Помоги проекту - поделись книгой:
Юлька!
Рассказ этот замечательный. Но одно только мне бы хотелось знать. Очень вскользь о пантакрине. Хорошо бы дать более четкий и яркий кусочек о самом важном, о физическом исцелении тех, кто лечился оленьей кровью. Конечно, не натуралистически. Не слишком кроваво, но художественно, как давнее, традиционное, идущее от предков — колдунов и знахарей. А иначе получится, что Сизов исходит в своем исцелении только от морального душевного исцеления, духа. Т. е. он сумеет умереть не навязывая никому своей слабости и болезни, как сильный духом. Может быть, здесь в конце не хватает одной его мысли о том, что величайшее исцеление у него тут же под руками? И все же древней, исконной картины исцеления (почти шаманского) не хватает!
Не будь торопливо скупым! Расщедрись!
Название претенциозно и слишком абстрактно. Мысль его мне очень нравится, но ведь есть же еще и белые ночи, когда утро не приходит, потому что день не уходит. Я бы сделала только «утро». И все! Ты, пожалуйста, извини за то, что я пачкала на рукописи карандашом, сотри все это резиночкой.
И потом, надо поработать над языком. Надо культурного редактора, вот к примеру: смотри как это беспомощно: Подумав т а к, он усмехнулся, п о т о м у ч т о вспомнил, к а к возвращаясь из Москвы, в с е девять дней пути, загадывал: с к о л ь к о в с т р е т и т с я женщин с полными ведрами — на счастье. Экая мякина непропеченая. Не выбитая, не обработанная, как сырое тесто вязнет в зубах. И таких мест полно, как клопиных гнезд.
Умоляю тебя поработать. Я их подчеркнула.
Извини еще раз за бесцеремонность моего карандаша.
Мои дорогие и любимые ребятишечки — Катюшка, Юлька, Дашка.
Ваше письмо довольно долго шло, потому что лучше посылать на Москву. Ведь надо писать ст. Перхушково! А лучше на Москву — вернее. Я нездорова еще. Частые спазмы в желчном пузыре. Придется ехать в этот раз в Ессентуки, промывать, видимо, песок, — сам он пока из меня еще не сыплется! Поеду в сентябре, возьму с собой Полю, она хоть не разговаривает, не храпит, не капризничает, не говорит пошлостей, не просит мужика, у нее дома мужик останется! Куда лучше! Помнишь, Катенька, как она была прелестна в Ленинграде? Я страшно рада, что вы там хорошо живете, пишете, купаетесь, загораете, играете в песочек, лопаете обеды и ужины.
Тут у нас была эпопея Ильи Глазунова. Это было нечто грандиозное по нахальству, ловчильству, пакости и глупости. Начиная с того, что этот черносотенец устроил выставку с помощью Министерства культуры без какого бы то ни было участия и разрешения МОСХа. Он даже на свой счет заказал афиши, которые сам при помощи учеников суриковского института расклеил на заборах там, где клеить не полагается. Афиша гласила огромными красными буквами: «ИЛЬЯ ГЛАЗУНОВ. Выставка живописи открывается в Манеже 25 июня!». С четырех утра к Манежу выстроилась очередь на выставку. Что там было — невообразимо! В книге отзывов писали либо — гениально, либо — говно! Кончилось все скандалом. «Вечерка» напечатала о выставке ругательную статью за подписью Кибальникова, Петрова и еще какого-то члена. Все это организовал МОСХ. На следующий день назначено было обсуждение самой выставки. Его не успели начать, как пришлось просто выключить провода: ворвалась толпа каких-то девок студенток, которая стала орать: «Долой Кибальникова, подать его сюда, мы ему бороду выщипаем!» Милиция стала их выпроваживать, но они сели и легли на пол и устроили точь-в-точь как в негритянских событиях «сидячую забастовку». Тут подоспело множество иностранных корреспондентов и журналистов и давай щелкать аппаратами. В это время подкатил Леонид Ильич Брежнев, его постарались не впустить, дабы он не попал в объективы сплетников. Через три часа все газеты Европы были полны сенсации: «Скандал в Манеже!», «Свобода творчества в СССР» и т. д. Но самое интересное, что к Фурцевой были присланы на следующий день приглашения для Глазунова из всех национальных музеев с запросами устройства выставки «гениального русского художника». Его ждут в Риме, Париже, Нью-Йорке, Лондоне! Каково! В общем, был еще созван весь комплект МОСХа, министерства, ЦК, писательской и научной общественности и шли безумные споры, ссоры, разговоры. Все кидались на Сергея[5], что-де он вывел в люди этого негодяя и так далее. Сергей выступил на этом заседании в министерстве и заявил так: «У меня лично в квартире висит Кончаловский и Суриков, и я Глазунова не могу держать на стенах, тем более что он заявил, что, по его мнению, Кончаловский плохой художник. Моя жена просто не пускает его на порог. Я, поскольку не очень хорошо разбираюсь в живописи, защищать его не стану, как жанр, но то, что его до сих пор не приняли в МОСХ, — безобразие. Это снобизм — объявлять бойкот, и я считаю что МОСХ, поскольку он не хотел его ни защищать, ни перевоспитывать, ни помогать ему, не имел никакого права нападать на него, когда министерство устроило выставку. А как художник мне лично он не нравится. Но есть справедливость, и ее надо добиваться». Так заявил Сергей, и я уже была счастлива, что он хоть признался, что сам в живописи — ни бельмеса! В общем выставку закрыли раньше срока. Глазунов так погано, мелко-идиотски выступил сам, что все, кто его защищал, стали от него открещиваться. А когда он позвонил Сергею и сказал: «Звонит вам гениальный русский художник Глазунов!», то Сергей уже осатанел против него и бухнул: «Ты просто говно! И больше ко мне не звони!» Вот что было у нас в Москве возле Манежа. Так!
Теперь идет новое событие. Помер Маршак. Завтра его будут хоронить. Поставили в Конференц-зале ЦДЛ. Он бы очень удивился, если б был жив. Он бы хотел, конечно, лежать в Колонном зале! Но не вышло. Сергей в хлопотах по комиссии похоронной. Столько хочет народу говорить надгробных слов, что не хватит даже пяти дней на высказывания. Я на похороны не пойду. Уж если я на юбилеи его не ходила, а их было на моем веку пять или шесть, то уж на похороны, мне сам Бог простит, не пойду. Много он мне горя принес, ну да Бог простит! Хороший был поэт, хоть всю английскую литературу ободрал как липку.
Боже ж ты мой, до чего все же некоторые люди умеют внушать всем вокруг, что без них культура не движется. Что они — пупы земли, что все остальное — мусор. Вот еще один такой номер есть у нас — Чуковский.
Твардовский, который потерял в Маршаке родного отца, сейчас пьет горькую. Недавно выкинул такой номер: пьяный вышел на площадь Маяковского и стал нецензурно ругать памятник и кричать, что его пора скинуть, а вместо него поставить памятник Твардовскому самому. Он грозил Маяковскому кулаками и плевал в него. Его отвезли в вытрезвитель и кажется здорово натурзучили, не зная, что он — сам пан Твардовский. Не знаю, насколько это правда, насчет потасовки, но что он ругался с бронзовой статуей Маяковского, — это факт.
Никитка[6] сдал все экзамены довольно прилично 4–5, сейчас ходит наниматься в картины, если в июле не пойдет на картину, то в августе «прощай радость» — забреют в солдаты, и будет, как Вовка[7], ходить под ружьем. Сергей едет 11 июля в Дубулты, лечиться и отдыхать и писать какую-то пиесу. Я остаюсь одна на всем участке в 1 га. Скучно и даже как-то жутковато. Хоть бы уж вы скорее вернулись с «морских ванн», конечно, я не смею вас торопить, поскольку вы там хорошо ладите, и дай вам Бог так всегда. Вот пишу, а сама думаю, а может уже друг другу холки повыдирали? За последнюю неделю-то? Дураки вы мои ненаглядные! Самая умная из вас Дашутка[8]. Она, моя красавица, все видит, все понимает, хитрая бестия! А какая она без вас-то послушная и рассудительная и спокойная! Как-то она сейчас выросла? Наверно волосятки отросли в хвостик! Хочу скорей обнять и прижать к себе всю, маленькую, хрупкую, нежненькую, как молодую морковочку! Юлька пишет! Это здорово!
Мне принесли верстку «Дара бесценного». Я как увидела и давай реветь. От гордости что ли! Или от волнения. Стала читать. «Ну неужели я это писала?» — думаю. Уж очень странно читать печатное.
Тут еще я занялась. Переводила кабардинского «классика» Амирхана Шомахова. Он, конечно, парторг там у себя в Нальчике, и ему полагается быть изданным в Детгизе. Но что он пишет, одному Аллаху понятно, как это можно принять в печать. Я, конечно, заявила ему, что буду пересказывать его рассказы. Он был счастлив, что я взялась за него. Но я так «перевела» его, что, пожалуй, теперь ему все придется переводить с «русского» на кабардинский. Деньги за эту поденщину будет получать Нина Павловна[9]. Я для нее это делала, может теперь на курорт куда-нибудь махнет. Получит она не так уж много — рублей триста, но и это — хлебушек!
Ребятки, я сделала новый вариант Эдит Пиаф. Получилось очень здорово. Я нашла ее песни разного жанра, даже есть старая революционная песня времен Парижской коммуны, которую она прелестно поет: «Са ира!» В понедельник пригласили меня в Малеевку, просветить писательскую компанию насчет Эдит Пиаф. Поеду, попробую новый вариант на писательских ушах. Ну вот и все! Как будто обо всем доложила.
Жду от Вас еще хоть маленькой весточки! А то страшно мне здесь одиноко нынче летом. Да! Флигель получился превосходный, и его тотчас реквизировал у меня Никиток.
Целую вас всех крепко. Дашеньку беречь! Чур не баловать. И не давать ей слишком много понимать!
Дорогой, замечательный Юлиан Семенов — ты ангел, потому что написал мне письмо в «высоком стиле», и я благодарю тебя за него и за твои героические занятия — восхитительную охоту — рыбалку. Но здесь, в моем доме в горах Идахо (6 тысяч футов — 2 тысячи метров), я не могу найти никого, кто читал бы по-русски. Мне придется ждать до следующей недели, когда я вернусь в Нью-Йорк и смогу позвонить Генри Боровику.
Меня окрыляет надежда увидеть твою большую и восхитительную страну, даже если «я не говорю по-русски». Но, Юлиан, я не знаю, позволят ли мне организаторы «Тура природы» пойти с тобой на охоту. Программа тура очень насыщена и если я оторвусь от них, то смогу ли снова их найти? Может быть, после этого путешествия я смогу снова приехать и охотиться с тобой? Недавно я стреляла по глиняным целям — получилось неплохо.
Здешние места потрясающи: огромные горы и косяки форели в реках — Эрнест любил охотиться на диких голубей и уток в водопадах, и мой дом удобен. Ты должен приехать в следующем году и провести сентябрь и октябрь со мной и охотниками, бродя по окрестностям.
Спасибо тебе еще раз за письмо. Надеюсь встретить тебя если не в Ленинграде, то, по крайней мере, в Москве. Может, ты сможешь присоединиться к нашему туру — это было бы здорово.
Всего тебе самого хорошего.
Дорогой, восхитительный Юлиан!
Я все время думаю о тебе, о том чудесном, счастливом дне, когда мы отправились в Ясную Поляну, о милом Николае Пузине, а еще о морозном утре, когда мы смотрели на уток на Волге. Эти дни были блистательны, и я от всей души благодарю тебя и очень надеюсь, что они повторятся и мы еще больше времени проведем в тире, и я не буду сонной.
Генрих Боровик дал мне адреса Симонова и Кармена, и я отправила тебе и им благодарственные телеграммы в ночь моего возвращения. Надеюсь, ты получил ее.
Теперь у меня работа, работа и работа — гора непрочтенных писем и верстка биографии Эрнеста из издательства Карлоса Бэйкера.
Если увидишь Симонова или его жену, скажи им, что я каждый день думаю о них и о замечательном ужине, потому что каждый день пью чай из красивой голубой чашки, которую они мне подарили, — к счастью, ее не утащили во время путешествия и она не разбилась.
Мои фотографии скоро будут проявлены, и я отправлю копии тебе и Пузину.
Дорогой Юлиан, у меня появилась хорошая идея. Как только я закончу книгу об Эрнесте, я бы хотела вернуться в СССР, взять у тебя большое интервью — детство, учеба, карьера и написать твою биографию. Многие американцы недостаточно хорошо знают русский народ, так мне, по-крайней мере, кажется. Поскольку ты, — ординарный русский, — такой неординарный, история твоей жизни будет интересна и информативна для американских читателей. Мы могли бы сделать это интервью на берегу Черного моря, в одном из мест, о которых ты мне рассказывал. Возможно, это понравится и твоей жене.
В ожидании я постараюсь получше учить ваш язык. Пожалуйста, прости мне теперешнюю некомпетентность.
В Испании говорят «abrazos», а по-английски «сжимаю тебя в моих объятиях».
Всего самого-самого хорошего.
Дорогой Юлиан, от всей души поздравляю тебя с крупной художественной победой — удивительно живым, напряженным, по-новому написанным романом «Семнадцать мгновений весны». Это вещь, захватывающая по материалу, по исполнительскому своему уровню открывает новые горизонты перед возможностями современной прозы, а это, по-моему, ставит ее в ряд явлений исключительных. Еще раз горячо поздравляю тебя, передаю поздравления от всей моей многочитающей семьи, ставшей коллективным пропагандистом этого произведения у нас в Баку. Желаю тебе много новых сил и много новых свершений. Крепко обнимаю.
Дорогой Юлиан,
Не нахожу слов, чтобы отблагодарить тебя за поддержку, оказанную нам во всех смыслах во время нашей поездки в Советском Союзе. Благодаря ей наше путешествие, и особенно моего отца, получилось с личной точки зрения незабываемой.
Дон Антонио мне говорил, что никакая из предыдущих его поездок не удовлетворяла его до такой степени, и я даже думаю, что он стал немного «коммунистом».
Антонио Гонсалес передаст тебе картину испанского художника. Надеюсь, что она тебе понравится, но я знаю, что никаким подарком не сумею возместить твою заботу и внимание.
Прилагаю письмо — приглашение приехать в Испанию, если что-нибудь еще нужно — скажи обязательно.
Обнимаю тебя, Катю, Дуню и Ольгу.
Милый Юлиан!
Сегодня вышел № 7 «Дружбы народов» с началом «Альтернативы». Ура!!!
Дальше все будет проще…
А пока ты путешествуешь, было всякое…[11]
Сейчас я тебя от души благодарю и поздравляю!!!
Крепко обнимаю!
До скорой встречи!
С давно не испытываемым удовольствием прочел Вашу книгу «На Козле за волком».
Отменно хороша во всех отношениях: с точки зрения содержания, информации, жизни, Вашего неповторимого стиля.
Ваши строки о Хемингуэе окончательно сразили меня. Я не часто пишу авторам, даже тем, с которыми состою в близких отношениях, но тут не удержался, чтобы не послать Вам дружеское, читательское спасибо.
Будьте здоровы и благополучны. Авось как-то случится познакомиться, чему был бы очень рад.
Дорогой господин Семенов!
Искренне благодарю за Вашу книгу, присланную мне.
Поделиться книгой: