Компьютер по имени Джо (Сборник)

— У него упрощенная схема, — отсигналил вместо Братишки лейтенант. — Он может поддерживать связь только, как люди, при помощи звуков. Чего требовать от игрушки, да еще не слишком дорогой?

— Подумать только, мы обходились с ним, как с человеком, — перешел сержант на человеческую речь, — а он едва не откусил вам руку, я из-за него чуть ли не половину Солнечной системы на ноги поднимаю, а оказывается, что это всего-навсего какой-то паршивый робот низшей системы. Его вообще нужно было оставить там, где он был, заржавел бы, да и только.

— Я не заржавею! — воскликнул мальчик. — Я человек, а не какая-то забытая игрушка. Я Петр!

Ну, конечно. Пластиковый Петя.

— Петр!

Лейтенант снова заработал сервомоторами мускулов и усмехнулся.

— Молодец, Петя! Мне нравятся молодые люди, которые умеют стоять на своем. Однако твое утверждение лишено всякой логики. Если бы ты был человеком, сидел бы ты сейчас в ракете вместе с родителями и приближался к Земле. Ты знал бы, что прятаться вечером в скалах не полагается, что это опасно для жизни. Знал бы ты и какие тут по ночам стоят морозы и понимал бы, чем это тебе угрожает. Только ты робот, и мороз тебе нипочем. Разве это не ясно?

Пластиковый Братишка бросил взгляд в угол, где лежал небольшой рюкзак.

— У меня с собой спальный мешок с подогревом.

— В этом мешке вместе с его подогревом было бы минус 60°, и если бы ты был человек, все равно замерз бы.

Игрушка не ответила.

— И вот еще: если ты мальчик, как же мог твой Пластиковый Братишка оставить тебя в опасности?

— Но я же не в опасности.

— Теперь нет. Собственно, тебе-то ничего не грозило. Потому что ты робот и только выдаешь себя за мальчика. По-видимому, ты еще не пришел в себя после шока.

— Петя обещал, что не выдаст меня. Он поклялся мне на пупке. Точно.

— Что-что?

— Поклялся на голом пупке. Вот так.

Пластиковый Братишка задрал свитер и майку. Он приложил руку — два пальца — к напоминавшему дырку небольшому углублению в передней части корпуса.

— Как он все же похож на человека! — просигналил сержант.

— Их учат каким-то глупым атавизмам. Я еще никогда не встречался с таким ритуалом, — отсигналил в ответ лейтенант.

— Но, Братишка, пойми, что такими штучками ты не сможешь выключить блок безопасности, — вслух сказал лейтенант. — Блок находится не здесь. И не вздумай экспериментировать с нами.

— Ничего я не отключил. Мой Петя действует как надо. Я просто убедил его, что ничего со мной не случится, если он оставит меня здесь. Я уговорил его поменяться со мной.

Лейтенант снова усмехнулся:

— Какой мальчик надумал бы это сделать?

Пластиковый Братишка упрямо наклонил голову.

— Все так делают. Ну, все ребята из нашего класса.

Сержант Лусноц качался на стуле с ловкостью, свойственной только роботам, — он балансировал на задних ножках, что вряд ли удалось бы человеку, и улыбался. Лейтенанту не нужно было даже принимать мозговые сигналы Пластикового Братишки, чтобы прочитать его мысли: «Мы, ребята, умеем выдумывать». Сержант покачался-покачался, потом снова стул встал на все четыре ножки.

— Ну что, Братишка, может быть, хватит нас дурачить? — строгим голосом произнес Лусноц. — Выдавать себя за человека довольно трудно, и это тебе скоро надоест. Твое запоминающее устройство должно удерживать массу глупостей, без которых не обойтись настоящему человеку. Люди, правда, не отдают себе в этом отчета, но быть человеком весьма неудобно и затруднительно, уж поверь мне!

Тишина.

— Не стоит завидовать им, Братишка, — мирно продолжал сержант. — Не стоит. Роботам все равно лучше. Раз ты неживой, ты и не смертен. А то, что надо повиноваться людям, — что ж, они тоже все кому-нибудь да повинуются, даже если сами этого не понимают.

— Но я же человек! — возразил Пластиковый Мальчик. Он не казался теперь таким подавленным, как тогда, когда лейтенант привел его в отделение. — Я настоящий человек, спросите у кого угодно!

— Ну ладно, допустим. Тогда скажи, какого черта ты тут остался? Почему не улетел с мамой и папой домой? Можешь ты мне это объяснить?

Игрушка широко раскрыла рот, но ничего не сказала.

— Ну вот. Не знаешь?

— Я просто… просто хотел испытать…

— Что испытать?

— Ну… как тут все…

— Ну и запас слов у него, да и противоречия, — отсигналил сержант.

— Да, способность спорить не предусматривается программой, заложенной в такие игрушки, — ответил лейтенант.

— Ладно, Братишка, до утра оставим тебя здесь, — сказал мальчику сержант, — а потом я отвезу тебя на склад космодрома. Через три недели твой хозяин получит тебя, а ты — его. Хочешь, можешь выключиться и активизироваться уже на Земле.

Мальчик поднял голову и прямо взглянул на лейтенанта.

— Позвоните папе, — попросил он, — прошу вас, господин полицейский! Пожалуйста! Скажите ему, что я никогда больше не буду! Правда…

— Но мы же звонили! И все, что надо, выяснили. Твой хозяин признался, что забыл тебя. Какой смысл продолжать комедию? Что это тебе даст?

— Бросьте, — отсигналил сержанту лейтенант, — у нас еще куча дел. Он позаботится о себе сам, как любой робот.

В наступившей тишине гудели катушки информационной связи.

— Я проголодался, — нарушил молчание Пластиковый Мальчик. — Нет ли у вас чего-нибудь поесть?

Лейтенант начал терять терпение.

— Нет. У нас тут ничего нет. Потому что сержант и я тоже роботы, хоть и похожи на людей, а роботы не едят.

Он повернулся к мальчику и для устрашения зажег оранжевый свет в глазах.

Игрушка разразилась отлично имитированными рыданиями.

Ночь проходила, менялись цифры на часах над главным пультом. Лейтенант склонился над автоматизированным отчетным табло, фиксируя события вчерашнего дня. Сержант Лусноц контролировал функции основной и резервной энергосистем.

У полиции на Каллисто были самые разнообразные обязанности, в конце концов, полицейские — роботы, а роботы умеют все. Пластиковый Мальчик сидел неподвижно, уронив голову на стол, одна рука его безжизненно свесилась вниз. Рот полуоткрылся, и если бы это был человек, то создавалось бы впечатление, что он замерз. Однако для отдыха поза его была совершенно неподходящей.

— Похоже, он все-таки спит, — заметил сержант.

— Нет, на этом ему нас не поймать. У него очень простая схема. Спать может и утюг.

— А если он правда спит?

— Чепуха, Лусноц! Что это на вас вдруг нашло?

— Меня беспокоит одно, лейтенант, что-то в его ответах не соответствует логике.

— Это очень простой робот, Лусноц, от него нельзя требовать особой логики.

— Не в том дело, шеф. Мне не понравилось, как он говорит. Так роботы вообще не говорят. До робота ему далеко. И еще, вы заметили, как он строит свои ответы, вообще свою речь? Она у него распадается. И у него очень маленький запас информации. Так говорят люди, а не роботы.

— Это последствия шока. Его запрограммировали так, чтобы он находился и существовал рядом с хозяином. И вдруг он очутился один. И возможно, на его систему как-то спроецировалась человеческая психика.

— Не знаю, шеф. Я в этом не уверен.

— Да так оно и есть, чего там!

— Докажите.

— Но, Лусноц, что с вами?

— Ну попробуйте отломать ему руку. Если это робот, ничего с ним не будет, тут же и поправим.

— Бросьте глупости, сержант. У вас готов анализ атмосферы?

— Сейчас будет готов.

Небосвод над зданием отделения полиции начал окрашиваться в темно-фиолетовые тона. На Каллисто начинался новый день.

Вдруг лейтенант Верт встал и остановил свои приборы.

— Вызовите еще раз Центральную, Лусноц, — просигналил он. — Пусть соединят нас с ракетой.

— Что? Убедил я вас? — с торжеством отозвался сержант.

— Нет, не убедили. Он убедил, — лейтенант взглянул на спящего мальчика.

— Но только что вы утверждали, что спать можно научить и утюг, достаточно его запрограммировать.

— Да. Но разве можно так запрограммировать игрушку, чтобы у нее от голода урчало в животе?

Сержант прислушался.

Потом покачал головой, точно и он был не робот, и вздохнул.

— Ну что же, если прикажете, я спущусь в ближайший отель за молоком и булками с маслом?

— Прикажу, сержант, — отсигналил лейтенант. — Только тихо, не разбудите его. У людей чуткий сон.

Ледяные скалы вокруг отделения полиции снова засверкали, как гигантский калейдоскоп.

Венсеслао Фернандес Флорес

БУНТ[4]

I

Первый странный симптом был зарегистрирован 7 августа, в половине шестого вечера. Мисс Мейбл Фертиг, поставив у тротуара свой красивый «Беккерс» последней марки, цвета форели, модного в это время, зашла выпить чаю в кондитерскую «Новая Монголия». Пять или шесть человек, проходившие случайно мимо ее машины, и хозяйка фруктовой лавки, разговаривавшая с экономкой магистрата Симпсона, потом утверждали, что грузовик под номером шесть, принадлежащий «Западной металлургической компании», понесся, вылетев на улицу из-за угла, на маленький «Беккерс». Хотя в кабине грузовика был шофер, он не мог бы предотвратить столкновения, и уничтожение маленькой элегантной машины казалось неминуемым, когда, совершенно необъяснимым образом, «Беккерс» попятился на несколько метров назад и въехал на тротуар. И поэтому грузовик, промчавшись мимо, его не задел.

Мисс Мейбл ни в малейшей мере не поверила тому, что ей рассказали о ее машине, и не придала ни малейшего значения происшествию, не оставившему на ее красивом автомобиле даже царапины.

Из «Новой Монголии» она вышла в сопровождении молодого чемпиона по теннису Г. В. Кройса, слишком счастливая, похоже, чтобы задумываться о таком пустяке, о котором, пока через несколько дней обстоятельства не заставили отнестись к нему со всей серьезностью, она даже ни разу не вспомнила.

Второе знаменательное событие, столь же необъяснимое, произошло неделей позже. «Пингр» мощностью в сорок лошадиных сил, принадлежавший мистеру Коку, ехал километрах в пятидесяти от города, когда с тропинки рядом с шоссе на асфальт ступил рассеянно человек.

Столкновение казалось неизбежным, но властно и резко зазвучал клаксон «Пингра», и человек, испугавшись, спрыгнул в кювет.

— Это вы просигналили, мистер Кок? — спросил черный шофер у сидевшего налево от него хозяина.

— Не я, Джон, — ответил достопочтенный джентльмен.

— Я могу поклясться, что тоже не дотрагивался до пружины клаксона.

Мистер Кок пожал плечами с таким же изяществом, с каким он совершал любое другое действие. И об этой чепухе больше не говорили до тех пор, пока, через некоторое время, не стала вдруг ясна вся важность случившегося.

А произошло следующее. 30 числа того же месяца в огромных залах «Дома автомобиля» открылась выставка новых машин фирмы «Хопп», предпринявшей гигантскую работу по переделке всех выпущенных ею, знаменитых во всем мире моделей. Инженеры фирмы разрабатывали эти изменения в течение пяти лет, однако сведения о том, в чем изменения состоят, до сих пор не были доступны конструкторам других фирм или широкой публике. С момента, когда началось претворение нового проекта в жизнь, обширная территория, которую, в двадцати километрах от столицы, занимали заводы фирмы, закрылась для посторонних. Рабочим, монтировавшим автомобили, покидать территорию завода было запрещено. Реклама, равной которой по размаху не было никогда и нигде, оповестила мир, что скоро появятся шесть новых моделей «Хопп». Об этом кричали полосы в самых читаемых газетах, световые табло на фасадах зданий в самых больших городах континента, проекции объявлений на облака, тысячи и тысячи сбрасываемых с самолетов листовок, надписи цветным маслом на поверхности морских бухт и озер Европы и Америки… Предполагали, что резкое повышение качества продукции даст фирме Хоппа возможность преодолеть все уменьшающуюся восприимчивость населения к рекламе; фирма могла это себе позволить, потому что ее финансовое положение было прочнее, чем у любой другой фирмы в мире; но в чем конкретно могли состоять предложенные улучшения, никто себе не представлял: автомобиль уже достиг такого совершенства, что, по общему мнению, улучшать его дальше было просто невозможно. Старинные поршневые двигатели, древние тормозные системы, устаревший способ охлаждения, служившие источником постоянных неприятностей камеры, которые то и дело оглушительно лопались или тихо выпускали воздух, и покрышки на них, которые все время нужно было менять, исчезли за пятьдесят с лишним лет до этого, и те из техников, кто знал, что представляли собой автомобили в первой трети XX века, не в состоянии были объяснить себе ангельского терпения, какое обнаруживали люди той эпохи, настоящие рабы несовершенных и крайне недолговечных автомобилей, ломавшихся по нескольку раз в месяц и проводивших больше времени в ремонтных мастерских, нежели на колесах. Автомобилист той эпохи для этих техников был несчастным человеком, который большую часть жизни проводил под каким-нибудь примитивным драндулетом, в проржавевших внутренностях которого он копался. Посередине Большого Проспекта возвышался монумент, увековечивший страдания первых автомобилистов. На широком пьедестале стояла высеченная из мрамора фигура человека в безобразной одежде 1920 года, но без пиджака; он был изображен накачивающим шину. Пот от нечеловеческих усилий приклеил его волосы к вискам и лбу, а на лице застыло выражение горечи и усталости. На постаменте были слова: «Многочисленным и несчастным жертвам зари автомобилизма — от благодарного человечества».

Теперь автомобиль был предметом по-настоящему полезным. Двигатель его ничем не походил на двигатели, работающие на бензине или электричестве. Бак с динламием, чудо-веществом, которое открыл в начале XXI века знаменитый Томпсон, занимал от силы один кубический дециметр, и, наполнив его, можно было проехать на машине десять тысяч километров. Удалось достичь такого совершенства, что можно было без преувеличения сказать: в этих организмах из металла есть все необходимое и нет ничего лишнего. Эти машины были настоящим чудом техники, и во времена, когда Жюлю Верну и Уэллсу, среди многих других, доставляло удовольствие тратить время на размышления о будущем, оно, это будущее, если бы о нем узнали, изумило бы самых смелых его предсказателей.

В первый же день выставки огромный зал «Дома автомобилей» заполнила изнывающая от любопытства толпа. Если бы ты мог посмотреть вниз с громадных люстр, тебе бы показалось, что пол устлан темным ковром: люди стояли вплотную друг к другу. Каждый автомобиль, как на островке, пребывал на своей платформе, и шелковые канаты, которыми их огородили, чтобы защитить от прикосновений любопытных, прогибались внутрь под давлением толпы. Ярко блестел никелированный металл, лак, без единого пятнышка или царапины, выглядел как бархат или атлас. В гранях фар, как в завораживающих зрачках какого-нибудь чудовища, двигались крошечные отражения посетителей; были выставлены все мыслимые типы автомобилей, от огромного грузовика до одноместного автомобильчика, узкого как стрела, который, с его далеко отстоящими одно от другого колесами на длинных осях, напоминал водомерку.

С третьей галереи на волнение этого человеческого моря смотрели, окруженные множеством официальных лиц и инженеров, генеральный секретарь транспорта и мистер Хопп. Бритое лицо мистера Хоппа — широкий, в морщинах, лоб, волевой подбородок, на той и на другой щеке ямка в виде запятой, густая, оловянного цвета шевелюра на голове, темные от болезни печени веки — выражало удовлетворение и гордость. Тысячи взглядов снизу обращались к нему, и имя его то и дело слышалось все громче и громче в бормотанье неспокойной людской зыби:

— Это Хопи! Вон Хопп, наверху!

Молодой наладчик Джо Уилп сел за руль роскошной машины, чтобы продемонстрировать, как тихо работает ее двигатель. Он начал быстро орудовать невидимыми снаружи рычагами управления: автомобиль чуть задрожал, и посетители, плотно прижавшись к шелковым канатам вокруг, лишь с трудом услышали урчанье работающего двигателя. Но тут внезапно завыл клаксон этой машины, звук его гулко отдавался под сводами из стекла и металла. Услышав его, к машине ринулись новые толпы любопытных. Уилп стал нажимать на кнопку клаксона, но тот не замолкал. Наверху мистер Хопп, сдвинув седые брови, распорядился:

— Скажите этому остолопу, чтобы он ни к одной машине близко не подходил!