Повелительница драконов

— Почему они сделали это? — прошептала она.

Рука Гедельфи коснулась ее волос, бережно погладила девочку по голове и снова опустилась на ее плечо.

— Я не знаю, дитя мое, — сказал он наконец. — Иногда что-то случается по причинам, которых мы не понимаем, а иногда вовсе без причины.

— Но это было так бессмысленно! — запротестовала Талианна.

— Ничто не бывает бессмысленным, — возразил старик. Он улыбнулся, вернее, всего лишь скривил губы, что с таким же успехом могло быть выражением боли. Или ярости.

— Знаешь, Талианна, — продолжил он, — если бы я был сейчас на десять лет моложе и считал бы себя мудрым и опытным, то рассказал бы тебе кучу вещей, которых ты бы не поняла. Я мог бы посоветовать тебе не отчаиваться и быть сильной, мог напомнить, что ты жива, молода и у тебя есть все шансы быть еще счастливой.

Он сделал небольшую паузу. Талианна зарылась головой в складки его поношенной одежды и посмотрела на него снизу вверх.

— Я не буду говорить ничего такого, — продолжал Гедельфи. — Это было бы неправдой, понимаешь? Если ты чувствуешь скорбь, то скорби, и если ты в отчаянии, то не борись с ним.

Тыльной стороной руки Талианна стерла с лица слезы. У нее текло из носу. Она подняла голову, нащупала краешек своего платья и громко высморкалась.

— Бессмысленно с этим бороться, — продолжил Гедельфи после еще одной, долгой, паузы, как будто ему понадобилось время, чтобы подобрать слова, а может быть, и собраться с силами. — Знаешь, это судьба. Она ужасна и несправедлива и может казаться тебе бессмысленной, но так происходило сотни тысяч раз с тех пор, как появились люди, и случится еще сотни тысяч раз, пока существует человечество.

Талианна не поняла, о чем говорил Гедельфи. Мгновение она раздумывала, не скрыт ли в его словах какой-то смысл, который она сразу не уловила. Но Гедельфи, наверно, был просто стар и болтал чепуху, как иногда болтают старики, причем убедительно, как они это умеют. И все-таки она спросила:

— Почему же тогда так больно, Гедельфи?

— Потому что в такие моменты мы понимаем, что ранимы, — ответил слепой. — Знаешь, дитя, это так просто, что, может быть, как раз поэтому многие никогда так и не поймут. Мир полон несчастья, но поскольку он велик, и горя так много, — Гедельфи пронзительно рассмеялся, — большая часть несчастья случается с другими. И это придает нам силы.

— Силы? Как это?

Гедельфи кивнул.

— Потому что это случается с другими, а не с тобой. Ты чувствуешь себя в безопасности, потому что ты продолжаешь жить, тогда как рядом с тобой другой тонет в болоте. Твой дом не может сгореть, потому что молния ударила в дом соседа, а ты уверен, что заговорен даже от ран, потому что не на тебя, а на твоего брата напали волки и растерзали его. Конечно, — тихо добавил он, невесело рассмеявшись, — ты точно знаешь, что это неправда, ведь у тебя есть разум и ты можешь сосчитать на пальцах, что когда-нибудь очередь дойдет и до тебя. И все равно ты в это не веришь, пока несчастье не случится с тобой. — Он вздохнул. — Вот отчего больно, дитя. Это не любовь, когда женщины плачут на могилах своих убитых мужей. Это страх. Страх и гнев, потому что у них что-то забрали. Ты оплакиваешь этот город, своих родителей и друзей, и ты думаешь, что это скорбь, и пока ты хочешь так думать, думай. Но это неправда. Ты плачешь, потому что их у тебя забрали. Потому что у тебя забрали то, что принадлежало одной тебе, и никому другому.

— Я любила своих родителей, — решительно возразила Талианна.

Но Гедельфи снова только покачал головой.

— В этом нет ничего похожего на любовь, — сказал он тихо. — Есть только эгоизм. Ты можешь пожертвовать собой ради человека, которого любишь. Многие так и поступают. Но на самом деле ты так делаешь только для того, чтобы защитить свою собственность.

Гедельфи не стал продолжать, а повернул голову и устремил свой потухший взор вверх по течению реки, а Талианна очень долго думала о том, что ей сказал старик. Она не считала себя вправе судить, был ли он мудр или просто слишком стар, но его слова что-то затронули в ней, и она, пожалуй, неожиданно испугалась его.

Талианна была сбита с толку. Она ощущала себя такой беспомощной и одинокой, какой только могла быть десятилетняя девочка, мир которой несколько часов тому назад сгорел — в прямом смысле этого слова. И она спрашивала себя, стоит ли доживать до таких лет, если это был опыт, накопленный за длившуюся восемьдесят лет жизнь. Несмотря ни на что, она прильнула еще теснее к груди Гедельфи, ведь вопреки всему она оставалась десятилетней девочкой, которую ничто не могло утешить так, как близость взрослого.

— Ты видела, с какой стороны они появились? — спросил вдруг Гедельфи.

Талианна кивнула.

— С севера, — ответила она.

— С севера, — повторил Гедельфи, как будто это было подтверждением чего-то, что он давно знал. — Сколько их было?

Талианна покачала головой.

— Не знаю… Десять, может, двенадцать. Я не знаю. Было слишком темно. Я… плохо рассмотрела. Только тени, а потом вспыхнул огонь.

Ее голос сорвался. Вопрос Гедельфи и ее ответ снова вызвали у нее перед глазами картины ужасных событий, но лишь небольшую часть происходящего ей удалось рассмотреть: летящие гиганты с непостижимой легкостью низко скользили над цепочкой холмов, раскинув крылья широко и неподвижно, как невероятно огромные стрижи. Потом — чудовищные удары и шуршание, и наконец огонь, огонь, огонь везде. И опаляющая молния, чуть не ударившая в нее, в безумном зигзаге мчавшаяся к ней, оставляя на опушке леса след на добела оплавленной земле, прежде чем остановиться за десять шагов до нее. Она была такой горячей, что ее знойное дыхание опалило Талианне ресницы и брови.

— Больше ты ничего не видела? — спросил Гедельфи.

Она видела что-то, и, хотя воспоминание вызывало у нее ужас, которого не было при виде изуродованного города, она еще раз усилием воли воссоздавала эту картину перед глазами. Это не было нужно для ответа на вопрос Гедельфи и только причиняло боль. Но почему-то так полагалось.

— Там были… всадники на драконах, — ответила она.

— Всадники, — повторил Гедельфи. В его голосе не было и следа удивления или недоверия. — Ты уверена?

— Да, уверена, — сказала Талианна.

— Так все-таки… — пробормотал Гедельфи. Талианна не поняла, что он хотел этим сказать, но в его голосе было что-то такое, от чего ее охватил озноб. Он сделал громкий вдох. — Никому не говори, Талианна, — тихо продолжил он. — Слышишь? Никому. Что бы ни случилось. Лучше забудь об этом. Но только не для себя.

Кивок, которым Талианна ответила, выслушав его совет, частично не был согласием. Половину просьбы Гедельфи она постарается выполнить. Вторую нет. Никогда.

— 3 —

Естественно, боль все же пришла, потом. С каждой секундой она становилась чуточку сильней, но одновременно — и одно никак не влияло на другое — увеличивалась и оглушающая пустота у нее внутри. День прошел, но потом она даже не могла точно сказать как: часы, когда она с остановившимся взглядом неподвижно сидела у реки, уставившись в пустоту, сменялись часами, полными безудержно текущих слез и мучительных рыданий и стонов. Гедельфи все время сидел возле нее, и, хотя тонкий злобный голос нашептывал ей, что у беспомощного слепого просто не было выбора, она внушила себе, что старик остался, чтобы утешать ее.

Стемнело, и вскоре недалеко от них загорелся костер. Треск пламени странным образом заставил ее очнуться от глухой скорби. Хотя этот звук должен был вызвать в ней ужас и новую панику, он навеял ей лишь мысли о тепле и безопасности.

Она встала, осторожно взяла Гедельфи за руку и помогла старику подняться. Этот рискованный маневр был не так прост, потому что старые ноги Гедельфи одеревенели от многочасового сидения. Талианна была уверена, что движения причиняли старику сильную боль, но он безропотно поднялся и последовал за ней, когда она направилась к костру, перед которым виднелось несколько теней.

Было очень тихо. Потрескивание горящих поленьев казалось до странности нереальным звуком, как будто он был единственным в мире тишины. Никто не произнес и слова, даже когда Талианна и Гедельфи подошли и молча сели в круг изнуренных фигур. В течение дня все они по-своему реагировали на то невообразимое, что обрушилось на них: одни плачем и стенаниями, другие проклятиями, кто-то тем и другим, а одна женщина, имени которой Талианна не знала, часами блуждала, спотыкаясь, по обуглившимся руинам и выкрикивала имя своего мужа, пока кто-то из них, ударив женщину по лицу, заставил ее замолкнуть. Но сейчас все они погрузились в гнетущее молчание.

Талианна с каким-то безучастным ужасом отметила, что выживших по-прежнему было одиннадцать, и она сразу поняла, что их не станет больше. Остальные, бежавшие в слепом ужасе из города в шахты на той стороне реки, больше не вернутся. Вероятно, смерть настигла их даже в укрытиях, расположенных на глубине ста метров под землей.

Вероятно? Ей-богу, она видела столб пламени, который поднимался из горы, как из центра извергающего лаву вулкана!

С наступлением вечера от реки потянуло прохладой, и Талианна подвинулась поближе к огню. Ей почему-то пришло в голову, что сегодня был праздник, вообще самый большой праздник Стальной Деревни, и что они, случись все иначе, тоже сидели бы сейчас у костров, но не одиннадцать человек, а три тысячи, и не онемев от ужаса и боли, а веселясь, и многие из взрослых, разгулявшись, были бы пьяны.

Девочка спрашивала себя: может, это была странная ирония судьбы — то, что в этот день ее жизнь была спасена, ее и других? Если бы она, Гедельфи и еще девять мужчин и женщин незадолго до наступления темноты второй раз не пошли бы в лес, чтобы насобирать сумеречных грибов для большого пира на следующий день, они тоже были бы сейчас мертвы. И совершенно неожиданно она поняла, что это не было случайностью.

Стальная Деревня была огромным городом, по крайней мере в представлении такого десятилетнего ребенка, как Талианна. За целый год это был, пожалуй, один-единственный вечер, когда все жители города сидели по домам, оставив свою работу в рудниках или на реке, свои поля и костры для выжигания угля в лесу, и вместе готовились к празднику середины лета.

«Ну да, — с горечью подумала она. — Они, эти мрачные существа на своих огромных тварях, точно знали, что надо прилететь именно этим вечером».

Женщина, сидевшая справа от Талианны, пошевелилась. Она подняла голову, взглянула на Талианну и Гедельфи и провела рукой по глазам. Она выглядела так, будто неожиданно очнулась от очень глубокого сна.

— Они все мертвы, — пробормотала она. Потом улыбнулась, и ее глаза сверкнули, как у безумной. — В живых никого нет. Все мертвы.

Теперь Талианна узнала ее — это была та женщина, которую ударили, потому что она не один час выкрикивала имя своего мужа. Сейчас ее слезы иссякли. В ее голосе звучало удивление и легкое раздражение.

— Они сами виноваты, правда? Они же знали, разве нет?

Вопрос не был обращен к кому-то конкретно, и никто не ответил. Несмотря на это, женщина вдруг выпрямилась, огляделась вокруг, лихорадочно двигаясь, и еще раз спросила:

— Они же знали, не так ли?

— Прикуси наконец язык, баба, — проворчал мужчина, однажды уже заставивший ее замолчать.

Талианна не помнила его имени, но она знала его: в городе с тремя тысячами жителей едва ли был кто-то, кого бы она не знала. Он был торговцем и имел прекрасный дом на нижнем конце улицы, там, где сейчас землю покрывал лишь пористый черный океан железа. Талианна вспомнила, что он всегда был с ней очень приветлив, и она испытывала к нему расположение, как можно испытывать расположение к человеку, которого знаешь только в лицо. Он был очень высоким, почти двухметрового роста, с руками кузнеца и мягким голосом священника. Сейчас его голос звучал хрипло, а его руки были черными и окровавленными из-за копания в развалинах. Он сидел, сжавшись, как будто черный маг превратил его в большого горбатого гнома.

— А ведь она права, — тихо сказал Гедельфи. — И тебе это известно. Мы все знали.

Мужчина гневно сжал кулаки и бросил на Гедельфи угрожающий взгляд, которого старик, естественно, видеть не мог.

— Замолчи! — грозно сказал мужчина. — Не могу больше слышать ваше нытье!

Гедельфи замолчал. Хотя он не мог видеть угрожающего жеста великана, он ясно слышал истерические нотки в его голосе. Однако женщина не замолчала, а, напротив, стала тихо и очень пронзительно хихикать.

— Мы все это знали, Аро, — сказала она, и теперь Талианна вспомнила, что именно это имя она выкрикивала. Она не отвечала на слова великана, а говорила со своим мертвым мужем. — Это наказание богов. Наши родители рассказали нам, так же как их родители рассказали им. Старики знали, что это произойдет.

— Знали! — Великан сплюнул в огонь. — Глупая болтовня. Боги! Ха! Это были…

— Они знали, — упорствовала женщина. — И мы тоже. Они ждали, потому что их терпение велико, но теперь они пришли и покарали нас.

— Если ты сейчас же не заткнешься, я тебя покараю, глупая баба, — сказал великан. Но его гнев иссяк. Он сказал это так, что стало ясно: он не исполнит свою угрозу.

Талианна слушала странную беседу с любопытством и замешательством. Каким-то образом она чувствовала, что слова женщины не просто бормотание сумасшедшей — они были правдой, о которой до сих пор она сама ничего не знала.

«Боги? — подумала Талианна. — О каких богах говорит женщина? Только в нашем городе была не одна дюжина богов, а во всем мире их насчитываются тысячи. Наверно, каждый человек, живущий на свете, имеет личного бога».

Но боги не летают по небу верхом на огненных драконах.

— 4 —

Следующее утро застало ее стоящей на равнине из застывшего железа. С красными от усталости глазами, дрожа от слабости, с колотящимся сердцем, она смотрела на всадников, выезжавших из-за холма. В слабом свете солнца, лишь на треть поднявшегося над горизонтом, были видны их черные силуэты. Возможно, их было две, три дюжины или больше, они спускались с холма и при этом рассыпались в цепь широким фронтом.

Она была не одна, потому что все, в том числе и Гедельфи, и обезумевшая женщина, последовали за ней, услышав ее крик. Все поспешили навстречу мужчинам.

Талианна испугалась. Было невозможно стоять неподвижно, потому что земля под ногами была настолько горяча, что у Талианны болели подошвы. Под покровом застывшего железа, наверно, все еще сохранялся жар, как будто земля была ранена настолько глубоко, что кровоточила огнем. Что-то в этих всадниках внушало Талианне страх, и, взглянув на лица других горожан, она поняла, что такое чувство было не у нее одной.

Конечно, они ждали их — во всяком случае таких мужчин, как они. Ужасающий огонь должны были увидеть, и люди отовсюду, скорее всего, спешили на помощь. В самом деле, многие ночью удивлялись, почему так долго не приходила помощь или не появлялись хотя бы любопытные, ведь ближайший город лежал на расстоянии половины дня езды верхом. В действительности дорога оттуда в Стальную Деревню этой ночью была усеяна трупами тех, кто отправился на помощь. Но ни Талианна, ни кто-либо из остальных об этом не подозревали. Нет, они лишь чувствовали, что это необычные всадники. Но так должно было быть.

Их было очень много, и, когда они приблизились, Талианна увидела, что не все они были человеческими существами и далеко не все ехали верхом на лошадях. То, как они приближались к городу — широким фронтом и медленнее, чем можно было ожидать от тех, кто видел разрушенный город и горстку выживших, — вызвало у Талианны беспокойство, — скорее, это напоминало наступающую армию, а не спасательный отряд.

Никто из горожан не тронулся с места, видя, как приближаются всадники. Примерно дюжина всадников подъехала к маленькой группе напуганных людей и остановилась в нескольких шагах от них, тогда как остальные широким кольцом с двух сторон начали окружать город. Лошади двигались по горячей земле неспокойно, и всадники старались твердо держать поводья. Воняло горелыми копытами.

С колотящимся сердцем Талианна смотрела на всадников. Все без исключения мужчины были рослыми, плотной комплекции, и она больше не сомневалась, что сюда прибыла армия, потому что одежда и оружие всадников были не как у простых путешественников, а как у воинов.

У большинства из них на поясе висели длинные мечи из бронзы или заточенного как бритва обсидиана, кое у кого — топоры или дубины, а у некоторых было оружие, какого раньше Талианна не видела. Хотя они были не в униформе, а их наскоро подобранная одежда представляла собой пеструю мешанину из меха, кожи и ткани, они походили друг на друга, но чем — этого нельзя было объяснить. Что-то было в их лицах, даже у тех трех не-людей, которые были среди всадников, объединяющее их всех.

Талианну знобило. Прибывшие внушали ей страх.

И такое чувство было не у нее одной, потому что и восемь взрослых, подошедших вместе с ней поприветствовать всадников, также молчали, как и она. Никто не произнес ни слова, способного облегчить их состояние, никто не расплакался и не поспешил навстречу мужчинам, чтобы обнять их, — все было не так, как ожидала Талианна. Одного вида дюжины вооруженных до зубов всадников было достаточно, чтобы понять, что перед ними враги.

Наконец один из чужаков нарушил молчание.

— Что здесь случилось? — спросил он.

Его голос резко контрастировал с покрытым шрамами лицом и мозолистыми руками. Он звучал очень мягко, несмотря на требовательный тон.

Никто не ответил. Всадник наморщил лоб, удивительно ловким движением соскочил со своей лошади и смерил долгим взглядом жалкую кучку дрожавших от страха горожан.

Теперь Талианна увидела, что он не так высок, как ей показалось в первый момент: видимо, он выглядел огромным из-за отороченных мехом лат и тяжелого шлема, который был на нем. Но он был очень сильным, и его жесты говорили о том, что этот человек привык отдавать приказы.

— Я спрашиваю, что здесь случилось? — строго повторил он.

— Мы… на нас напали, — ответил один из мужчин. — Они сожгли город и всех убили.

— Они? — Из-под кромки шлема появилась узкая морщина и врезалась между бровями воина. — Кто? Как тебя звать, парень, и где остальные?

— Меня… меня зовут Джоффри, господин, — пролепетал мужчина. Он был бледен от страха.

Воин пренебрежительно взмахнул рукой.

— Здесь нет господ, — сказал он грубо. — Мое имя Храбан. Мои воины и я, — он махнул рукой в сторону своих спутников, — мы наемники, движемся на восток. Мы слышали, что там для нас есть работа. Но эта часть страны ни с кем не ведет войну. Я должен это знать или нет? — Он поджал губы, как будто ожидая подтверждения своим словам, но Джоффри по-прежнему молчал. — Так кто на вас напал и где остальные?

— Мы не знаем, го… Храбан, — запинаясь, ответил Джоффри. — Они появились ночью, и… все произошло так быстро. Мы спрятались. — Последняя фраза звучала как извинение.

Храбан пристально посмотрел на него.

— Что с тобой, парень? — резко спросил он. — Мы увидели пожар и скакали, как черти, чтобы вам помочь, а вы нам лжете?

Его рука потянулась к поясу. Он был единственным из воинов, у кого не было оружия, но его жест был однозначен. И по меньшей мере, Талианне именно из-за отсутствия оружия он казался намного опаснее, чем другие.

— Я не лгу, господин! — торопливо сказал Джоффри, но Храбан гневным жестом прервал его.

— Ты будешь мне рассказывать, что кто-то это здесь натворил и вы не видели — кто? — возмущенно произнес он, жестом указав на разрушенный город.

Джоффри испуганно опустил взгляд, и Храбан с гневным возгласом повернулся и обратился к женщине, стоявшей справа от Талианны.

— А ты? — тяжело вздохнул он. — Тебе тоже память отшибло?

— Нет, господин, — шепотом ответила женщина. — Но только вот…

— Это были драконы, — спокойно сказала Талианна.

Храбан сощурил глаза, наклонил голову набок, слегка улыбнулся и сразу же снова стал серьезным.

— Как ты сказала, дитя?

Чья-то рука легла на плечо Талианны, и кто-то произнес: