Помоги проекту - поделись книгой:
— И теперь в экспедиции целых два научных светила, — рассмеялся Севрюгин. — Вас, как я понимаю, также можно поздравить с перерождением?
— Да, я решился совсем недавно, — Гогенгейм провел рукой по тонкому горизонтальному шраму, пересекающему лоб от виска до виска. — Отец не раз предлагал мне трансплантацию. Он ведь владеет несколькими клиниками для душевнобольных, поддерживает связь с онкологическими центрами, следит за статистикой катастроф. Ждет, когда созреют новые тела. Я не хотел получать вторую жизнь из его рук. И вот четыре года назад мой личный статус достиг требуемого уровня. Наверное, я так и не решился бы, но после слушаний в ученом совете меня ожидал подарок в виде инфаркта.
— Однако для трансплантации необходимо оформить кучу бумаг.
— В том-то и дело. Все уже было готово. Только подпиши. Пока я валялся в реанимации, папа уговорил Лизу подписать договор вместо меня.
— Лиза?
— Моя жена. Она католичка. Всегда осуждала отца, говорила, что он великий грешник. Бог знает как, но он ее уболтал. Мы с Лизой одногодки. Сейчас ей сто два и духовно, и физически. Лиза умирает, профессор. Там, на Земле. Я увез Полина, чтобы мальчик не видел этого. Наверное, он ненавидит меня.
— Надеюсь, что нет, — Севрюгин положил руку на плечо бородача. — Меня больше беспокоит ваше состояние, Ауреол.
— Со мной все в порядке. И кстати, что это мы все обо мне да обо мне? А как вы? Я ожидал отцовского надзирателя, а встретил своего учителя. Но вопрос остается открытым. Зачем вы здесь, профессор?
— Вы еще не догадались? Дело в последних отчетах с Кетро.
— Аборигены! — Гогенгейм хлопнул себя по лбу. — Задержка в полтора месяца делает свое дело. Для нас эта информация уже устарела. Значит, вы — контактер. Вынужден вас огорчить, друг мой. Наши надежды не оправдались. О'Райли провел ряд тестов и — это не омни.
— Вы доверяете мнению лоста? — при воспоминании о краснолицем пилоте Севрюгин с трудом подавил волну неприязни.
— Он не всегда был лостом. В свое время Кулх подавал большие надежды. Его крах — дело рук отца.
— Вот как?
— О'Райли увел у Филиппа женщину.
— Смельчак!
— Безумец. Злить самого могущественного ревнивца на Земле — еще то развлечение.
— Могущество пришло к Филиппу не вдруг. В конце концов, он дал миру ретротех.
— Мне ли не знать, — усмехнулся Гогенгейм. — Когда отец начинал, ему никто не верил. Восстановить прошлое, чтобы создать будущее! Это же надо! А он продолжал вкладывать огромные суммы в ретро-разработки.
— Кажется, первый центр исследований был где-то на Филиппинах?
— Да. Сеть суперкомпьютеров и горстка энтузиастов. Мне тогда исполнилось семь лет. Первой ласточкой стал синтез шторм-глаза, камня, предсказывающего морские бури. Доходы от продаж быстро покрыли большую часть расходов на производство. Предприятие все еще считалось убыточным, но вал открытий было уже не остановить. Ретротехнологии завладели миром.
— «Покупайте ретротех и познаете успех», — процитировал Севрюгин. — Помню, этот плакат висел за окном моего кабинета. Но мне кажется, что по-настоящему серьезное влияние ретротехнологи получили с открытием омни.
— Да, раскопки в Антарктиде. Отец радовался, как ребенок. Кажется, даже плакал, а потом сварил свою шапку и съел ее при всех.
— Он с кем-то поспорил? — догадался Севрюгин.
— Точно! Отец поспорил с дедом, что раскопки на ледяном материке ничего не дадут, и проиграл.
— Ваш дед. Я мало что знаю о нем.
— Темная и непостижимая личность. Говорят, это он подал идею ретротеха отцу и первое время спонсировал проект. Я его совершенно не помню. Серьезные разработки в области языков начались после антарктических успехов, но то, как быстро они вросли в общество, говорит о том, что база готовилась очень давно. И отец этим не занимался. Я точно знаю. Думаю, лингва калкулос и лингва магнус — разработки деда, а значит, он самый древний адепт Искусства из ныне живущих.
— Я слышал, он погиб при пожаре на межконтинентальном экспрессе.
— Сомнительно, весьма сомнительно. Если вы читали отчеты об этом событии, то не могли не обратить внимания на так называемый феномен «пятого вагона». Когда в результате разрыва кабеля в двухсотом пролете произошло возгорание, и состав в буквальном смысле завис над Беринговым проливом, ближе всего к аварийным лифтам 201-й опоры оказался шестой вагон. Но там началась паника, люди обезумели от дыма и принялись метаться и раскачивать состав. То же самое произошло во всех остальных вагонах, кроме пятого. Пассажиры в нем действовали на удивление четко и слаженно. Разгерметизировали окна и, словно на учениях, аккуратно выбрались на консольный проезд, предназначенный для обходчиков, дошли по нему до лифтов и спустились вниз, где их ожидали спасательные униботы. Потом выжившие свидетельствовали, что ими управлял некий голос, который большинство приняли за божественное наставление.
— Вы полагаете, что кто-то применял там лингва магнус?
— Я мало подкован в хтонической лингвистике, но видел в Антарктиде, как отец на простейшем жаргонном вульгарис легко управляется с сотней рабочих.
— Значит, вы считаете, что Теофраст Гогенгейм выжил?
— Я почти уверен в этом.
В этот день Севрюгин так и не увидел аборигенов. Сначала они с Гогенгеймом отправились в лагерь смотреть отснятые материалы. Потом настало время обеда, а затем небольшой экскурсии по окрестностям. Оказалось, что помимо двухместного «Финна» экспедиция укомплектована большим грузовым катером «Кухулин». Вечером Севрюгина ждала встреча с остальными членами экспедиции. Константин наконец познакомился с пресловутыми Яковами и Хенками, которые оказались веселыми и дружелюбными молодыми людьми. На закате к ним присоединился Остап. Он привез археологов от дальней стены. Явился непривычно бледный О'Райли. Последней пришла мрачная, заплаканная Адель. Все желали посмотреть на гостя с Земли.
Журибеда приготовил удивительно вкусный шашлык. Поджарый, загорелый Пьетро принес из палатки кальян, мастерски раскурил его, и вскоре над биваком заколыхались сизые ленты ароматного дыма.
— Я считаю, что
— Недоказуемо, — усмехнулся Журибеда, — в Антарктиде была найдена и дешифрована схема лей. Координаты входов и выходов совпали. Скорее всего, омни проложили эти магистрали для собственных нужд.
— Это значит, что они дышали кислородом. Тогда зачем им купола в кратерах? Один-единственный город на всю планету — и тот под колпаком. Ничего странного не находишь?
— А щё тут странного? Вот мы, воздуходышащие приматы, знаем о туннелях в космосе больше полувека. Кетро была открыта тридцать семь рокив назад. И де тут колонисты, де города да майданы? Чуешь, чи ни?
— Никто из ведущих специалистов не рискнул покинуть Землю ради призрачной мечты, — прервал словоизлияния Остапа Гогенгейм. — Желание комфорта пересилило стремление к новым горизонтам.
— Дело не только в этом, — осторожно возразил Севрюгин. — Освоение миров лей оказалось невыгодным. Затраты на перелет велики, поэтапный контроль невозможен из-за отсутствия связи, риски огромны. Человек с высоким статусом никогда не пойдет на такую авантюру.
— Мечта иссякла, — вздохнул Пьетро.
— Может, и так. Но факт остается фактом: шагнуть в неизвестность готовы неблагонадежные люди с низким статусом. И даже их недостаточно, чтобы осуществить планомерную (читай — выгодную) колонизацию.
— Но попытки предпринимались.
— Само собой, например, исход Аарона на Дуо.
— Верно, Аарон Розенберг, папин партнер по шахматам. — Гогенгейм поднял голову и некоторое время молча смотрел на звезды, вспоминая. — Он обладал удивительными способностями оратора, мотался по зонам отчуждения для статуса ниже восемнадцати и проповедовал. Говорил о новых горизонтах, о земле за небом. По сути, ничего экстраординарного, старая истина в новой обложке, но как он это делал!
Одним словом, ему удалось вдохновить массу народа. Пока Аарон разъезжал по резервациям, его люди на лунных верфях строили целый флот из трех чудовищных ковчегов и двух десятков кораблей поменьше. Исход длился четыре года. Ожидающие старта колонисты заполнили все гостиницы Ночной Странницы. Сам Розенберг летел на флагмане «Айзек» с женой и двумя дочерьми. Вместе с ним к новому дому среди звезд отправлялись десять тысяч человек руководящей элиты со статусом не ниже восьмидесяти — те, кто должен был осуществлять контроль на местах, инженеры, экономисты, административный аппарат и небольшая личная армия.
Журибеда передал Гогенгейму кальян, и тот сделал несколько больших затяжек, окутавшись клубами дыма, точно джинн.
— И в конце концов антиобщественное начало в лостах возобладало над мечтами о новом доме. Проект Аарона лопнул, как мыльный пузырь, — хмыкнул Пьетро.
— У вас хорошая память, гражданин Симонелли, — Гогенгейм резко дернул подбородком. — Но это всего лишь официальная версия властей, почерпнутая вами из Сети. И она совершенно не верна.
Пьетро смущенно опустил голову.
— Розенберг был умница, светлая голова, и, конечно же, он предполагал неизбежные беспорядки. Задолго до старта он полностью оплатил и получил дистанционный прогноз на пятьдесят лет развития колонии у лондонского филиала «Ретротеха». Все экстремумы возможной социальной нестабильности были просчитаны с долей погрешности в несколько дней. Благодаря этому первые три кризиса в колонии удалось преодолеть. Один из сценариев четвертой волны беспорядков предполагался как сочетание бунта низов и заговора управленцев с целью захвата власти. Это и случилось, но чуть раньше произошло незапланированное событие. В результате крупного извержения вулкана на другом континенте Дуо маршрут миграции местного эквивалента птиц сместился и прошел над колонизированной территорией. Разразилась эпидемия. Силы, брошенные на борьбу с неожиданной напастью, оказались как раз той малостью, которой не хватило, чтобы предотвратить грядущую катастрофу.
— Что же произошло дальше? — рыжая аспирантка забыла о своем мрачном настроении и, затаив дыхание, глядела на Гогенгейма.
— Сначала революция, а потом бунт. Заговорщики не сумели удержать власть, и лосты захватили все системы. Семья Розенберга погибла, он сам бежал на орбиту и отдал приказ об уничтожении всех кораблей, но, прежде чем взорвать себя, отправил с борта «Айзека» автобот с записями охранных систем колонии и его собственным отчетом, который заканчивался словами…
— «Новые горизонты — это дым и пыль на ветру, мечты о звездах несут одну лишь скорбь. Нет ничего лучше родного дома».
Гогенгейм удивленно посмотрел на Севрюгина:
— Как? Вы тоже читали отчет?
— Я получил его первым. Мы тогда производили эксперимент по прослушиванию лей в рамках программы «Контакт», и автобот Розенберга вышел прямо на нас.
— Сволочи, какие же сволочи! — губы Адели дрожали, глаза снова наполнились слезами, так что ее сразу же захотелось утешить. — Детей-то за что?!
— Лосты геть! — гаркнул Журибеда, но тут же осекся, увидев, как изменилось лицо О'Райли.
— Ну, довольно о грустном, — Гогенгейм повернулся к Севрюгину. — Помнится, вы отменно играли на гитаре. Не хотите ли смахнуть пыль с инструмента?
Константин сначала отнекивался, играл вяло, а потом втянулся. Исполнил пару совершенно замшелых хитов, а затем перешел к песням собственного сочинения. Он словно поймал некий ритм: песня, отдых, кальян, чай, песня… Археологи хлопали в ладоши, подбадривали его радостными криками. И он играл, играл, а звездная вечность безмолвно плыла над белыми крышами палаток, над алым бутоном костра, над океаном…
Утренняя встреча с О'Райли была полна взаимного раскаяния. Трезвый, гладко выбритый и как будто даже слегка похудевший пилот-биолог являл резкий контраст своей брутальной ипостаси. Ирландец, облаченный в свободные белые одежды, вел контактера вдоль обрыва, точно какой-нибудь херувим-переросток из старинной двумерной комедии.
— Мы не летаем над деревней, — объяснил О'Райли, когда поток извинений наконец иссяк, — не хотим их пугать, так что придется немного пройтись.
По дороге к ним присоединились Полин с Аркашей. Оказалось, что Гогенгейм сегодня работает в лаборатории и копать не будет. «Очевидно, решил пересмотреть стратегию выработок», — не без торжества подумал Севрюгин.
— Скажите, профессор, а как вы собираетесь контактировать? — Полин откинул со лба нечесаную челку, демонстрируя веснушчатые щеки, курносый нос и любопытные зеленые глаза.
— Поговорю с ними, послушаю, — с легкой руки Остапа прозвище «Профессор» прилепилось к Константину намертво, и он до сих пор не мог понять, нравится ему это или нет.
— Вот так запросто поговорите? Как со мной?
— Нет, как с тобой, боюсь, не выйдет.
— Вы снова будете использовать лингва магнус! — догадался Полин. — Но я думал, что этот язык создали для того, чтобы подчинять.
— У Искусства множество ипостасей. Владеющий лингва магнус может понимать как простейшие языки примитивных живых существ, так и сложные коммуникации устаревших лингвосистем Земли. А еще с помощью Искусства можно лечить болезни и управлять своим организмом. Например, я могу остановить свое сердце…
— Нет-нет, сердце не надо! — парень испуганно заморгал, и некоторое время они шагали молча. Полин, как видно, о чем-то размышлял и, наконец решившись, дернул Севрюгина за рукав. — А я… я смогу научиться?
— Сможешь, но только это очень долгий процесс. Я изучаю Искусство сорок лет.
— Сорок лет! — восхитился Полин.
— Уйма времени! — хмыкнул О'Райли. — Сколько пива можно было выпить!
Севрюгин задумчиво посмотрел на ухмыляющегося ирландца.
— Давным-давно я придумал для своего сына историю о печальном ангеле, исполняющем желания. Он был заточен в башне из слоновой кости, посреди заколдованного моря. Ужасные шторма и жуткие чудовища ждали дерзнувшего пересечь зачарованные воды. И все же люди шли к ангелу на больших кораблях и маленьких лодчонках. Коварная стихия поглощала смельчаков, и лишь немногие возвращались назад.
— Грустная история, — протянул Полин. — Она понравилась вашему сыну?
— Нет. Он сказал, что люди, плывущие к ангелу — глупцы. А глупцов не жалко. Я спросил, почему он так решил, и сын ответил: решение, мол, лежит на поверхности. Если башню из слоновой кости не могут сокрушить ни волны, ни магические ветра, то надо построить мост из того же материала, чтобы люди могли ходить по нему к ангелу хоть десять раз на дню.
— Умный парень. И что же дальше? — в голосе О'Райли пропал оттенок сарказма и наметилась заинтересованность.
— Дальше мне пришлось дополнить сказку. А потом я серьезно задумался над словами моего мальчика. Я взглянул на свою жизнь и понял, что раз за разом отправляюсь к башне ангела на утлой лодочке и лишь удача позволяет мне выбраться обратно на берег. Я больше не желал быть глупцом и начал возводить мосты.
Узкая тропа привела их на край неглубокого оврага. Внизу сгрудилось несколько хижин, напоминающих перевернутые гнезда.
— Они смирные и очень доверчивые, — улыбнулся биолог. — Вон- вон, смотрите!
Одно из жилищ зашаталось, и на свет выбрался абориген. Он совершенно по-человечески потянулся и принялся оглядываться по сторонам. Заметив людей, существо издало нечто похожее на птичий щебет и направилось в их сторону.
— Гогенгейм называет их «элоями», но я предпочитаю «хэндши» от английского «hand shake», — сказал О'Райли и зачем-то принялся вытирать ладони о шорты.
Тем временем элой приблизился и протянул лапку. Ирландец осторожно взял маленькую четырехпалую ладошку чужого и мягко пожал.
— Видите, — указал О'Райли, — у них действительно два противостоящих пальца крепче и длиннее, чем у нас, эдакие щипцы. А два верхних — тоньше и слабее.
Пока краснолицый биолог демонстрировал Севрюгину особенности строения кисти их нового знакомого, элой стоял совершенно спокойно, словно такие процедуры проделывались регулярно. Когда его отпустили, малыш подошел к Севрюгину и ритуал рукопожатия повторился. Дальше настала очередь Полина, а вот на Аркашу пушистое создание никакого внимания не обратило.
— Биоценоз кратера крайне беден, и в этом спасение хэндшей, — продолжал рассказывать пилот. — На вершине трофической цепи — крылатые ящерицы. Все остальные обитатели долины еще меньше и безобиднее. Что до наших пушистиков, то они травоядные. Там, за стеной, — биолог указал на скальный гребень, торчащий из красной лесной поросли, — полно хищных тварей. Но, слава богу, здесь они не водятся.
— А вот гражданка Пастер утверждает, что видела на берегу огромного черного человека, — засмеялся Полин. Севрюгин вздрогнул.
Тем временем дома-гнезда зашевелились. Из-под них выбирались проснувшиеся элой.
— Кролики! — воскликнул Полин. — Они похожи на кроликов!
— Действительно, что-то есть, — усмехнулся Севрюгин. — Постойте-ка, мне кажется или…
— А-а, вы заметили? — О'Райли приблизился к стайке туземцев, поднял одного на руки и перенес к людям. — Вот пара нашего знакомого. Полная идентичность.
— Близнецы? — Константин с интересом разглядывал совершенно одинаковых малышей.
— Как и все жители деревни.
— Вы берете их на руки. Не боитесь подхватить какую-нибудь специфическую хворь? — Константин повернулся к О'Райли.
— Я проверял раз сто. Хэндшей отличает какая-то неправдоподобная стерильность. В их шерсти даже паразитов нет. И потом, держать их на руках крайне приятно. Точно обнимаешь самую добрую в мире кошку.
— Что ж, пора приступать к работе, — Севрюгин опустился на землю перед элоями. — По-видимому, мне придется устраивать сеанс сразу с двумя особями. Кулх, не могли бы вы как-то выделить наших новых знакомых из числа прочих?
Поделиться книгой: