Помоги проекту - поделись книгой:
Тухлы продолжает молчать. Для него нужны более весомые факты.
— Вспомни случай, когда он двоюродного брата…
Тухлы оживился.
— Это, значит, не слухи?
— Нет, — твердо сказал Махмудбек. — Алим увел брата в пустыню и зарезал.
Среди эмигрантов долго ходили слухи об этом страшном случае. Брата Алима считали болезненным, не вполне нормальным юношей. Поводом для такого вывода послужило его публичное выступление на одной скромной эмигрантской свадьбе. Среди своих сверстников он неожиданно с нескрываемой злостью обрушился на аксакалов. Эти старые люди повинны в нищете, во всех бедах. Что Советы могут сделать им, молодым, если они вернутся на родину? Они, молодежь, никакого вреда не принесли Советам.
Парни сидели в стороне. До этой неожиданной горячей речи они переговаривались тихо, вполголоса, стараясь не обращать на себя внимания, не мешать взрослым вести пристойную, серьезную беседу. Но к взволнованному голосу все прислушались.
Многие парни опустили головы, почувствовали угрожающую тишину, скрытое возмущение стариков. Была попытка остановить разгорячившегося товарища.
— Пусть слышат! — поняв, в чем дело, крикнул юноша. — Что? Мы тоже должны подыхать на чужой земле? Вот!
Он демонстративно поднял руку, показывая торчащую из халата вату и многочисленные заплаты.
Старики сдержанно молчали. И без того унылая, скромная свадьба окончательно была испорчена.
Кто-то кивнул музыкантам. Раздалась глухая дробь дойры, как-то нерешительно, жалобно вступил сурнай… Под эту музыку и была решена участь молодого бунтаря. Старики едва заметными кивками сошлись на одном: убрать юношу.
Спасая «честь» отца, своей семьи, родных, Алим увел двоюродного брата в пустыню…
О третьем и четвертом тоже мнения не разошлись. Настоящие джигиты. Из богатых семей. Рвутся в борьбу. Много сил, смелости, жестокости. Родители благословят своих сыновей на святое дело.
Услышав имя пятого парня, Махмудбек задумался.
— Его отец давно отошел от борьбы, — сказал он. — Его не интересует судьба родины.
— Но Пулат отчаянный человек.
— Мне кажется, он пытается выдать себя за отчаянного, дружит с вами. Ему просто некуда себя деть…
— Вот и будет ему дело… — упрямо заявил Тухлы.
Эту кандидатуру Тухлы предложил сам. И ему хотелось во что бы то ни стало отстоять Пулата. Осторожно, стараясь не обидеть Махмудбека, но с откровенным упрямством Тухлы давал характеристику «отчаянному парню». Брови опять плотно сошлись, вытянулись в одну линию. А складка на лбу уже походила на рубец шрама.
Через несколько лет этот юноша превратится в жестокого, опаснейшего вожака. Он и сейчас хорошо разбирается в людях. А позже подберет себе окружение из головорезов и натворит много бед.
— Хорошо, — пошел на уступку Махмудбек. — Ты, пожалуй, прав. Можно взять и Пулата.
Тухлы не выдал радости от этой своей маленькой победы. Он просто с достоинством кивнул.
— Дейнц торопит, — пожал плечами Тухлы. — А там нас уже ждет уважаемый муфтий.
— Иди, — сказал Махмудбек. — Надеюсь и верю тебе.
Всех людей Шамсутдин подготовит через неделю.
Рядом шумел базар, торопились люди, надрывались торговцы. Обмануть, урвать лишний грош. Порадоваться куску свежего хлеба. Жалкие люди… Жалкая, нищая жизнь. Никогда Тухлы, сын Джунаидхана, не согласится так существовать хотя бы один день.
А женщина стояла в стороне. Она выбрала, как ей казалось, очень удобное место. Тут она никому не мешала. Но базар с каждой минутой разрастался. Ему становилось тесно, и он растекался по соседним переулкам. Подступал и к месту, где сидели государственные преступники. Как торговать и покупать рядом с несчастными? Надо все время делать вид, что не замечаешь изможденных людей, не слышишь звона цепей. А если зашевелилась в душе жалость, придется дать монету или хотя бы горсть сухих фруктов, кусок лепешки, яблоко, да еще ухитриться сунуть его той стороной, где нет червоточины.
Не очень удобное место. Женщину все чаще задевали торопливые прохожие. Но она не чувствует чужих локтей, тяжеловатых хурджунов, корзин…
Женщина выжидающе подалась вперед. Когда же наступит ее минута? Кивни Шамсутдин, дай знать, и она, забыв все приличия, побежит, расталкивая этих сосредоточенных, шумных, веселых, сердитых, богатых и нищих… Расталкивая всю пеструю, разношерстную толпу, весь гудящий мир.
Махмудбек старался успокоить Фариду.
— Все будет в порядке…
Эта фраза стала традиционной. За последние месяцы Фарида привыкла к ней и перестала верить. Она с трудом сдерживала слезы. О чем ему сказать? О последнем письме важному сановнику? Министру? Но Фарида об этом уже рассказывала. Откинув покрывало с лица, она все же торопливо сообщила о своем последнем послании.
Повзрослела Фарида… Как у много пережившей женщины, легли морщинки у нее под глазами.
— Вы меня не слушаете? — обиженно спросила Фарида.
— Слушаю, милая, слушаю… — улыбнулся Махмудбек.
Она любила эту улыбку. Так может улыбаться только смелый, решительный человек. Фарида рассказала о последнем прошении, которое она подала государственному чиновнику. Она боялась потерять веру в эти бумажки, хотя уже догадывалась, как медленно ползут прошения. И доползут ли до главного, большого человека, который может решить судьбу мужа? И найдется ли у этого человека время, чтобы дочитать бумагу до конца?
Писцы, конечно, мудрят. Очень много слов в каждом прошении. Фарида всегда удивлялась длинным строчкам. Можно короче и яснее сказать о Махмудбеке. Но писцы получают деньги за работу. Чем больше работы, тем она дороже.
— Брось, Фарида. Брось ходить к этим жуликам… — весело уговаривал Махмудбек.
Он не притворялся. У него действительно было веселое настроение. Фарида видела это по глазам. Махмудбек искренне смеялся. Даже люди оглядывались на странного заключенного.
— Твои прошения никто не читает.
— Прочтут, — уверенно сказала Фарида.
Махмудбек покачал головой и только вздохнул.
— Ну да ладно, может, и прочтут, — согласился он. — Может, найдется такой. Прочтет.
Многого не знает Фарида. Махмудбек не имеет права уйти из тюрьмы… Если бы она знала, например, кто вон тот гордый старик. Старик сидел, сложив руки на груди, будто совершенно не чувствуя цепей, не обращая на них внимания. Прищурившись от света, он с презрением рассматривал поток людей и не просил подаяния. Ему и так приносят и мясо И хлеб. Приносят в камеру эти же стражники, которые сейчас его охраняют. Приносят за хорошую плату.
Жилистый, черный от ветров пустыни и солнца, он и сейчас стоит во главе большого племени.
Приказано старика держать в зиндане. На базар его вывели стражники на свой страх и риск. Слишком хорошо заплачено им за эту прогулку. На базар, конечно, приехали люди из племени, такие же гордые и своенравные, как их вождь. Они знают десятки скрытых тропинок и больших дорог, по которым в соседние страны уходят лихие джигиты и никому не известные чужеземцы. Уходят под покровом ночи. Об их делах никому не известно, кроме этого старика.
Махмудбек пользуется уважением у старика. Придет день, когда вождь многое расскажет. Надо ждать. Надо упорно ждать. Махмудбеку нужны дороги, по которым уходят в Страну Советов чужеземцы, нужны проводники из племени жилистого, неприступного старика.
А как объяснить все это Фариде?
Махмудбека давно бы выкупили или украли… Но он еще нужен в тюрьме…
— Скоро… — шепнул Махмудбек.
Он провел ладонью по пальцам Фариды. Пальцы заметно дрожали. Потом взял руку Фариды и, наклонившись, поцеловал.
Стражники многое повидали в своей жизни, но сейчас удивленно переглянулись. Такого чуда никогда не видывал и этот шумный, пестрый базар.
ТЮРЕМНЫЕ СТЕНЫ
Доктор сдвинул наручник, отыскал пульс. Стараясь не смотреть на Махмудбека, сосредоточенно считал удары. Сердце билось ровно. Оно было спокойным. Казалось, человек подчинил эти удары своей воле.
В присутствии доктора в камере становилось всегда тихо. Его побаивались, потому что появление доктора обычно было связано с несчастьем. Когда, осмотрев неподвижное тело, он поднимался, то странно шевелил пальцами, словно старался стряхнуть с них невидимую пыль. По этому движению пальцев все понимали: еще один покинул этот суетный, грешный мир. Не глядя ни на кого, доктор выходил из камеры.
Доктора все боялись. И даже при острой боли молчали, сжав зубы, повернувшись к каменной стене. Суеверный страх не покидал людей, когда доктор приходил и к Махмудбеку. Но с Махмудбеком пока ничего не случалось.
— Хорошо вы держитесь… — сказал доктор.
— Что там? — напомнил Махмудбек.
— А там много дел… — кивнул в сторону зарешеченного оконца доктор. — Немец отступает. Бежит…
При любом сообщении Махмудбек оставался невозмутимым. Доктор привык к такой реакции.
— Вы знали Мустафу Чокаева? — неожиданно спросил он.
— Лично не знал. Он старше меня. Но, конечно, много слышал. Он возглавлял Туркестанский комитет. В Париже…
— В Париже немцы его арестовали как английского агента.
Махмудбек знал об этом. Он кивнул: да, арестовали.
— Мустафа Чокаев в тюрьме вынашивал одну идею, которую и предложил Гитлеру, — создание Туркестанского легиона.
Махмудбек качнул головой. Нет, это его не удивило. Шарахаются лидеры туркестанской эмиграции от одного хозяина к другому. Лишь бы спасти шкуру. Но на что рассчитывал Чокаев?…
— Чем это кончилось? — спросил Махмудбек.
— Легион стали создавать… Но для Чокаева кончилось плохо. Он умер.
— Просто умер?
Махмудбек вопросительно посмотрел на доктора.
— Пожалуй, не просто. Он действительно заболел. Тиф. В госпитале находился в одной палате со своим другом Вали Каюмханом…
— И этот друг в один прекрасный день…
— Вы знаете?
— Догадываюсь… Как?
— Говорят, отравил.
— Похоже на них…
— Вали Каюмхан стал президентом Туркестанского национального комитета. Комитет создан Гиммлером.
— Откуда эти сведения? — спросил Махмудбек.
— Из официальной печати. Я думал, вам будет интересно знать.
— Да, дорогой доктор, это интересно…
— Ну и вот… — Доктор снова сжал плечо Махмудбека. — А теперь мне надо идти…
Доктор взглянул на вождя. Тот сидел, ни на кого не обращая внимания. Он относил доктора к представителям тюремной администрации, которую ненавидел.
Только дня через три после визита доктора вождь спросил Махмудбека:
— Ты веришь ему?
Поделиться книгой: