Помоги проекту - поделись книгой:
Татьяна Соколова
Хождения Черепашки
События, о которых пойдет речь, начались в мае 1987 года, когда казалось, что вызвавшая их история уже закончилась, и Черепашкой инспектора Молвинского районного Госстраха Юрия Алексеевича Черепанова к тому времени уже никто не звал. Он сам почти забыл об этом. Но абсолютно достоверно, что, как и в детстве, в свои двадцать восемь лет Юрий Алексеевич был щупл, низкоросл, лицо его светилось безмятежной чистотой, широко открытых голубых глаз не покидала обезоруживающая упрямая доверчивость, похожая на детскую незащищенность. Он был горбат, честен, боязлив и добр.
В тот вечер Черепанов вошел в сумрак подъезда и остановился. Пахло мышами и воском сгоревших свеч. Впереди на ступеньках лестницы среди окурков, автобусных билетов и прочего мусора валялись увядшие тюльпаны. Сквозь рваную дыру на картонной двери подъезда бил яркий закатный луч. Оранжевые пылинки залетали в него и, сверкнув на мгновенье, исчезали в темноте. Юрий Алексеевич сделал шаг вперед. Луч вскочил на холм его спины, изогнулся, спрыгнул и ударил в лежащий на нижней ступеньке цветок. Казалось, мякоть цветка была вдавлена в бетон, и на ней отпечатался четкий след решетчатой подошвы.
Переступая через алые комочки, Черепанов стал подниматься. «Сначала соболезнование, — думал он. — Обязательно соболезнование. Выражаю вам свое соболезнование. Нет, не так официально. Примите мое соболезнование». Ступеньки лестницы дальше были чисты и поблескивали от светящей откуда-то сверху тусклой лампочки. Юрий Алексеевич, бормоча и держась левой рукой за перила, продолжал ступать осторожно, следя за носками своих стареньких туфель. Расположение квартиры он вычислил заранее, на третьем этаже, крайняя слева, дальше идет однокомнатная, напротив две двухкомнатные.
Дверь была толсто обита новой черной кожей. «Оно и понятно, — подумал Юрий Алексеевич, дотягиваясь до белой пупырышки звонка, — люди обеспеченные. Но горе уравнивает всех». На звонок никто не отозвался, хотя изнутри явственно слышались громкие голоса. Черепанов приоперся на дверь и снова потянулся к звонку. Звонок коротко чирикнул, и одновременно дверь распахнулась.
Маленькая квадратная прихожая имела тот единственный вид, который она может приобрести при нашествии большого количества гостей. На стене гора разноцветных женских плащей, под ней куча ботинок и туфель, брошенных тут же сумок, полиэтиленовых пакетов и смятых газет. «Поминки». — Юрий Алексеевич застыл на пороге. Год назад, когда он хоронил мать, вещей тоже оказалось много, хотя никто не раздевался. Ранней весной в избе не топили два дня, входили и стояли у гроба в пальто и телогрейках. А кровать у двери была завалена вещами, из-за тесноты одежный шкаф и комод пришлось выставить в ограду. Он до сих пор не разобрал эти вещи.
— Еще один! — вернула Юрия Алексеевича из его тишины и скорби румяная женщину с тесно уставленным подносом в руках и скрылась на кухне.
Пахло цветами и вином. «Не она, — определил Юрий Алексеевич. — Надо идти», — и повернулся к двери.
— Ты с чьей стороны? — окликнула его опять женщина, поднос в ее руках был пуст, полные ноги выпирали из лакированных туфель. — Да все равно! — Она пьяненько взмахнула рукой. — Ты куда? Коля! — крикнула выходящему из туалета мужчине. — Гостя принимай! Давай-давай! Я не нанималась.
— У-ух! — Коля отбил на блестящем линолеуме чечетку и приплясывая двинулся к Черепанову.
Вблизи он оказался таким огромным, что Юрий Алексеевич невольно съежился и начал лепетать объяснения.
— Да ну тебя! — шумел Коля. — В такой день. Как ты хочешь, что ты хочешь, а пришел — уважь. Иль уж мы не русские люди! — И Коля сдернул с Черепанова плащ.
Его уверенными руками Юрий Алексеевич был немедленно доставлен в гостиную. По одну ее сторону тянулись разоренные уже столы. У двери кудрявая шевелюра склонилась над баяном, подбирая мелодию. Женщина с подносом, подняв его высоко над головой, ухая и притопывая, не дожидаясь музыки, пошла по кругу, сочным голосом выпевая:
Круг образовывали человек двадцать распаренных мужчин и женщин. Окна были открыты. Черепанов испугался, задохнулся, рванулся в сторону, он готов был юркнуть у кого-нибудь между ног и исчезнуть. Коля держал крепко. Намерения гостя он истолковал по-своему, буквально подтащил его к столу и усадил рядом. Справа от Черепанова оказался такой же кряжистый мужчина лет пятидесяти. Подперев кулаком щеку, он блаженно улыбался и тянул фальцетом что-то до того грустное, что жуткота охватила Юрия Алексеевича с ног до головы.
— Я не пью, — сказал он хрипло и отодвинул полный вонючей жидкостью стакан. — Мне нужна Клавдия Васильевна.
— Отставить разговоры! — Коля приналег на его узкое плечо. — Пей. Разговоры потом. Нельзя не выпить. За молодых. Положено.
— З-за каких молодых? — Черепанов вовсе растерялся. — Поминки у вас. Двадцать первый день.
— Ты что, того? — Коля хлопнул опорожненным стаканом по столу и покрутил пальцем у потного виска. — Соседку замуж выдаем.
— Кого ждала-а, кого люби-ила я, — писклявил справа, опустив голову на стол, второй.
Затмение достигло апогея. Юрий Алексеевич зажмурил глаза и сделал из своего стакана большой глоток. Нутро обожгло, но тело не расслабилось, а мелко-мелко задрожало.
— Где она? — спросил Черепанов, поднимаясь и оглядываясь.
— Кто? — Коля округлил глаза и икнул.
Эти недоумевающие глаза были прямо перед лицом Черепанова, в них, мутно-серых, отражалась почти полностью его щуплая горбатая фигура. Юрий Алексеевич всегда оценивал себя объективно, но таким маленьким и тусклым не видел еще никогда. Баян уже был не слышен, и его, и людские голоса покрыла отскакивающая от одной стены к другой и непонятно откуда исходившая современная музыка. Появились невеста с женихом, молодые, розовощекие. Крики, неразбериха усилились, но жути уже не было.
— Мне нужна Клавдия Васильевна Мищенко, — с усилием повышая голос, сказал Юрий Алексеевич, смело глядя на свое отражение в пьяных глазах Коли, ему надо было, чтоб это отражение сейчас же исчезло.
— Дает баба! — послышался возглас справа. — Хахеля уж завела, — поющий мужчина хихикнул.
— Дак она же внизу. — Колины глаза наконец моргнули и потемнели, закрашивая отражение. — Ты что? Вот диссидент. На третьем она. Ну тебя. — И Коля отвернулся.
Такой ошибки Юрий Алексеевич не мог себе простить. В голове пошумливало, но он решил довести дело до конца, спустился на две лестницы вниз и у двери с номером «29» позвонил.
Его долго пытались разглядеть в глазок. Черепанов отошел на нужное расстояние и почувствовал себя будто бы перед объективом фотоаппарата. Процедура была неприятна, но он терпеливо ждал.
Наконец защелкали замки, дверь изнутри резко дернули, образовалась щель, стянутая цепочкой, дверь подалась обратно, цепочка ударилась о косяк.
Что Клавдия Васильевна — женщина роскошная, Черепанов представлял, но такого великолепия увидеть не ожидал. В Госстрах она приходила во всем черном, гипюровый с блестками люрекса шарф скрывал богатые золотистые волосы. Теперь они были распущены по атласному в крупных цветах халату. Блестящее розовое лицо Клавдии Васильевны благоухало от крема. Полные белые руки вскинулись и плавно легли на бедра. Клавдия Васильевна улыбнулась. Улыбка была какой-то странной, недоумение, испуг, радость, чего только не сквозило в ней. Не было в ней только скорби, вспоминал Черепанов позже, а в тот миг он смутился и слов соболезнования почему-то не сказал. Хозяйка попросила его пройти в гостиную.
Такой богатой квартиры Юрий Алексеевич за свои двадцать восемь лет еще не видел. Ковры начинались в прихожей, покрывали пол и стены гостиной сплошняком. Дорогая мебель, полная книг и хрусталя, казалась среди них лишней. Черепанов сел на краешек кресла, поджал ноги в предложенных ему Клавдией Васильевной тапочках. Перед ним на журнальном столике были разложены фотографии. Здесь же возвышалась гора пухлых альбомов в бархатных переплетах. Юрии Алексеевич всегда мечтал о большой дружной семье и хотя бы об одном таком альбоме с семейными фотографиями. Он ничего не трогал, но невольно засмотрелся на стол. Карточек было много, и все они были о счастье. Улыбающиеся лица, супруги Мищенко на фоне синего моря. На многих снимках обрамленные южной зеленью белели каменные особняки, одно- и двухэтажные, с колоннами и без.
— Извините. Я никого не ждала. — Хозяйка вошла уже в строгом платье, с уложенными в прическу волосами, она успела что-то сделать со своим лицом, оно теперь не блестело, казалось печальным и увядшим…
— Извините. Я на минуту. — Черепанов поднялся с кресла. — Не очень красиво получилось. Сегодня, когда вы пришли.
Клавдия Васильевна торопливо убирала фотографии, открывала один за другим альбомы и ворохом ссыпала туда снимки. Юрий Алексеевич невольно засмотрелся на ее руки, белые, пышные, в ямочках и золотистом пушке. Один особняк, другой, третий. На его ступеньках покойный Аркадий Мищенко, невысокий, коренастый, черный чуб наискось надо лбом. Розовый пальчик с лакированным ногтем набросился на улыбающееся лицо, закрыл его.
— Так когда же, Юрий Алексеевич? — Клавдия Васильевна села в кресло напротив. — Документы ведь все в порядке.
— Да, да, конечно. — Черепанов очнулся. — Но дело, знаете ли, не рядовое, а конец месяца…
— Вы поскучайте минутку. Я приготовлю чай. — Хозяйка встала.
— Нет, нет, что вы, — отказывался Черепанов, но сел, уходить ему не хотелось.
Он снова остался в комнате один, разглядывал вязь цветов на коврах. Нет, что бы ни говорили про современное мещанство, но разве не приятно просто посидеть в таком великолепии? И почему обязательно мещанство? «Она не такая, как все, — думал Юрий Алексеевич о хозяйке, слыша звон посуды на кухне. — Взгляд такой открытый».
— Вы что-то сказали о конце месяца? — спросила Клавдия Васильевна, застилая стол льняными выбитыми салфетками и уставляя его чашками, чайниками, вазами различных калибров. — Вам с травкой? — снова спросила у гостя, наклонив над его чашкой самый маленький из круглых расписных чайников.
Черепанов взглянул на нее недоуменно. Он начал было объяснять, что да, конец месяца, и план как везде. Да еще ввели в Госстрахе бригадный подряд, споров теперь не оберешься, кто хуже, кто лучше сработал. А вылилось все это в еженедельные четверговые совещания, длящиеся по целому дню, в один из которых и пришла Мищенко получить деньги за сгоревшую машину и погибшего мужа. Юрий Алексеевич ничего против нее не имел, он критиковал совещания и как раз доказывал начальнице Зинаиде Андреевне их ненужность. А Мищенко вошла, и он же первый на нее крикнул: «Не видите? Совещание!» Сейчас ему хотелось извиниться перед Клавдией Васильевной и просить ее немного подождать. Собственно, за этим он и пришел. Он взглянул на Клавдию Васильевну и вдруг понял, почему она показалась ему не похожей на других. Она смотрела на него так, как смотрела когда-то мать, да и все деревенские, открыто, не отводя взгляда от его глаз, не спотыкаясь смущенно на его горбатой спине. Вот чего ему давно уже не хватает, понял Черепанов, такого взгляда близкого человека и еще улыбки, неторопливой, не по обязанности.
— Зверобой. — Именно так улыбнулась Клавдия Васильевна. — Понижает давление. Аркадий очень любил. — И совсем простецки шмыгнула аккуратным носом. — Извините. Кажется, все слезы выплакала, и вот… — Она достала из кармана кружевной платок и громко высморкалась.
«Я законченный эгоист, — решил про себя Юрий Алексеевич. — У женщины такое горе, а я ей про Госстрах», — и еще себе удивился, что так свободно разговаривает с незнакомым почти человеком, причем не на службе, а в домашней обстановке.
— Знаете что. — Клавдия Васильевна поднялась и подошла к одному из шкафов. — Мы с вами сейчас немножечко выпьем.
Черепанов вспомнил про полный водкой стакан из квартиры сверху, мутный взгляд Коли, охватившую его там жуть, поморщился, но сказал другое, совершенно искренне и печально понизив голос:
— Примите мое соболезнование. По русскому обычаю. Двадцать первый день. Не чокаются.
— Что? — пригубив хрустальную рюмку и оставив на ней черно-бордовый след помады, спросила Клавдия Васильевна.
Юрий Алексеевич выпил свои тридцать граммов полностью. В голове мгновенно закружило. Он услышал громкую музыку над головой, ему захотелось рассказать Клавдии Васильевне, как он ошибся и попал сначала на свадьбу, а уж потом к ней. Но что-то его остановило. Скорее всего, ощущение почти нереального, нежданно свалившегося на него счастья и боязнь его потерять. Черепанов был умеренным человеком и предпочитал синицу любому другому пернатому существу. А тут напротив сидела далеко не синица, сказочной красоты женщина. Пусть они оказались рядом случайно. Но что наша жизнь, как не случай? Ведь не без причины же она оказывает ему внимание, и чай тебе, и водочка, пожалуйста. «Шутишь, Черепанов?» — одернул себя Юрий Алексеевич, обычно в такие вот редкие душевные минуты он умел поставить себя на место. «А что?» — Он расправил плечи и утопил горб в мягкой спинке кресла, когда была выпита следующая тридцатиграммовая рюмочка, а хозяйка снова пригубила.
Щеки Клавдии Васильевны раскраснелись, одна нога свободно легла на другую, розовая коленка светилась, как солнце, выглядывая из-под черной тучи строгого платья. Они беседовали так мило, что за окном уже потемнело, и Юрий Алексеевич долго потом размышлял над вопросом относительности времени, как коротко оно может быть и как много в него может вместиться. Правда, о чем был последующий разговор, он так и не мог никогда вспомнить. Клавдия Васильевна, опять же простецки, махнув рукой, закурила сигарету и предложила гостю. Черепанов отказался. Тогда она поставила на проигрыватель Реквием Моцарта и плакала навзрыд, не вытирая слез. Юрий Алексеевич тут же протрезвел, стал ее утешать, как никогда хорошо ему было в эти минуты.
— Умоляю, Юрий Алексеевич, — отплакав, говорила хозяйка в прихожей, — не покупайте автомобиля. Никогда не покупайте автомобиля. Если б не автомобиль, Аркадий был бы жив. — И протянула Черепанову руку.
«Да что она, шутит, на самом-то деле? — пытался понять ее Черепанов, что-то царапнуло его внутри, как и там, этажом выше, несвязка какая-то засела. — Разве у меня будут когда-нибудь деньги на автомобиль?»
Но лицо Клавдии Васильевны было абсолютно серьезным, и он не протестовал, отмечая, что при всей своей красоте Клавдия Васильевна отнюдь не высокого роста, они почти вровень, каблуки ведь нынче и мужчины носят. Уже на лестнице, шагая по оброненным на ступеньки тюльпанам, Юрий Алексеевич решил, что ему обязательно и как можно скорее надо выучиться юмору, он громко топал по ступенькам и даже насвистывал, вспоминая, как тепла и мягка была рука Клавдии Васильевны.
А следующим утром Черепанов проснулся от жуткого сна. Он даже вставать боялся, ежась под одеялом и глядя в потолок. Потолок был серым, мысль о ремонте неприятна, на стол надо ставить стул и карабкаться по-обезьяньи, не имея обезьяньих ухваток. Обмануть себя не удалось. Сон не уходил, прибавлялся, обрастая подробностями, предстающими в свете дня такой небывалой явственностью, что Юрий Алексеевич уже не сопротивлялся, лежал в скрюченном состоянии и не двигался, будто придавленный гранитной плитой.
Снилась ему квартира Клавдии Васильевны Мищенко во всем своем великолепном убранстве. Квартира была живая. Узоры цветов на коврах волновались, как при сильном ветре перед грозой. Поле ковров ощетинилось и багрово светилось. Хищно раскрыли дверцы шкафы, скаля хрустальные зубы. В неистовом ритме бился в плотно закрытые окна моцартовский Реквием. И не было потолка. Но гости в квартире наверху ходили по невидимому полу, плясали по кругу, видны были их решетчатые подошвы. Там копна разноцветных плащей на стене походила на свежий могильный холм. И вдруг все стихло. И раздались шаги, каменные по камню. Черепанов увидел себя в кресле. Он был будто один горб, руки и ноги висели плетьми. Вошел огромный, ростом в две квартиры, совершенно белый Аркадий Мищенко с черной челкой наискось надо лбом. Он встал у стола и смотрел на них сверху. На них, потому что Клавдия Васильевна, как и вчера, сидела напротив Юрия Алексеевича и сверкала коленками, да еще хихикала несообразно возрасту и ситуации.
— Выпей, Горбун! — прогремел погибший Мищенко голосом Владимира Высоцкого, тоже покойного, помнил, сжимаясь в кресле, Черепанов. — И ты, Дона Клава, выпей! Уподобимся делам нашим. Ибо что же мы есть, как не дела наши. Благословимся. — И опрокинул взятый со свадебного стола, стоящего в квартире сверху, граненый стакан. — Пей, Черепаха! Пей, горбатая твоя душа! — повторил он рык уже совсем злобно, не желая слушать возражений Юрия Алексеевича, что и сам он не пьет, и Аркадий Петрович при жизни вроде бы не употребляли.
Стыд унижения оказался сильнее страха. Липкий пот окатил Черепанова, когда он вспомнил, как юлил перед Мищенко, как пытался спрятаться от него, будто в панцирь, в свой горб. Он размял затекшие руки и ноги и пошел умываться.
Соседей в квартире уже не было, хотя Юрий Алексеевич и не слышал в это утро, как сигналил под окном автобус, увозящий строителей в половине восьмого на окраину разросшегося Молвинска. Это немного успокоило Черепанова. Для бездетных соседей он с первого дня, когда ему дали освободившуюся в их квартире комнату, хотя он ее не просил, был злейшим врагом. Наверно, они на нее претендовали, но на открытые конфликты не решались, веря, что за горбунов стоит не то святая, не то проклятая сила. А когда у них собиралась компания, разговор непременно сводился к критике государства, которое позволяет паразитировать на своем теле всем сирым и убогим. В такие вечера Черепанов, не желающий ничего слышать и знать, особенно рано запирался у себя, включал телевизор и неспешно ужинал. Он не был в обиде на свою судьбу, встречали его везде приветливо, хотя близко не подпускал никто. Перебравшись десять лет назад из своей Кнутовки в районный Молвинск, Юрий Алексеевич сначала очень тосковал, а потом привык и жить, и быть всегда один, ни у кого ничего не просить и не требовать, запросы его были скромны, да и люди всегда как-то сами понимали, что и когда ему нужно.
И с этим жутким сном ему пришлось справляться в одиночку. Главного он вспомнить никак не мог — выпил или нет с покойным Аркадием Мищенко, и за что тот в последний момент на него рассердился, не понимал. Сама картина постепенно блекла, забывались детали, но ощущение страха от вздыбленной и набрасывающейся на него квартиры не проходило, пространство при этом сужалось, цветы с ковров железным венком обвивали горло, и Юрия Алексеевича, как и при пробуждении, бросало в липкий горячий пот.
Но не только этим беспокоил Юрия Алексеевича его сон. Он сильно перекашивал, если не опрокидывал вообще образ Клавдии Васильевны, о которой Черепанов думал теперь поминутно, удивляясь, как раньше не замечал ее, какая она особенная, недостижимая и близкая одновременно. Он не думал, сколько лет Клавдии Васильевне, у нее не было возраста, это была сама красота, о которой больше ничего не скажешь. Он думал и думал о Клавдии Васильевне, загораясь все больше, но при этом даже не раздвоился, а как бы рассыпался на несколько Черепановых. Один сомневался, способен ли вызвать у нее интерес к своей непривлекательной персоне. Другой был рад погибнуть за нее. Третий боялся ее каменного мужа из сна, представляя себя этаким Дон Жуаном и в то же время черным прорицателем, представителем дьявольской конторы, соблазняющим людей переводить свои жизни в договорные бланки. Были еще и еще. Который-то из них решил, что надо обратиться к начальнице Зинаиде Андреевне. У той довольно регулярно собиралось по вечерам общество, преимущественно женское, именовавшее себя «Скрытые пружины». Вслух читались размноженные на машинке засаленные листы, трактовавшие происхождение и существование жизни на Земле то так, то этак, обсуждались заметки из газет о всяческих «чудесах», будто кроме этого в газетах ничего и не было, искались эти самые «скрытые пружины», и заодно толковались сны. Черепанов бывал в этом обществе несколько раз, сначала оно привлекало его своей таинственностью и ритуальностью: свечи, разговор вполголоса, пластинки с записями звона колоколов или церковных песнопений. Но в последнее время все нарушилось, общество превратилось черт-те во что, свечи и музыка исчезли, обсуждали каждый вечер одно и то же: где кого сняли, где что вскрылось, нервничали, будто все это касалось их лично, газетам по-прежнему не верили, выискивая в каждой строчке потайное дно. А Юрий Алексеевич верил, и раньше, и теперь. Теперь особенно, и он корил себя за скопидомство, что мало выписал периодики, просиживал многие вечера в районной библиотеке, а на работе все чаше конфликтовал с начальницей Госстраха, обзывая свою организацию застойным болотом.
Нет, к Зинаиде Андреевне ход ему был заказан. Вот если бы позвонила Клавдия Васильевна или еще раз заглянула в Госстрах! Сомнения Юрия Алексеевича тут же развеялись бы, он знал это определенно, как и то, что мог вызвать ее сам. Но притронуться к бланкам договоров на сгоревшего в своей машине главного инженера бумкомбината Мищенко Аркадия Петровича почему-то не мог. Он носил подготовленные документы в портфеле бережно и со страхом, даже отлучаясь в туалет, брал их с собой, как если бы это были те двадцать тысяч, которые предстояло по ним выплатить.
К Зинаиде Андреевне Черепанов не пошел. Она сама вызвала его в свой кабинет первого июня в конце дня.
Районный Госстрах располагался на первом этаже жилого дома в квартире с двумя смежными комнатами. Дальнюю, темную и узкую, которой по проекту предполагалось быть спальней, занимала начальница, в проходной теснились все остальные.
— Юрий Алексеевич, — спросила Зинаида Андреевна как-то мимоходом, словно основной разговор был впереди. — Как у нас с Мищенко? Она звонила. Вас где-то не было.
Кровь ударила в голову Черепанову: Клавдия Васильевна звонила, он мог переговорить с ней. «Козни строит», — он зло взглянул на Зинаиду Андреевну. Что это определенно так, он не сомневался. Одинокая Зинаида Андреевна была не прочь увидеть в нем мужчину, в чем однажды ему и призналась на одной из вечеринок, которые устраивались до недавнего времени в Госстрахе. «Если б не это, — отводя глаза, сказала она тогда. — Если б не ваша болезнь».
Сейчас начальница была особенно неприятна Черепанову. Он будто впервые увидел ее выпирающую из треугольных ключиц дряблую шею, перекошенное на одно плечо непременное декольте.
— Я никуда не отлучался. — Он посмотрел прямо в ее неряшливо подкрашенные глаза.
— Так в чем же дело? — Зинаида Андреевна растопыренными пальцами подправила копну взбитых на манер восточной чалмы волос. — Документы в порядке. Я распорядилась, что завтра…
— Нет, — не дослушав ее, сказал Черепанов.
— Что вы на меня так смотрите? — спросила начальница, кося взгляд в стоящую между бумаг пудреницу. — И что «нет»?
— Могу не смотреть, — ответил Юрий Алексеевич, и ему стало как-то весело. — Очень даже могу.
— Что вы имеете в виду? — Зинаида Андреевна растерялась.
— Я должен кое-что уточнить. — Черепанов оглянулся на сидящих тут же двух сослуживиц.
— Что уточнять, Юрий Алексеевич? — Начальница начала перебирать бумаги на столе. — Нас могут посчитать бюрократами. Дело-то ясное.
— Он, возможно, был пьян, — бухнул Черепанов, до этого и сам не подозревавший, что именно таким образом материализуется его сон.
— Кто? — Зинаида Андреевна буквально опешила. — Вы в своем уме? Так клеветать на порядочного человека. Покойного тем более.
— Я не клевещу! — Голос Черепанова противно повысился, у него все сильнее болела голова. — Не клевещу. Я должен уточнить.
— Да что уточнять? — Начальница стукнула по столу стопкой бумаги. — Справка о смерти. Справка из ГАИ. Все есть. Что вы нам работу все стопорите? То вам не нравятся безналичные перечисления, немного вперед, — уточнила она. — То вас не устраивают прогрессивные формы работы, э…
— Бригадный подряд, — подсказала одна из женщин.
— Бригадный подряд, — повторила за ней начальница. — Бюрократ вы, вот и все.
— Я не бюрократ! — Черепанов вскочил. — Безналичное перечисление по леспромхозам идет уже на полгода вперед. Это приписки. Бригадный подряд. Работать надо, а не по телефону щебетать, не совещания до посинения устраивать. Как вы не боитесь? — Он удивился не ее, а скорее своей смелости. — Приписки теперь уголовное дело.
— Что-о? — Зинаида Андреевна выпрямилась за столом, женщины на стульях переглянулись. — Вы? Мне судом грозите? Я долго терпела. — Начальница посмотрела на женщин. — Выйдите из кабинета, Юрий Алексеевич.
— Не выйду. — Черепанов мотнул гудящей головой. — Никакой это, между прочим, не кабинет, а спальня.
— Что-о? — Начальница встала. — Что вы имеете в виду? На что намекаете? Да я вам… Да я тебя… — По ее открытой шее пошли бордовые пятна.
Обе женщины на стульях одновременно встали. В душе они были на стороне Юрия Алексеевича, совещания им тоже надоели, и он какой-никакой, а единственный в Госстрахе мужчина, очень внимательный к тому же, на Восьмое марта по открыточке подарит, чайник, когда надо, поставит, его и по-матерински пожалеть можно, и подтрунить над ним, необидчивый. Но теперь они обе не узнавали Черепанова. Та, что постарше, испуганно переводила взгляд с него на начальницу, готовая в любую минуту броситься разнимать ссорящихся. Другая, помоложе, откровенно веселилась, наблюдая сцену, особенно потешным в которой был инспектор. Он, выпятив грудь, чуть не наскакивал на стол Зинаиды Андреевны, лицо его раскраснелось, глаза блестели, пушистые белокурые волосы встали торчком, словно на встречном ветру.
— А вот не выйду! Не выйду! — повторял Юрий Алексеевич, гордо подняв голову, в глазах его все стояла Клавдия Васильевна. — Вы не женщина! Вы ретроградка! У вас шея гусиная!
— У меня? Шея? — взвизгнула Зинаида Андреевна. — А у тебя горб! Ты на нем всю жизнь едешь! Черепаха! Я на тебя в суд! За оскорбление личности!
Тут Черепанов уже молчал. Он услышал в крике Зинаиды Андреевны уже будто и не ее крик. Тут что-то было не то, что-то совсем неправильное. Черепахой его никто никогда не называл, только Черепашкой, но это было так давно, а теперь он устал.
— Выйдите, Юрий Алексеевич. — Женщина, что постарше, осмелилась тронуть Черепанова за рукав.
— Прочь, курица! — крикнул Юрий Алексеевич, не позволявший себе такого тона никогда, тем более, с женщинами, и не удивился себе. — Диктовать мне! Хватит! — Он выскочил из кабинета, не закрыв дверь.
Черепанов заболел. Приступы головной боли у него случались и раньше, но на больничном он был впервые. Не только работать, даже встать не было никакой возможности, Он лежал в своей маленькой комнате и мерз, боясь подняться, зная, что стоит ему оторвать голову от подушки, как боль, приторная до тошноты, потянет его куда-то назад, белый свет, перевертываясь, закружится, обрушится на него и бросит в постель с такой силой, что поневоле почувствуешь через матрац ребра панцирной сетки.
«Вот и все, — думал он, прислушиваясь к шагам на лестнице. — Возомнил, воспарил, рожденный ползать. Что за чертовщина-то навязалась?» Он готов был поверить теперь, что в жизни действительно есть скрытые пружины. Ничего вроде не произошло, и все будто летит кувырком. Никогда он так не болел и так не сомневался. И никогда, как теперь, ему не хотелось быть сильным, здоровым, красивым и что-то делать, чего-то добиваться, куда-то идти. Он ненавидел свое бессильное уродливое тело; как девица, разглядывал в маленькое зеркало свое горящее лицо и тут же забывал, что он материален, и горело у него не лицо, а что-то внутри, он боялся прикоснуться к своей груди и обжечься. Но думал он уже не о себе: о том, как холодно Клавдии Васильевне в ее богатой квартире, да и не так уж богата квартира по современным меркам, это он от этих мерок отстал. Она просто не понимает, не знает, что он готов ради нее на все. Нет, не на подвиг, он согласен тихо и незаметно умереть вот тут. Но ей нужно другое — чтоб он подписал документы. Неужели только это? Не может этого быть. Почему-то ему казалось, что Клавдия Васильевна придет к нему. Сомнения и ожидание были невыносимы, и на исходе третьего дня Юрий Алексеевич решил, что когда придут из Госстраха навещать его (сам он ходил ко всем, кто болел), он отдаст документы на Мищенко, вопреки всему отдаст, реальность всегда была ему ближе. Пусть же будет реальность, он слабый человек, но пусть Клавдия Васильевна получит деньги, и тогда все сразу станет ясно.
Но из Госстраха все не приходили. По телевизору неделя выдалась неудачной. Был ранний вечер. Солнце из окна уже ушло. Юрий Алексеевич шуршал в тишине газетами, строчки рябили в глазах, звуки из-за двери доносились особенно явственно. На кухне о чем-то своем говорили соседи, потом кто-то пришел, Черепанов вздрогнул, разговор пошел громче. И Юрий Алексеевич абсолютно ясно услышал, что на бумкомбинате наконец-то раскрыли большие беспорядки, идет следствие, все начальство в трясучке и валит, сколько возможно, на погибшего главного инженера.
— Что вы сказали? — спросил Черепанов, он выскочил из комнаты в пижаме, стоял покачиваясь. — Что случилось на бумкомбинате?
Соседи смотрели на него как на явление с того света, никогда сосед с ними не заговаривал. Первой опомнилась женщина:
— Мы ничего не говорили. Мы на стройке работаем.
Смутившись своего вида, Черепанов вернулся в комнату. Чертовщина какая-то, он же слышал, слышал. Он поставил портфель с документами на стул у двери, ночью несколько раз просыпался и смотрел на него. Но это были пустяки по сравнению с тем, что ожидало его утром.
Поделиться книгой: