Хождения Черепашки

Утром надо было идти в поликлинику. Черепанов сидел на застеленной пикейным покрывалом кровати и не мог собраться с духом, чтоб встать, боль заполнила все тело, спины было не разогнуть. Голубые ромбики покрывала пестрили в глазах. Это покрывало — единственная вещь, которую он забрал из дома матери. В счастливые для нее минуты, когда он приезжал, мать открывала комод и вынимала из него вещи, длинно объясняя происхождение и назначение каждой. Он запомнил лишь то, что особенно часто повторялось:

— Тута вот у меня смертное. — Мать разворачивала кузовок. — Два платка на меня наденете, голова простуженная, болит. Материал на платье, кого из баб сошить попросишь. Хорош ситец, скромный. Шелку не сдумай брать, сроду в нем не хаживала, туда выряжаться вовсе не стану. А это… — Ее лицо светлело. — Покрывало тебе. Возьмешь после. Брала — загадывала: женится моя белоголоушка, а у меня пикейное покрывало справлено. Ну, че ты, че, — ласково уговаривала, — пока жив, надеешься, найдешь по себе.

Дом ее в деревне Юрий Алексеевич не продал, хотя в колхозе сменился председатель и деньги дают немалые.

Как постучали в дверь, он не слышал. Она распахнулась широко, и взору Черепанова предстала Клавдия Васильевна Мищенко во всей своей возможной красоте. Щеки ее разукрасил свежий утренний ветерок, они пунцовели, придавая всему лицу розовое здоровое свечение, белки глаз голубели новизной и невинностью младенца. Пышные непокорные прядки вылезли из-под черной косынки и прикрывали мелкие морщинки у висков.

— У вас входная дверь не закрыта, — вместо приветствия сказала Клавдия Васильевна и, пройдя к столу, стала выкладывать из большой сумки продукты.

Чего тут только не было: бутылки и банки с соками, фрукты с базара и зелень, какие-то кулечки и свертки. Последними появились банки с тушенкой, на отполированных боках которых живописно красовались, рогатые коровьи головы.

— Никаких возражений, — взглянув на ошарашенного Черепанова и мило улыбнувшись, сказала Клавдия Васильевна. — Вы больны. Что за продукты в наших магазинах, я знаю. Путь на рынок с вашей зарплатой довольно тернист.

«Что угодно, только не это, — кружилось в больной голове Юрия Алексеевича. — Это немыслимо, совершенно немыслимо». Он, перед ней, сидит на кровати, сгорбившись, сжав ладонями виски. Ждал он ее, конечно, ждал, так ведь то мечта, красота, несбываемость. Нет, он ее не ждал, в этой комнате, он никогда не замечал, какая у него убогая и голая комната, он не представлял, до чего он жалок.

Клавдия Васильевна между тем продолжала говорить, глядя Черепанову прямо в глаза, ей пришлось наклонить голову немного набок, и от этого она была особенно хороша, а он с кровати встать не догадался, да и стула у него больше не было, а кровать была низкой, с растянувшейся сеткой. Клавдия Васильевна говорила про дистонию, гипертонию, травы, курорты. Портфель, портфель мешал. Юрий Алексеевич ждал, когда она спросит о своем деле. Ничего подобного, Клавдия Васильевна поднялась со стула, портфель упал, она водрузила его на место и, критически оглядев комнату, зевнув почему-то, сказала:

— Слушайте, Юрий Алексеевич. Мне пришла гениальная мысль. Нам с вами надо обменяться. Ну, поменяться местами, то есть квартирами, понимаете? Мне все равно уезжать. Я не могу в этом городе. — Она сморщила гладкий лоб, морщины пролегли неожиданно глубоко. — Ну что вы здесь? Та же коммуналка. Нельзя жить в коммуналках. Не возражайте. Обмен разрешат. Вы меня плохо знаете.

Черепанов смотрел на нее снизу вверх. Он вообще ее не знает, и не надо ему ее знать, она сказала «нельзя», она уезжает.

Истолковав его молчание по-своему, Клавдия Васильевна и вовсе заспешила, говорила вещи несуразные, но будто единственно верные и давно продуманные:

— Я и мебель вам свою оставлю. Конечно. Вы представляете, что будет с моей мебелью после дороги?

Юрий Алексеевич совершенно идиотски пожал плечами. Его плечи были сейчас на уровне ушей. Он продолжал сидеть сгорбившись, понимая, что надо бы встать, и был в этот момент действительно похож на черепаху с опиленным до прямоугольника панцирем.

— Знаю, знаю. — Клавдия Васильевна покровительственно улыбнулась. — Вы глубоко порядочный человек. И чересчур щепетильный. Заплатите, сколько сможете. Люди должны помогать друг другу.

В эту минуту или чуть раньше Черепанову почудилось, как что-то неудержимо тянет его назад. Спина стала свинцовой. Голову закружил неимоверной силы свист, исходящий со стороны двери. Клавдия Васильевна все еще стояла там. Солнце било прямо в окно. Она что-то говорила. Руки ее, потеряв округлость и белизну, светились багровым и выделывали леденящие кровь механические движения.

Юрий Алексеевич почувствовал, в какой неудобной и даже неприличной позе он сидит, отвалясь на кровати, горб уперся в холод стены, рот полуоткрыт. Да, его жалели, его унижали, но его никогда не дурачили. Зачем она дурачит его, если бы она сейчас не пришла и не покупала его, он бы так ничего и не понял. Он и теперь ничего еще не понимал, но рот прикрыл и молча смотрел, как она уходит, кивает, открывая дверь. Он очень внимательно смотрел, как если бы с Клавдией Васильевной уходило от него то, что продолжаться вечно не может, а, длясь и затягиваясь, превращается в свою противоположность. Но казалось ему, что уходит он сам, от себя, от своих иллюзий, последних, это он хорошо чувствовал, хотя и ошибался. И ему стало смешно, он еле дождался, пока она закроет дверь, и расхохотался: действительно, черепаха, не дурачила она его, а точно рассчитала, что он дурак, ей лет сорок, не меньше. Нет вечной красоты, есть вечная подлость. Он уходил от себя, и он оставался, на пустом месте, один, сидел, раскачиваясь на панцирной сетке кровати. Но пустота была недолго, только пока он хохотал неведомым раньше самому себе смехом: зачем-то поперся к ней, да она его в упор не видела и не видит, да и шел не за тем, а пожалеть ведь хотел, пожалеть.

Во рту горчило. Черепанов зло сцепил узкие губы, взял показавшийся ему особенно тяжелым портфель, захлопнул дверь комнаты, потом квартиры и направился в противоположную от поликлиники сторону.

До этого дня в милиции Юрию Алексеевичу бывать не приходилось. Он спешил, неяркое рассеянное солнце светило в спину, под ногами путалась бледная сгорбленная тень. Она вела его сначала по гладко-серым окатышам мостовой, потом повернула на скрипучий деревянный тротуар и только на асфальтированной площадке перед милицией будто бы выпрямилась, стала четче и определенней. На этой площадке Черепанов немного потоптался, успокаивая дыхание и давая крутящимся мыслям роздых. Он оглянулся на все четыре стороны, поднял глаза кверху. Время вокруг стояло самое хорошее. Нежно голубело в белесой дымке небо, весна затянулась, по могучим тополям ползла первая зелень, топорщились почки на подстриженных кустарниках-коротышках, по краям площадки в блестящей и пахнущей весной траве суматошничали воробьи.

Деревянный милицейский особнячок, двухэтажный, со множеством окон, осевший немного влево, внутри свежеокрашенно блестел, во пахло в нем казенной сыростью, было низко и сумрачно.

У начальника милиции оказались приемные для населения часы, и встретил он Юрия Алексеевича приветливо. Собрав все свои способности, Черепанов постарался изложить суть дела как можно четче. Большой и рыхлый начальник милиции слушал его терпеливо. Но когда Юрий Алексеевич кончил, на его добродушном, несколько одутловатом лице обнаружились цепкие серые глаза:

— Конкретно. Что вы от нас хотите?

— Я хотел бы ознакомиться с материалами дела, — как можно значительнее произнес Черепанов и тут же понял, что надо было все вопросы обдумать заранее, головная боль у него абсолютно прошла, но руки пришлось зажать между колен, так как они неприятно подрагивали.

— Ну, дела-то никакого ведь не было. — Начальник передвинул бумаги на столе. — Акт ГАИ. Констатация смерти.

— Водитель мог быть пьян, — выложил Черепанов свой первый довод. — В этом случае страховой договор аннулируется. Хотелось бы ознакомиться с результатами медэкспертизы…

— Какая экспертиза? Кому это нужно? — Начальник развел руками. — Сгорел человек. Полностью.

— И все же, — возразил Черепанов.

— Да ведь человек-то известный. Серьезный, непьющий. — Начальник стучал карандашом по столу.

Не про сон же рассказывать начальнику в ответ на это. Но и уйти было нельзя, уже не злость точила Юрия Алексеевича, что-то другое. Начальник смотрел куда-то в сторону, явно не интересуясь Черепановым. И он вдруг как-то сразу успокоился и вспомнил, когда с ним это началось, еще до визита к Клавдии Васильевне, на этой идиотской свадьбе, вернее, с его идиотского появления на ней. Будто изжога, вязкое и серое заворочалось что-то внутри.

— Жена Мищенко, Клавдия Васильевна, только что была у меня. — Черепанов говорил теперь ровно, думая, что начальник обязательно заинтересуется. — Предлагала мне свою квартиру в обмен на мою комнату.

— Ну, это к нам не относится, — отмахнулся начальник.

— И мебель свою по дешевке предлагала. Дорогую мебель.

— Ну и что? — равнодушно спросил начальник. — Вы-то чего хотите?

— Понять я хочу, почему она так старается. — Черепанов готов был рассказать и про свой визит к Клавдии Васильевне, но сказал другое: — Я должен ознакомиться с данными экспертизы.

Начальник нажал какую-то кнопку на столе, скомандовал кому-то:

— Принеси мне все по аварии с Мищенко. Конечно, сейчас.

— Вы что-то сказали? — спросил он у Юрия Алексеевича минуту спустя, в задумчивости проводя рукой по седеющим волосам.

— Есть соображение. Клавдия Васильевна… — Черепанов смешался, столкнувшись со строгим взглядом начальника. — Гражданка Мищенко почему-то боится, что страховку мы ей не выплатим. Уж так она меня улещала, и этак…

— Даже так? — удивился начальник. — Сети небось расставляла! Да ты не красней! — Закинув голову, начальник вдруг громко захохотал. — Поладим. Дело житейское. Кого только эта Клава с ума не сводила. Они ведь лет десять, как приехали?

Юрий Алексеевич пожал плечами, разговор клонился явно не в ту сторону.

— Ну что ты, такая красота. Ух! — Начальник зажмурил глаза, теперь он казался Черепанову еще более толстым, пухлое лицо его залоснилось, в глазах появился неприличествующий должности блеск. — Не по ней был Аркадий, нет. Сухарь, бездарный сухарь.

— У Савина все бумаги, — доложил вошедший молодой человек в штатском. — Куда он их дел, черт его знает.

— Почему в архив не сдал? — Начальник посуровел, подобравшись полным телом. — Что за анархию развели?

— Вот видите, и бумаги пропали, — начал снова Черепанов.

Передышка была ему очень кстати, после слов начальника о красоте он вдруг ощутил такую мелкую в себе злость, которой и не предполагал и которой устыдился бы во всякое другое время. Но прошла минута-другая, и злости этой как не бывало, голова Юрия Алексеевича заработала очень ясно, он решил, что вот теперь-то начальник его и поймет.

— Что-о? — Тот взглянул свысока. — У нас ничего не пропадет.

— Вы сами говорите, — заторопился Черепанов, невольно выбирая эту примитивную тактику. — Вы сами говорите, — еще решительней повторил он, — что Клавдия Васильевна интересная женщина, — на долю секунды остановился. — И муж ей был неинтересен. Ощущение, понимаете, ощущение у меня такое, что не очень она и горюет о нем. Ей бы страховку получить да скорее уехать. Как же так, от родной могилы? — Иллюзии были живы. — Будто кто-то ее где-то ждет. — В погон начальника ударило солнце, отскочило, попало в глаза Юрию Алексеевичу. — Она совершить преступление не могла. Кто-то, скорее всего, мужчина. Она лишь сообщница, может быть, невольная. Его и надо искать.

— Кого? — Начальник несолидно вытаращил глаза и, вытерев платком лоб, спросил у молодого человека: — Из наших в розыске кто-то находится?

— Да нет. — Тот улыбнулся в ответ на сыплющуюся из посетителя непрофессиональную терминологию. — Приходила тут одна. Мужик у нее пропал.

— Кто приходил? Что вы все мямлите! — рассердился начальник.

— Да я записал, — посерьезнел молодой человек. — Краюхина Валентина Никифоровна. Огородная, пять.

— Вот так. — Черепанов распрямил плечи. — Тут дело, может, очень глубокое. С бумкомбината, может, ниточка тянется. Он теперь мертвый, на него все вали…

— Да замолчите вы! — прикрикнул на него начальник. — Кто пропал? Почему не знаю? Место работы? Должность?

— Да выеденного яйца все это не стоит, — возмутился молодой человек и фыркнул, скосив взгляд на посетителя. — Нигде он не работал. Краюхин Геннадий Викторович. Алкаш он, вот и вся должность.

На следующий день Черепанов вышел на работу. Головной боли и в помине не было. В теле появилась необычная твердость. Он забыл, что такое усталость, спина, как бывало раньше вечерами, не давила. Хотя в милиции ничего определенного не ответили, Юрий Алексеевич решил, что выбрал единственно правильный путь, хотя были и другие: выполнить, приказ Зинаиды Андреевны и от бумаг Мищенко скорее отвязаться или проще — передать документы начальнице, пусть сама решает и отвечает.

В том, что отвечать здесь будет за что, Черепанов не сомневался, как и в том, что лично им двигает не страх, другое, в котором разобраться пока не мог. Он честно выполняет свою работу, как и раньше, ничего не изменилось. Изменилось. Никогда у Юрия Алексеевича не бывало так пусто на душе, и такой ноющей грусти по себе он не помнил, чтобы испытывал. Все-таки это был страх, только теперь Черепанов не бежал от него, как обычно, а шел ему навстречу. И одновременно с этим, а может быть, этому благодаря, им овладел неуемный зуд деятельности. Где только он в эти дни не выступал, рассказывая о пользе страхования, задумал явочным путем отменить в Госстрахе приписки, убедить агентов выполнять план не за счет безналичного перечисления взносов вперед, а привлекать новых страховщиков.

Последнее ему не удалось. Женщины откровенно разговаривали с ним сквозь зубы. Юрия Алексеевича это немного задело, но он их лишь пожалел, не подозревая в себе ораторских способностей, давя личное, прочитал сослуживцам лекцию о профессиональной этике и приносящей ей вред капризной женской психологии. Он имел в виду, конечно, Зинаиду Андреевну, и дело, безусловно, не в одной психологии, Юрий Алексеевич шутил, юмора его не поняли и обиделись. Женщины теперь не только не разговаривали с ним, но вели себя так, будто инспектора Черепанова в Госстрахе вообще не существует, к тому же закрывали перед его носом дверь, если он шел следом, ставили чайник в дальний угол комнаты, куда можно добраться разве что перешагивая через столы. Юрия Алексеевича мучила жажда, дни стояли жаркие, но жить было можно.

Он страшился в эти дни одного — встречи с Клавдией Васильевной. Она появится, боялся он, и все опять в нем перепутается, хотя он точно знает, что она пыталась втянуть его в какое-то грязное дело, вернее, с его помощью дело это ускорить, что ей далеко за сорок, его она в упор не видит, а увидит, и он опять превратится в жалкое ничтожество, которое само напрашивается, чтобы его одурачили или купили. Но порой ему казалось, что нет, все это лишь продолжение того ужасного сна, а на самом деле есть она и он, их вечер, ее взгляд, теплая мягкая рука. И это единственное, с чем ему приходилось бороться. И он был тверд, спокойно сносил женские козни на работе, гнал от себя всякие мечтания относительно взглядов, улыбок и рук и ждал, когда его вызовут в милицию.

Но вызвали его в прокуратуру.

Прокурор, чуть постарше Черепанова, высокий представительный мужчина, был очень корректен, доверительным тоном, как если бы просто размышлял вслух, говорил о гуманизме и защите прав граждан, о развернувшейся в стране борьбе с бюрократами, жестокость которых самая страшная, потому что самим им не стоит ничего. В конце своей речи прокурор сел в кресло напротив Юрия Алексеевича, коротко взглянул на него, скосив губы чуть ли не смущенной улыбкой, оттого что ему приходится говорить понятные всякому порядочному человеку вещи:

— А просто по-человечески вам не жаль Клавдию Васильевну? Она на себя не похожа в последнее время.

Юрия Алексеевича бросило в пот, в жестокости его еще не обвиняли. Взгляд прокурора никак не вязался с тем, о чем он говорил, светло-серые навыкате глаза казались фарфоровыми, смотрели вдаль холодно и высокомерно. Вся уверенность Черепанова последних дней пошла насмарку. Перед ним сидел сам господь Бог, сдерживающий свой гнев владыка, кто угодно, только не ему подобный человек. Юрий Алексеевич вжался в кресло и отвел глаза:

— Жалко мне ее. Конечно, жалко. Но я ведь… — хотел снова рассказать он про квартиру и мебель.

— Вот и прекрасно. — Прокурор встал. — Наша нынешняя задача — перейти от абстрактной жалости к заботе о конкретном человеке. Ну что вы в самом деле о себе вообразили? Почему человек должен унижаться перед вами, требуя того, что ему положено, с какой стати?

Но теперь прокурор был не страшен Черепанову. Как-то вот так, сразу, стоило ему отдалиться, как Юрий Алексеевич успокоился, тоже поднялся:

— Мне не нужны никакие унижения. Я доложил в милиции. Я должен ознакомиться с материалами дела. Каждый должен быть до конца честен на своем месте, иначе зачем все изменения, о которых вы говорили.

— Я говорил? — Возвратившийся за свой стол прокурор резко обернулся к нему. — Кто вам говорил, что нужны какие-то изменения? Ах, газеты, все теперь читают газеты. Шум, трескотня. Дело делают люди, их и надо менять. Остальное — ложнодемократическая эйфория, массовая причем. — Он не смотрел на Черепанова, взор его был устремлен все так же ввысь и вдаль. — Почему-то решили, что каждый теперь может лезть туда, куда ему угодно…

— Извините. — Черепанов зарвался, он стоял, тоже не глядя на прокурора, сцепив на животе свои тонкие руки с длинными пальцами. — Я должен ознакомиться с данными экспертизы. — Свой голос показался ему противно тонок, плечи заныли от напряжения, с усилием он их расправил и кашлянул: — До свидания.

— Я вас не отпускал! — услышал Юрий Алексеевич, закрывая дверь, и чуть не бегом бросился из прокуратуры на свежий воздух, на летнее солнышко.

Сердце его стучало, настроение было хуже некуда. Он хотел тут же идти в милицию, но вспомнил, что опоздал на еженедельное совещание, и шибче заработал негнущимися от долгого сидения в неудобной позе ногами. Повестку в прокуратуре он не отметил, а возвратиться туда никак не мог.

За последнее время он опаздывал на эти проклятые совещания уже дважды. В конце этого дня Зинаида Андреевна соизволила выйти из своего кабинета и ознакомила его с докладной на имя областного начальства, обвиняющей инспектора Черепанова в нарушении трудовой дисциплины и проявлении махрового бюрократизма.

Вечером следующего дня Черепанов получил повестку из суда, куда вызывался в качестве обвиняемого.

События начали развиваться так быстро, что Юрий Алексеевич и переваривать их не успевал, на него будто со всех сторон сыпались тумаки, и он чувствовал, что будь он прежним, маленьким, худым и осторожным, давно не выдержал бы. Он представлялся себе теперь тупым и бесчувственным мешком с пылью, не той, что поднимается в сухую-ветреную погоду на дороге, а в детстве мать получала такую пыль, корм для свиней, привозила мешки на телеге, сбрасывала у ограды, а потом перекатывала, пинала их, неподъемные, до крыльца. От каждого пинка мешок выбрасывал в пространство серо-белый туман, в ограде становилось сумрачно, казалось, мешок давно уже должен был похудеть, валяться тряпкой под ногами, но нет, он оставался по-прежнему упругим и неподъемным.

В таком вот абсолютно безразличном настроении Черепанов отправился в суд, где выяснил, что обвиняется он в соответствии с поступившим от Зинаиды Андреевны заявлением в клевете на должностное лицо.

Молодая женщина в суде была похожа на гнедую кобылу, что привозила когда-то к их ограде мешки с пылью. Почему-то в начале лета уже загорелая, с густо-медными крашеными волосами, она, постукивая ногой, объяснила Юрию Алексеевичу, что подобных дел в Молвинском районном суде еще не было, всем интересно, а обвиняемый может взять адвоката.

Все это показалось Черепанову фантасмагорией, да и только. Он не мог понять, за что его будут судить, своими нелепыми вопросами женщину в конце концов рассердил, она возмущенно зафыркала, а он отказался от адвоката.

Суд должен был состояться через десять дней, но Юрий Алексеевич о нем и не думал. Всю эту мышиную возню Зинаиды Андреевны он не воспринимал вовсе. Какой суд, какая клевета; как только он им расскажет о приписках, о формальном внедрении в Госстрахе всего нового, где человек ценится не по деловым качествам, а по умению угодить начальнице, так все и встанет на свои места, а за сказанные в запале слова он, конечно, извинится.

Другое волновало Черепанова в эти дни, жег портфель с бумагами Мищенко его руки. То ему казалось, что он отчетливо видит картину совершившегося преступления, и он шел в милицию, но ни к следователю Савину, ни к начальнику попасть не мог, и он решал терпеливо ждать, когда ему из милиции позвонят. А то вдруг виделся себе подлым интриганом, решившим отомстить Клавдии Васильевне за обманутые чувства. Что, если она от всей души хотела ему помочь, ну, пусть пожалела, ведь не она же первая явилась к нему, он к ней.

Он очень уставал все эти дни от усилий держаться на работе как можно вежливей и в то же время с достоинством и замечал, что помимо своего желания разговаривает с Зинаидой Андреевной гордо и даже высокомерно. Он ждал звонка из милиции и одновременно боялся телефонной трубки, вдруг да это окажется Клавдия Васильевна. Не представлял Юрий Алексеевич, как будет вести себя с ней, но что деньги она не получит, пока он не ознакомится с делом в милиции, знал точно. Прямо с работы он шел теперь домой, даже ужина себе не готовил, съедал что-нибудь всухомятку, не раздеваясь падал в постель и спал как убитый.

Черепанов не понимал, откуда в нем это упрямство, зачем ему все это. Случались мгновения, когда он жалел о своей прежней жизни без особых хлопот и проблем, хотелось выбросить Зинаиде Андреевне бумаги на Мищенко и уехать в Кнутовку. Наверно, поэтому он однажды, задумавшись и насупясь, пошел после работы не к дому, а через реку, в старый город.

Старый город Юрий Алексеевич любил, хотя бывал в нем редко, вся его жизнь и работа протекали в новом, где его знали, здоровались с ним и тут же отводили глаза. А старый город притягивал, его кривые улочки, осевшие от времени дома, древний собор на холме, который высок, но не угнетает, плывет себе в недостижимой вышине. Здесь было невозможно разобрать, отчего при виде него люди останавливаются, старухи и ребятишки разглядывают его чуть не раскрыв рты. Хотя можно было предположить, что их привлекает его горбатая внешность, но можно было и другое: в деревнях разглядывают каждого незнакомого человека, а старый город и был большой деревней, и каждую его улочку можно было представить родной Кнутовкой.

Брел и брел себе Черепанов, минуя одну за другой немощеные улицы. Был он в эти минуты особенно горбат и неуклюж, ноги его спотыкались о запекшуюся весеннюю грязь, брел, себя не ощущая, не беспокоясь от пристальных взглядов то тут, то там сидящих на лавочках жителей. Он и забыл, кто он есть на самом деле, да и никогда этого не знал, теперь вовсе, душа покинула его, устав от его упрямства, витала между маленьких, с подслеповатыми, а зачастую и вросшими в землю окошками, домов, больших огородов, окруженных осевшими плетнями, нежилась на просторном приволье, среди тишины, на мягкой траве, светящейся желтыми комочками гусиных выводков.

— Эй! Ищешь кого? — услышал он голос сбоку, когда уже миновал его, оглянулся и пошел в сторону женщины, сидевшей на лавочке у одного из скособоченных домов.

— Что вы сказали? — Юрий Алексеевич остановился неподалеку и разглядел, что женщина еще молода, хоть лицо ее и в морщинах, вспомнил Клавдию Васильевну, ее гладкий лоб и щеки и чуть заметно спускающуюся с подбородка и скул кожу.

— Глухой, че ли! — Женщина рассмеялась, показав ряд крупных металлических зубов, и это нисколько не испортило ее, так открыта и добра была улыбка.

— Да нет. — Черепанов запросто опустился рядом с ней на лавку. — Хорошо у вас тут.

— Уж как хорошо. — Женщина опять засмеялась, поправив на голове платок с торчащими на затылке концами. — Избы заваливаются, строиться не велят. Не город, говорят, памятник старины.

— Да-да. — Черепанов кивнул, не зная, о чем еще говорить с ней, помолчать ему хотелось, почувствовал вдруг, что устал.

— Может, и правда, хорошо, — задумчиво сказала женщина. — Чего нет, то и ценишь. Я вот всю жизнь загадывала полон дом ребятишек, а двоих принесла и хватит. Теперь на лето к матери спровадила и тоскую. Хорошо. В избе прибралась, никто ниче не стронет. Гераньки, вишь, на окне у меня?

Юрий Алексеевич обернулся, он уже забыл, как это можно подойти вот так и просто разговориться с человеком и жизнь ему свою рассказать.

— Что ты, хорошо, — продолжала женщина. — Никто гераньки мои в окно не высвистает, и меня заодно. — Она рассмеялась, но как-то горько. — Выгнала своего алкаша, и все, отмаялась. Тебя как звать-то?

— Черепашка, — машинально ответил Юрий Алексеевич.

— Че-о? — Женщина засмеялась. — Фамилия такая чудная, что ль?

— А? — очнулся Черепанов и тоже всхохотнул. — Фамилия. Юрием Алексеевичем звать.

— Да ну тебя! Юрием, значит. А я Валентина. Будем знакомы. — И женщина протянула Черепанову большую и твердую ладонь.