. Вставай же, Степан Тимофеич! Вставайте, раздетые, босые, Чьи годы погибли бесследно, чьи жизни погасли во мгле, Чьи русые кудри не чесаны, чьи темные хаты не тесаны, Чьи белые кости разбросаны по всей необъятной земле; Чьи сохли посевы невсхожие, чьи стежки-дорожки заплаканы, Над кем напевала родимая: «Похлебку слезой посолю»; Кого захлестали нагайками, кого затравили собаками, Кого забивали прикладами, кого загоняли в петлю. Вставайте, сермяжные пахари, оратаи вечно голодные, Взмахните широкими крыльями, не знавшие взлета орлы! Весна перед вами раскрыла просторы свои хлебородные, Колхозная осень богатая для вас накрывает столы. Вставай же, Степан Тимофеич! Минула пора беспросветная, Сверкает высокое солнце, сияет во всех уголках, И найдена книга великая, отыскана книга заветная, И та нерушимая книга находится в верных руках. В ее золотые страницы заложены силы могучие, И слово ее непреклонное на свете не знает границ. Пред ним расступаются горы, ломаются сосны дремучие, Пред ним короли-императоры в смятении падают ниц. То слово железное сказано. И руки, над миром простертые, Зовут угнетенных, истерзанных, зовут обойденных судьбой. Вставай же, Степан Тимофеич! Вставайте, живые и мертвые! Идите последним походом в последний, решительный бой! 1928–1935 У МАВЗОЛЕЯ ЛЕНИНА
Проходит ночь. И над землей все шире Заря встает, светла… Не умер он: повсюду в этом мире Живут его дела. И если верен ты его заветам — Огням большой весны, — В своей стране ты должен стать поэтом — Творцом своей страны. На стройке ль ты прилаживаешь камень, — Приладь его навек, Чтобы твоими умными руками Гордился человек. Растишь ли сад, где вечный голод плакал, Идешь ли на поля, — Работай так, чтоб от плодов и злаков Ломилась вся земля. Услышишь гром из вражеского стана У наших берегов, — Иди в поход, сражайся неустанно И будь сильней врагов! Какое б ты ни делал в жизни дело. Запомни — цель одна: Гори, дерзай, чтоб вечно молодела Великая страна; Чтобы, когда в холодные потемки Уйдешь ты, — слеп и глух, — Твое бы имя понесли потомки, Как песню, — вслух. 1935 ПЕСНЯ О СТАЛИНЕ
Шумят плодородные степи, текут многоводные реки, Весенние зори сверкают над нашим счастливым жильем. Споем же, товарищи, песню о самом большом человеке, О самом родном и любимом, — о Сталине песню споем. За нашу счастливую долю он шел через все непогоды, Пронес он заветное знамя над всей необъятной землей. Вставали поля и заводы, и шли племена и народы На зов своего полководца, на смертный, решительный бой. В глазах его, ясных и чистых, как светлую воду в колодце, Мы черпали бодрость и силу на нашем пути боевом… Споем же, товарищи, песню о самом большом полководце, О самом бесстрашном и сильном, — о Сталине песню споем. Согрел он дыханием сердца полярные ночи седые, Раздвинул он горы крутые, пути проложил в облаках. По слову его молодому сады зашумели густые, Забила вода ключевая в сыпучих горючих песках. Как солнце весенней порою, он землю родную обходит, Растит он отвагу и радость в саду заповедном своем… Споем же, товарищи, песню о самом большом садоводе, О самом любимом и мудром, — о Сталине песню споем. Границы от вражьих нашествий заделал в броню он литую, Закрыл их стальными ключами великих и славных побед. В могучем Советском Союзе он книгу нашел золотую, Которую люди искали, наверное, тысячу лет. И силу, и юность, и славу он дал нам на вечные веки, Весенние ясные зори зажег он над нашим жильем. Споем же, товарищи, песню о самом родном человеке, О солнце, о правде народов, — о Сталине песню споем. 1936 ПЕСНЯ О РЕВОЛЮЦИИ
На заре, на зорюшке туманной, По скупым, неласковым полям Это я — оратай безымянный — Сеял хлеб с тоскою пополам. Это я по городам и селам Ощупью искал твоих следов; Звал тебя я песней невеселой, Ждал тебя я тысячу годов. Это я холодными ночами Думу передумывал твою, Это я с винтовкой за плечами Шел сражаться за тебя в бою. Сквозь леса, сквозь дебри вековые Ты мою услышала тоску, Ты одна — за тыщу лет впервые — Руку протянула мужику. Под его нечесаную крышу Принесла счастливое житье. От тебя от первой я услышал Имя настоящее свое. И, твоим дыханием согретый, Ласкою обласканный твоей, Прохожу я по Стране Советов Как хозяин суши и морей. Я не знаю, чрез какие реки, По каким пройду еще местам, Только знаю, что тебя вовеки Никому в обиду я не дам. 1935 ПРОВОЖАНЬЕ
Дайте в руки мне гармонь — Золотые планки! Парень девушку домой Провожал с гулянки. Шли они — в руке рука — Весело и дружно. Только стежка коротка — Расставаться нужно. Хата встала впереди — Темное окошко… Ой ты, стежка, погоди, Протянись немножко! Ты потише провожай, Парень сероглазый, Потому что очень жаль Расставаться сразу… Дайте ж в руки мне гармонь, Чтоб сыграть страданье. Парень девушку домой Провожал с гулянья. Шли они — рука в руке — Шли они до дому, А пришли они к реке, К берегу крутому. Позабыл знакомый путь Ухажор-забава: Надо б влево повернуть, — Повернул направо. Льется речка в дальний край Погляди, послушай… Что же, Коля-Николай, Сделал ты с Катюшей?! Возвращаться позже всех Кате неприятно, Только ноги, как на грех, Не идут обратно. Не хотят они домой, Ноги молодые… Ой, гармонь, моя гармонь, — Планки золотые! 1936 ЗЕМЛЯ
Земля, занимаемая колхозами, закрепляется за ними в бесплатное и бессрочное пользование, то есть навечно.
(Из Конституции СССР) Земля, земля — родная мать! Поговори с любимым сыном… Конца и края не видать Твоим пригоркам и равнинам. Твоим богатствам меры нет, Они лежат, неисчислимы… Земля, земля! А сколько ж бед Из-за тебя перенесли мы! Не ты ли долгие века Была для нас мечтой несмелой? В потемках доля бедняка Не про тебя ли песни пела? Не ты ли заставляла нас Сбывать последние гнилушки? Не ты ли отправляла нас В переселенческой теплушке? Не за тебя ли каждый год Богатым кланялись мы в ноги? Не за тебя ли шел народ По той Владимирской дороге? Не ты ль весь век была в плену, Родная мать — земля сырая? Не за тебя ль мы всю страну Прошли от края и до края? Земля, земля! Горит рассвет, И ты для нас — кругом открыта… Земля, земля! А сколько ж бед, А сколько ж горя пережито! 1937 УЕЗЖАЕТ ДЕВУШКА
Скоро на платформе Прозвучит свисток. Уезжает девушка На Дальний Восток. Девушка хорошая — Лучше не сыскать, Девушка любимая — Жалко отпускать. На веселой станции, Солнцем залитой, С девушкой прощается Парень молодой. И не знает парень, Что ей говорить, И не знает парень, Что ей подарить. Всю бы душу отдал, Только не берет, Ласково смеется Да глядит вперед. Подарил бы солнце, — Солнца не достать. И решает парень: — Научусь летать. На восток дорогу В тучах проложу, Все, что недосказано. После доскажу. Полечу, как птица, Прямо на зарю, Все, что не подарено, После подарю. Поезд отправляется, — Девушка, прощай! Летчика-молодчика Через год встречай. На ветру колышется Вышитый платок, — Уезжает девушка На Дальний Восток. 1937 ЗИМНИЙ ВЕЧЕР
За окошком в белом поле — Сумрак, ветер, снеговей… Ты сидишь, наверно, в школе, В светлой комнатке своей. Зимний вечер коротая, Наклонилась над столом: То ли пишешь, то ль читаешь, То ли думаешь о чем. Кончен день — и в классах пусто, В старом доме тишина, И тебе немножко грустно, Что сегодня ты одна. Из-за ветра, из-за вьюги Опустели все пути, Не придут к тебе подруги Вместе вечер провести. Замела метель дорожки, — Пробираться нелегко. Но огонь в твоем окошке Виден очень далеко. 1938 ТЕТУШКА ХРИСТИНА
Тетушка Христина Семерых растила, Семеро удачу на земле нашли: Тот пожары тушит, Тот болота сушит, Тот по синю морю водит корабли. Старший, словно птица, В облака стремится, Облетел он много сел и городов. Этот — бригадиром, Этот — командиром, Этот ходит в школу, но «всегда готов!» Как приедут летом С лаской да приветом Да как сядут вместе за широкий стол, Мать рукой покажет И с улыбкой скажет, Что сегодня в полном сборе комсомол. Тетушка Христина Семерых растила, Семерых растила для страны своей. Скажем же спасибо Тетушке Христине За ее хороших, славных сыновей. 1938 И КТО ЕГО ЗНАЕТ…
На закате ходит парень Возле дома моего. Поморгает мне глазами И не скажет ничего. И кто его знает, Чего он моргает. Как приду я на гулянье, Он танцует и поет, А простимся у калитки — Отвернется и вздохнет. И кто его знает, Чего он вздыхает. Я спросила: — Что не весел? Иль не радует житье? — Потерял я, — отвечает, — Сердце бедное свое. И кто его знает, Зачем он теряет. А вчера прислал по почте Два загадочных письма: В каждой строчке только точки, Догадайся, мол, сама. И кто его знает, На что намекает. Я разгадывать не стала, — Не надейся и не жди, — Только сердце почему-то Сладко таяло в груди. И кто его знает, Чего оно тает. 1938 КАТЮША
Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюша, На высокий берег на крутой. Выходила, песню заводила Про степного сизого орла, Про того, которого любила, Про того, чьи письма берегла. Ой ты, песня, песенка девичья, Ты лети за ясным солнцем вслед И бойцу на дальнем пограничье От Катюши передай привет. Пусть он вспомнит девушку простую, Пусть услышит, как она поет, Пусть он землю бережет родную, А любовь Катюша сбережет. Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюша, На высокий берег на крутой. 1938 Я ГЛЯДЕЛА В ОЗЕРО
1 Я глядела в озеро — В голубой просвет, В озере увидела Свой живой портрет. Говорило озеро. Тростником шурша, Что собою девушка Очень хороша. 2 Как пойду по ягоды, Песню запою — В роще делать нечего Станет соловью. А пройдусь по улице На закате дня, — Все ребята издали Смотрят на меня. 3
