Помоги проекту - поделись книгой:
Что-то вроде и немного выпил, а чувствую себя не очень. Заболел, что ли? Некогда, надо воевать учить и учиться. Да, сколько еще учиться надо. Дадут ли? Кстати, пока хозяева не встали…
Поворачиваюсь к лежащей рядом Клаше, осторожно приспускаю ночнушку и прилегаю губами к моментально набухшему соску. Улыбаясь спросонья, она прижимает меня своей рукой к груди и тянет к себе. Приподнимая рубашку, я одновременно вхожу в нее. Несколько минут мы двигаемся в такт, под поскрипывание кровати и еле слышное прерывистое дыхание. Наконец Клаша издает еле слышный вздох, и все заканчивается.
— Опять ты, Сергей… — еле слышно шепчет Клава, окончательно просыпаясь, затем другим, не сонным, шепотом спрашивает: — Уже пора?
— Да, утро уже…
— Ох… Не подсматривай… оденусь и побегу.
— Да не смотрю, не смотрю, одевайся.
Вот такое вот военное приключение. И пусть, кто может, бросит камень… вдова, два дня после свадьбы — и сразу вдова. Погиб муж в бою под Териоки… А я с ней случайно познакомился. Не думал, что так все получится, но жизнь есть жизнь.
— Ну, я пошла. До встречи!
— До встречи.
Поцелуй и сразу подъем. Умывание, бритье, слава богу, не порезался, так, одеваемся, в сортир сбегать… Черт, как же иногда хочется вернуться назад из-за одного унитаза со сливом! Сидишь орлом и вспоминаешь… ладно, шутки в сторону, пошел.
Так, народ уже к построению подтянулся. Вот и Калошин здоровается:
— Здравия желаю, товарищ инженер-майор!
— Здравия желаю! Как дела?
— Происшествий нет, в карауле четвертая рота мотострелков. Первый и второй батальоны уже вышли на занятия «пеший по танковому», мотострелки сегодня продолжают отрабатывать танковый десант вместе с учебной ротой, у которой вождение. Третий батальон — парковый день.
— Где комбриг?
— Он еще с замполитом совещается. Им же сегодня в Бровары ехать…
— Помню, помню. Хорошо, построите личный состав и доведете распорядок на сегодня. Чуть не забыл — вечером сбор и тренировка по развертыванию КП бригады. Это мы вчера вечером с комбригом согласовали, я не успел довести. Я сейчас еду на танкодром, проверю, как там дела.
— Понял, внесу изменения. Разрешите идти?
— Идите… и, Алексей Николаевич, подтяните-ка оперативный. То, что они позавчера принесли… в общем, в топку… Сжечь и не вспоминать. Пусть заново пересчитают, завтра в девять тридцать доложите.
— Есть, завтра в девять тридцать.
— Ну все, я пошел. Командуйте.
Так, вот и мой «козлик». Водитель молодец, уже запустил и прогрел движок.
— Иван, на танкодром, поехали.
Н-да-а, а вот глушитель на KB поставить все же не мешало бы. Ревет так, что за несколько километров слышно. Так, учебный уже стоит. Что-то сломали? Убью гадов, еле лишний KB выбили, а тут такое… Точно, сломали, вон ремонтники возятся.
Пока не заметили, выйду-ка из машины и посмотрю, что творится.
— Товарищ старший лейтенант, я же…
— Хоть ты же, хоть вы же!!! Е…ть через коромысло! Бл…! На тренировке ведь нормально все выполнял! Сколько раз говорено, переключение только в щадящем режиме! Ну-ка, последовательность действий повторите!
— Для переключения передачи с низшей на высшую необходимо: разогнав танк, выключить главный фрикцион, одновременно уменьшив подачу топлива, выключить передачу в нейтраль, включить и снова выключить главный фрикцион, включить высшую передачу, включить главный фрикцион и одновременно увеличить подачу топлива!
— Е…ть, ты бы действовал так, как рассказываешь, тебе бы цены как механику-водителю не было! Ну, и чего забыл? Второй раз выключить фрикцион, да?
— Так точно!
— Ну, и в результате учебный танк на полдня из строя вышел. На учебно-боевой я тебя вообще не посажу, пока не отработаешь все заново! Давай на тренажер.
Так, все понятно. Это новое пополнение, прямо с курсов механиков-водителей. Помучаемся мы с ними. Надеюсь все же, ремонтники не полдня возиться будут. Ага, вон и Нечипорук лично прибыл, значит, дело серьезное. Не буду мешать, пусть дальше воспитывает, лучше пока с лейтенантом Махровым поговорить.
— Товарищ инженер-майор!..
— Вольно, вольно. Вы тоже сегодня тренируетесь в вождении, Борис Алексеевич? У вас же вроде парковый день?
— С разрешения командира батальона выполнили парковый день вчера, сразу после смены с караула. Сейчас на учебно-боевом танке проводим занятия по вождению с отстающими мехводами.
— Ясно. И много таких?
— Двое, товарищ инженер-майор.
— На «седьмом» приехали, вижу. Как он, с вашей точки зрения?
— Ничего, облазили его вчера весь. Видимых дефектов нет. Надо бы, конечно, подбой сделать, как на вашем «Рыжем», пока еще не успели.
— Да, подбой — это проблема. А… погодите-ка, а что это там такое?
— Так это Семенов нарисовал. Медведь. Прикажете убрать?
— Да нет, почему же. Вот только лапы у него чуть-чуть не так нарисованы. Х-ха, смешно…
— Очень смешное вспомнили?
— Да, лейтенант. У моего знакомого маленькая дочка любила медведей рисовать. И подписывала всегда «Превед, медвед!». И лапы он у нее всегда вот так держал…
Показываю. Смеемся. Тут меня замечает и старший лейтенант Люшкин, командир танкового взвода учебной роты, закончивший воспитание нерадивого механика-водителя. После обмена приветствиями отходим чуть подальше от ревущих на трассе КВ-2 и двух трофейных «двоек» и трех танкеток, на которых вовсю тренируются водители. А заодно — и танкодесантники. Хорошо, что поручни наша ремонтная рота первым делом наварила. Делаю несколько замечаний по организации занятий, благо старые знания вспоминаются сами собой. Интересно устроен человеческий мозг. Думал, что все уже давно забыл, а тут вдруг необходимые данные и навыки всплывают чуть ли не лейтенантских времен. Ничего, оказывается, не забылось, все где-то хранилось до времени.
Еще немного наблюдаю за тренировками, особенно за посадкой и высадкой танкодесанта. Да, прыгать с ревущей и замирающей на короткое мгновение машины не так просто. Хорошо, что пока за все время тренировок только двое пораненных, один руку сломал и один ногу вывихнул. А ведь и хуже могло бы быть, все же пограничники и стрелки НКВД кое-какую подготовку имеют…
Мои наблюдения прерывает посыльный — Андрей в штаб вызывает. Значит, скоро выезжают в Бровары, в штаб фронта.
— По дороге встречаем идущего пешком нашего особиста, капитана Стониса.
— Здравствуйте, товарищ капитан! В штаб? Садись, подвезу.
Разговариваем о том о сем. И тут мне в голову приходит одна идея.
— Ян Артурович, а вы вчерашнюю речь товарища Хрущева внимательно слушали?
— Ну-у, думаю, та. Старался. Хорошая речь, нужная.
— Это да, политически правильная и вдохновляющая речь. Только вот боевой эпизод мне что-то такое напомнил. Пытался вспомнить и не могу…
— Не помню. Вам кажется, что-то важное в этом эпизоде ееесть?
— Да и не знаю. Просто вот застряло в голове, что где-то я подобное читал, очень давно. А где, не вспомню никак.
— Бывает, таа. Нет, я тоже не помню, но после ваших слов тоже кажется… — Особист задумался.
Тут пришлось прервать разговор, подъехали мы к штабу. Попрощавшись, расходимся. Я к Андрею в кабинет, а Стонис к себе, в помещение Особого отдела. Интересно, что думает внешне невозмутимый и неторопливый прибалт о моих словах? Ладно, кто не рискует, тот не пьет шампанского.
Семен пребывал в полной прострации от столь глубокого и реального погружения в прошлое. Теперь перелет на самолете в Москву, казавшийся ему пыткой, вспоминался как полет на сверхкомфортабельном «Боинге». К тому же длился тот перелет всего-то сутки. Зато теперь третьи сутки со скоростью, ненамного, на взгляд Семы, превышавшей скорость пешехода, трясся старенький скрипучий вагон, полный людей, бьющих в нос запахов и шумных разговоров. Признаться честно, запахи перестали доставать Сему уже к вечеру второго дня дороги, а вот шумы, да еще неудобная деревянная полка, похожая на сиденья в старых электричках, — да. Теперь-то до Семена дошло, почему Сергей заставил сержанта Рогальчука тренировать его в скатывании шинели и зачем вообще ему навязали летом эту, кажется, совсем ненужную вещь. Да, хороша шинель, и укрыться, и под себя подстелить. Правда, и то и другое не слишком комфортно, зато все равно лучше, чем без нее. А уж спать на голой деревянной полке без шинели — это вообще из разряда йоги. Хотя многие аборигены спят, и ничего. Привычка, видимо. Интересно, конечно, ехать по такой допотопной дороге. На каждой станции толпа бежит и выстраивается в очередь за «кипяточком», в открытое окно при перемене ветра вполне может ворваться тяжелый паровозный дым, оставляя везде хлопья сажи, а на каждой станции состав застывает, дожидаясь, пока паровоз воду наберет.
Нет, ну это надо же, опять встали. Понятно, опять водой заправиться надо, а тут уже целая очередь. Впереди два армейских эшелона с техникой на платформах, и их, естественно, опять вперед пропустят. Интересно, что за кипятком никто не бежит, все надеются, недолго стоять придется? Впрочем, вполне может быть. Ближе к фронту теперь, судя по прочитанному, поезда будут меньше стоять на станциях и быстрее ехать на перегонах.
И немецкую авиацию ждать придется, не зря на станции батарея зениток развернута.
Самой же страшной пыткой для Семы как человека информационного века было сенсорное голодание. Никаких книг, одна купленная по дороге газета «Правда», которую он в первый же день прочел от корки до корки. Теперь она, прочитанная уже по три раза, пошла на импровизированные скатерти для еды. Паек, взятый в дорогу, был неплох и часто привлекал внимание попутчиков. Гостеприимный Сема угощал всех, пока распоряжаться продуктами не стал сержант Томилин. При очередной посадке-высадке попутчиков он тихо, но внятно объяснил Семе, что того, что у них есть, может не хватить даже им, а ближе к фронту, возможно, и по продаттестатам ничего получить нельзя будет. Поэтому сейчас они старались закусывать экономно, не отличаясь от соседей.
Сема, подумав о еде, печально вздохнул, а в животе предательски заурчало. Он осмотрелся, но понял, что никто этого даже и не заметил. Томилин спал, как он говорил, «набирая норму перед фронтом». Сидящие ближе к проходу пассажиры опять оживленно обсуждали политику. Вообще, Семена очень удивляло полное отсутствие страха перед всемогущими «органами». Читая в свое время повести и рассказы об этой эпохе, он представлял себе зашуганных, боящихся слово вымолвить лишний раз людей, постоянно про себя вычисляющих, а кто из окружающих может быть сексотом ГБ. Ничего подобного. Нет, таких сплошных энтузиастов и весельчаков, шпарящих лозунгами, как в фильмах, тоже не было, но никто не задумывался, начиная обсуждать политику или решения правительства. Почти не говорили о партии, об органах вообще не вспоминали. Ну, а сейчас что обсуждают? Семен прислушался.
— Это все придумал Черчилль… он с восемнадцатого года противник нашей власти.
— Да бросьте вы. Он, видите, какую речь произнес? Противник или не противник, а деваться ему некуда. Прижали ихний остров фашисты, крепко прижали. Теперь у него вся надежда на нас…
— Англичанке доверять нельзя. Я вот постарше вас и хорошо помню, как до революции они нас с немцами стравили. Противоречия-то у них были, а воевать они нас заставляли, до последнего нашего солдата.
— Да это когда было! В империалистическую! Вы бы еще Крымскую войну вспомнили… Кто же виноват, что у Николашки в голове кисель был. Дал себя в войну втянуть за иностранные прибыли. А сейчас…
— Сейчас, видимо, как-то немцев спровоцировали, не зря они на нас полезли, несмотря на договор.
— Заладили вы. Договор, договор… это ж фашисты, они на все договора плюют. Помните, как в Мюнхене Чехословакию делили? Что наши газеты писали? Обещали немцы, кроме Судет, ничего не оккупировать, а потом всю страну захватили…
— Ладно, что-то мы разговорились. Схожу-ка я лучше узнаю, как долго стоять будем и нельзя ли кипяточку прихватить, может, и на перроне чего куплю.
— Давай, Порфирьич, сходим вместе. Глядишь, чего и купим повкуснее… Эх, какие здесь перед войной бабка Матрена пироги с грибами продавала! Помню, как еду, обязательно куплю про запас.
— Пошли, Матвеич, сходим.
Двое мужиков встали и пошли к купе проводника, а третий, повернувшись, начал снова разглядывать немудреный заоконный пейзаж.
Сема опять вздохнул и, посмотрев на безмятежно дрыхнущего сержанта, решил тоже подремать. Делать все равно было нечего, а смотреть на один и тот же деревянный домик и забор уже надоело. Поправив шинель, он лег головой на жесткую «подушку» из обернутых чистой, еще не использованной материей для портянок трофейных полусапог и припомнил, как он в первый день оставил их внизу под полкой, несмотря на возражения сержанта. Выручили его только пограничные навыки Томилина, во сне учуявшего неладное, мигом вскочившего и бросившегося за убегавшим вором. Невысокого роста мужичонка неопределенной наружности, при взгляде на которого у Семы сразу всплыло в голове слово «шнырь», не успел пробежать и двух купе. Схваченный сержантом, он пытался выбросить сапоги и, пока Томилин ловко и заученно связывал его неведомо откуда появившейся веревкой, пытался что-то кричать. Получив пару убедительных затрещин от разозленного Семы и увидев, как сержант спокойно достает из висящих на ремне ножен страшноватого вида клинок, он затих и всю ночь смирно лежал связанный в проходе купе. Утром его сдали на первой же остановке, причем милиционеры были очень вежливы и обещали составить протокол сами. Семен позднее спросил у Томилина, не отпустят ли они вора, на что тот, удивленно взглянув на него, сказал:
— Он же признался, ну и наши слова есть. Так что загремит как миленький.
— Так слова-то не записаны, наших подписей у них нет.
— Ну и что? Наши данные есть. А мы бойцы, у нас нет времени лишнего, чтобы на всякую гопоту его растрачивать.
Сема еще несколько раз поерзал, поудобнее устраиваясь на полке, а в этот момент поезд дернулся. «Поехали», — успел подумать, проваливаясь в дремоту, Семен…
Глава 9
Эх, так и не успели полностью весь курс подготовки пройти, но ведь многие части и такой роскоши не имели. Во время жестоких боев нам столько времени на обучение и сколачивание дали…
Все же прав оказался Андрей, не зря рискнул и вычислил точно, кому инфу слить. Будем надеяться, помогут его советы потери уменьшить и войну быстрее выиграть. А ведь могли за эти советы нас на кукан взять, да и сейчас могут, до сих пор опасаюсь. Нет, конечно, какой-нибудь менеджер не стал бы и того делать, тихо где-нибудь просидел или даже провоевал героически, но мы-то с Андреем присягу еще Советскому Союзу давали. И хотим, чтобы все закончилось не так, как в том мире, из которого мы пришли. Меньше жертв, меньше горя, глядишь, и власть будет немного другая. Так что, может, все же история и изменится для нашей страны в лучшую сторону, а? Ведь никто еще не доказал, что брэдбериевского «эффекта бабочки» не существует. Может, мы и окажемся той «бабочкой»?
Ну, наконец-то, поезд дернулся туда-сюда, и мы поехали. Теперь можно немного отдохнуть от предотъездной суеты. Андрей хитрый, вернулся в бригаду в самый последний момент. Это, конечно, шутка, а в действительности его не зря там задержали. Немцы, приостановив наступление, подтянули резервы, подготовились и сейчас опять нанесли серию ударов. Вот нас и бросили на самый опасный участок, на Центральный фронт. И не одних нас, кажется. Сейчас по железной дороге, а там марш небольшой — и в бой.
Кто из великих сказал, не помню: «Есть упоение в бою». В бою да, но все всегда забывают про то, что бой всего лишь конечный результат длительного и очень сложного процесса маршей, контрмаршей, доставки грузов, действий разведки и контрразведки. Об этом мало вспоминают, потому что никакого упоения в этом нет, сплошная проза жизни.
Помнится, когда я начинал служить, попал мой взвод в охрану аэродрома. Ну, и устроили нам экскурсию. Посмотрел я, как «Бэкфайры» к бою готовят, и поразился. На четырех летчиков человек двадцать обслуживающего персонала, не считая водителей всяких спецмашин. Потом выяснилось, что вместо ремонтной роты у них целая часть и в ней офицеров больше, чем у нас в полку. Вот и решай, кто важнее в современной войне — четыре летчика или две сотни техников и тыловиков.
Вот так-то, а вы говорите «гремя огнем, сверкая блеском стали»… А не хотите перед этим полсотни накладных заполнить? Андрей в передовой команде уехал, Ленга прихватив, начальник штаба майор Калошин с колонной автомобилей, так что все бумажные дела на меня свалились. Заместитель командира бригады и зампотех в одном лице, как ни крути, от бумаг не скроешься. Интересная вещь, оказывается, просто замкомандира в тогдашних штатах вообще не был предусмотрен, пришлось ходатайствовать об изменении. Ладно, командующий фронтом генерал Потапов разрешил своей властью ввести такую должность.
Сижу в купе, вместе с замом по тылу и командиром ремонтников, и считаем, считаем, считаем. Бл… сюда бы Семин калькулятор хотя бы. Помню, мы еще удивлялись в будущем, почему цифры в документах не сходятся. Одна ошибка, и все, считай столбиком снова, ё… легче на «Рыжем» километров пятьсот отмахать. Правда, я слегка схитрил, в Киеве купил себе логарифмическую линейку и теперь умножаю и делю на ней. Благо, в мое время в школе и училище еще калькуляторов не было. Вот, кстати, еще одна интересная вещь для попаданца, привыкшего считать на калькуляторе, а писать шариковой ручкой. Он же и писать чернильной ручкой с перышком не сможет, не текст, а сплошные кляксы будут. Мне пришлось трудно, а ведь, когда я учился, мы до третьего класса писали только перьями и таскали с собой чернильницы-непроливашки. Помнится, мне батя купил авторучку, так учительница увидела и заставила убрать, в классе категорически ею писать запретила.
Подведем итоги. Исправность бронетехники — девяносто процентов, если считать и учебные машины. Кто-то скажет, а чего эту ерунду — танкетки учитывать, но мы теперь без них точно не справимся. Потому что при включении Семиных «игрушек» нужно много хорошо защищенных посыльных машин. После гибели Скрипченко мы с Андреем подумали над этим вопросом и решили, что танкетки, при всех их недостатках, лучше, чем просто машина или мотоцикл. Да и мотоциклов у нас по штату тридцать три, а в наличии всего двенадцать. Ну не выпускал тогда СССР мотоциклов в нужном количестве, поэтому их так и мало.
Итак, имеем сорок четыре «кавешки», оставленные в расположении два неисправных, десять Т-40 и Т-50, черт, подсунули-таки разнотипные машины, угу… танкетки в количестве… нормально. За штатом трофейные: два Pz-II, один Pz-III, один Pz-IV без башни, один штабной броневик SdKfz247B. Так, тягачи на базе Т-26… нормально, автомобили, еще тягачи… задолбали в ведомостях эти тракторы, нет бы прямо написать — тягачи. Смешнее только слово прицепки вместо прицепов…
В принципе неплохо, еще бы эти две «кавешки» в строй ввести, но времени не хватило, пришлось оставить в Буче. Жаль, но тыловики местные обещали отремонтировать, пусть хотя бы кому-нибудь достанутся.
Боекомплекты в норме, заправок… отлично, масло… неплохо… Тэк-с, снабжение в норме.
— Михаил Григорьевич, а как у нас с доработками? — спрашиваю у командира ремонтной роты, старшего лейтенанта Шкенёва.
— По маслобакам доработаны сорок один KB, по воздухофильтрам — тридцать пять, остальные, возможно, удастся в дороге дооборудовать.
— Так, а по дополнительным бакам?
— Дополнительные баки установлены на все KB-1 и Т-50, кроме тех двух, неисправных. Система аварийного сброса опробована, работает нормально, правда, усилия как минимум двух человек требуются. С КВ-2 хуже, удалось всего пять машин доработать, включая ваш «Рыжий» и «Превед, медвед».
— Какой еще «Медвед»? — спрашиваю удивленно.
— А «семерку» учебно-боевую, ее наш художник медведем украсил, а Махров назвал «Превед, медвед», — улыбаясь, отвечает Шкенёв.
Не пойму, откуда это выражение Махров знает? Думаю несколько минут, продолжая разговор с Шкенёвым и подписывая принесенные бумаги. Наконец, вспоминаю. Черт побери, я ж сам это выражение ему и подбросил, на полигоне! Облегченно вздыхаю, причем вздох попадает как раз на момент, когда подписана последняя бумага и собеседники понимающе переглядываются.
Поделиться книгой: