Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот так, — Энн, видно, овладела собой, горько усмехнулась. — Четверть этой поганой крови во мне. Мама…Удавила бы гадину своими руками, да вот — без меня засунули её в газовую камеру со всем их семейством… Всю жизнь мне быть в этих очках. Никогда человеком не стать, таким, как ты…
Люция в ужасе смотрела в глаза Энн. Там, в глубине этих бездонных провалов, схватились два смертельных врага. Собственная кровь разрывает её… Ненормальная… Что ей чужая боль?
Нельзя было повиноваться ей? Но как можно не выполнять приказ? И разве не тому же учили в школе и дома? Разве не об этом говорил вождь в своей речи по радио, в день объявления войны?
Нет, Энн права, всё правильно… Но всё же Люция невольно облегчённо вздохнула, когда Энн отвернулась. Она не успела снова надеть очки. Тихо стукнул револьверный выстрел в лесу. Пуля ударила Энн в грудь, отбросила её назад, переломив позвоночник. Не вскрикнула — сразу обмякла, уронив парализованные руки, кулём осела наземь. Уже не видящие, затуманенные мукой, страшно расширились, выкатились из орбит чужие чёрные глаза. Люция отпрыгнула, побелевшими пальцами сжимая карабин. Врага не видно. Но спазмом замерло сердечко — ощутило беспощадный взгляд сквозь прицел. Вот оно…
…мечтала об этом, героически погибнуть, отдать жизнь за Родину?
Как красиво круглым почерком выводила пропись в школьной тетрадке:
Но это совсем не то, нет!
— Ма…ма… — хрипела в агонии Энн.
Умирать здесь, сейчас?… так страшно и больно?
Полное смертного ужаса тело уже действовало бессознательно. Люция уронила карабин и подняла руки.
— Иди сюда, тварь! — голос на её языке, но с жутким, леденящим акцентом.
Покорно ступила на зов. Шатаясь на дрожащих ногах, вошла в лес. Кто-то схватил её поднятые руки, вывернул назад. Пуговицы отлетели с треском, китель Люции распахнулся, открывая маленькие груди в белом льняном лифчике. Прихрамывая, подошёл сзади смуглый черноволосый парень в истрёпанной грязной гимнастёрке. Вспомнила заученные наизусть знаки различия варваров. Офицер, младший лейтенант… Да, Энн рассказывала о таких. Хуже зверей, остервенелые дикари, тупые фанатики. Разбитые, окружённые, ещё не способны понять, что им конец, прячутся в лесах… Лейтенант коротко бросил через плечо:
— Мотоцикл в лес, замаскировать. Собрать оружие.
Остановился перед Люцией. Не спеша, вынул из-за голенища финский нож. Холодная сталь коснулась живота. Люция вздрогнула и всхлипнула.
— Не надо, — простонала она. — Я не хотела, мне приказали…я сдаюсь…я сделаю всё, что вы хотите…
— Да, ты расскажешь мне всё, что знаешь, о вашем гарнизоне. И быстро!
Он слегка нажал на нож, и лезвие рассекло кожу Люции, тёплая кровь потекла по животу. Люция начала говорить. Офицер слушал, бросая короткие наводящие вопросы. Голос Люции дрожал, но она отвечала быстро, без запинки, совсем как в классе у доски. Она сказала всё, что знала…
…так мало.
Умолкла в отчаянии. Найти лишь ещё одно слово, и он поймёт, пожалеет её?
Нет этого слова.
Холодные глаза варвара — такие же карие, как у мёртвых сестёр. Колени дрогнули. Будто снова ощутила под ногами хруст тонких костей.
— Простите…
— На детей была храбрая? — презрительно усмехнулся лейтенант. — Прощай, мразь.
Он вспорол живот Люции медленным горизонтальным движением. Со странным изумлением, ещё за миг до того как рванула, погасила все чувства боль, поняла: это её убили, хлынула её кровь, её внутренности вывалились и рассыпались по траве… Отпустили руки, толкнули в спину — Люция медленно повалилась на колени, легла на бок, скорчилась, цепляясь за липкую траву. Лейтенант отвернулся:
— Атакуем через час, с темнотой. Расчёту с трофейным пулемётом выдвинуться на высоту восточнее станции, подавить огневые точки противника. Я с полком наступаю с юга. Сорок семь нас штыков — дадим им жизни!
Бросил взгляд на розовые в закатном свете платки убитых девушек. Стиснул рукоять финки:
— Простите, сестрёнки. Опоздали. Но мы отомстили за вас. И мы ещё отомстим. Война только начинается. Придём в их страну. Под корень вырежем нелюдей.
Анна Гончарова
Два галлена до заката
Темные, почти черные звероящеры медленно брели по золотым дюнам бескрайней пустыни.
На их спинах, слегка покачивались в седле, сидели те, кого считали «светлейшими», по чьему подобию были сотворены люди…
Золотая пыль поднималась от тяжелой поступи животных и, кружась в раскаленном воздухе, оседала на черные шарфы всадников.
В белых и черных одеждах из тончайших мерцающих тканей, они вели оживленный разговор на красивом певучим языке. Надвигалась тысячелетняя ледяная ночь, когда огненное светило скроется в песках, забрав свой смертоносный жар. Боги торопились пересечь великую пустыню и представить на суд того, кто отрекся от них… Порой кто-то из них оглядывался на своего собрата, он вызывал теперь ненависть и презрение. Он в полном молчании совершал путешествие. В черных одеждах, сотканных, словно из темноты, бог отличался среди недругов. Он был чужим, чужим во всем, свободным, но это было так же нелепо, как если б его оставили связанным среди пустыни. Без преобразователя он был для них не опасен, даже если попытается, их слишком много.
На седле гибрида животного висел кожаный сосуд с водой, которая была здесь ценней жизни. Когда у кого-то заканчивалась влага, и он падал без движений, его оставляли на раскаленных песках. Никто не делился своей водой. Через некоторое время ящер этнодонт остановился, чтобы не наступить на соскользнувшего с него седока. Беловолосый молодой бог распластался на золотом бархане. Его губы потрескались и сочились кровью. Он умирал от вечного жара Неспящего. Караван холодно взирал на ставшее уже привычным зрелище. Но нужно было двигаться дальше, навстречу вечной мерзлоте. Соскочив со звероящера, «чужой» метнулся к своему другу и союзнику, одному из тех, кто последовал за ним. Прохладная вода коснулась обветренных губ. Но резкий удар выбил сосуд из рук, расплескав жидкость по песку. Над ним нависла мощная фигура рогатого ящера с седовласым всадником. Его рот искривился в гримасе, а рука сжала черную плеть.
— Ты сам скоро лишишься жизни, тот, кто отрекся от нас, Неспящее осудит всех, кто пошел за тобой…
И действительно, его пленные союзники медленно погибали от пламенеющего солнца. А тех, которые выживут, ждал неминуемый позор и совершенная смерть с гонением души.
«Светлейшие» боги становились жестокими ко всему.
Отбросив ударом ноги приподнимающегося собрата, седовласый рассмеялся — чужой!
— Чужой — проговорил он, словно сплюнул горечь.
Они звали его так, как если б речь шла о низшем существе с другой планеты. Словно делали плевок в того, кто еще мгновения назад был великим правителем расы златооких и двуликих.
Его имя было проклято и теперь не произносилось… Позади остался прекрасный город, который обратился в руины, погребая под саваном лавы и пепла, тех, кто был дорог ему. Юная воительница, королева города Нурвилана великого государства, которую подло предали, сейчас затаилась в глубине. На них взирал молодой сильный соперник, тот, кого уважали, теперь же ненавидели и презирали. Один из караванщиков заметил, что солнце ускорило свой ход к горизонту. Встревожившись, всадники стали подгонять животных, те, ревя от наносимых им ударов плетью, сорвались на бег. Нужно было спешить: оставалось несколько галенов до полного захода светила. А там, где кончались пески, и плескалось море их, ждали космолеты. Вскочив на своего скакуна, молодой бог в черном, устремился за остальными, но тут же был выбит из седла.
Уткнувшись в песок лицом, он едва не задохнулся от поднявшейся пыли, что просочилась в ткань шарфа. Рядом приплясывал огромный темно-бурый звероящер с черной шерстью вдоль шеи.
Красивое лицо с темными, как нефрит, глазами седока, взирало на проклятого. Черные волнистые волосы скрывали бледные скулы.
— Великие не увидят твоей гибели, но Неспящее покарает, вынося их суровый приговор… — с этими словами его глаза полыхнули голубым бликом, а алый камень заискрился на его преобразователе — Ты уже никогда не возродишься, жар и холод разрушат твою плоть и измотают душу. Возвратившись, ты лишишься, бессмертия и станешь, жалок как наше подобие… бренным и смертным!
Перед глазами, в которых застыло время в золотых зрачках формы песочных часов, разлились яркие ослепительные круги боли, пронизывая разум. Самодовольно скривив губы, всадник развернул животное и погнал его вслед удаляющемуся каравану. Позже, когда чужой пришел себя, никого рядом не было. Боги мчали прочь от надвигающегося холода, боясь стать его пленниками. Именно поэтому они решили бросить его на приговор Неспящему.
Но каждый знал — если Рэй возвратится, то он отыщет их всюду.
Поднявшись, прекрасное существо окинуло взглядом голую панораму. Черные волосы красивым каскадом лежали на плечах, искрясь белыми, словно поседевшими прядями.
Его глаза, разрез которых был неземной расы, отличался от глаз его творений. В них застыла вечность, и все то, что она хранила в себе, знания которые делали их богами в глазах первых людей… Боги, кем являлись представители иных миров, были творцами и завоевателями.
Те, кто создавал и учил, и те, кто только завоевывал, создавая колонии из низших рас.
Он не входил в число последних и поэтому остался в песках. Рэй брел по залитым солнцем барханам, несмотря на усталость, в нем разгоралась боль от накатывающих воспоминаний.
Перед взором вставали последние мгновения падения Нурвилана. Мощные плазменные лучи рушили, обращая камень в пыль, сжигая живое. Темные, из черного мерцающего металла корабли кружили над городом, стирая его с земли. Прекрасные оазисы лесов и садов с водопадами исчезали под толщей лавы и пепла. «Врата вечности» сорвали затвор, и враг вступил на обагренные кровью ступени храма Солнца…
Протяжный стон разнесся над руинами, где все было мертво, и только гонг отбивал мгновения…
Глотнув едкую удушающею пыль, он поднялся и, сорвав шарф с лица, двинулся дальше.
Губы потрескались и, слизывая кровь, Рэй представлял ее водой.
«Прекрасный народ — лучшее творение, созданное сообща, славилось красивыми женщинами — их лица предстали перед его взором — Те, кто мог продолжить свой род и даже богов… Ясноокие, светловолосые, они были словно сотканы из света, в них отразилась мудрость. В мужчинах, что были копией их образа, сочеталась сила и власть. Королева Аурелия любила свой народ, передавая знания… Рэй хотел видеть свою армию сильной и мудрой»
У них было все и ничего не осталось! И все же что-то заставляло подыматься и идти навстречу надвигающемуся холоду. Жажда жизни?! Или то, что жгло его грудь, отзываясь на боль и месть?!!! Спотыкаясь и утопая в барханах ослепляющего золота, он шел туда, где скрылись враги.
Песок быстро остывал, и уже через ткань одежды чувствовался пронизывающий холод, воздух стал вырываться облаком пара. Легкие, опаленные жаром, горели от разъедающей пыли.
Упав, обессиленный Рэй долгое время пролежал без движений, но затем медленно, словно не веря себе, начал ползти, оставляя глубокий след. Воздух вдыхался с хрипом, а вырывался с разрывающим кашлем, на песке показались алые пятна крови. Он долго смотрел на них, его плоть не успевала регенерироваться. Едкая пыль разъедала вечность! Его губы скривились в ухмылке.
Значит, он скоро узнает, что такое смерть, которой так подвержены их творения. Люди, птицы, животные — биологическая жизнь без совершенства. Его сущность горела изнутри, промерзая снаружи, пот стал застывать тонкой коркой льда. А удушающий кашель продолжал мучить его плоть, выхлестывая алую жидкость. Нужна вода, чтобы приостановить приступ и тогда он сможет
преодолеть последний гален заходящего солнца. Загребая ладонью, песок он продвинулся еще на полметра. Его взгляд скользнул по запястью, вены от напряжения проступили, пульсируя теплящейся в них жизнью… Придвинувшись ближе, он поднес руку к губам. В голове мелькнуло, что он нарушает еще один святой канон своей расы: «Не пить кровь ни свою не собрата своего…»
Но его клыки резко вонзились в плоть, разрывая тонкое русло красной реки. Теплая влага хлынула в горло, унося с собой жар раскаленной гортани, утоляя жажду опалено-обмороженного тела. Нахлынувшая слабость темнотой накрыла его.
Очнувшись, Рэй едва не ослеп от разливающегося над ним света. Красно-рыжий раскаленный шар уже на половину перевалился за край горизонта, продолжая освещать стальное небо. А ему показалось, что он умер! Посмотрев на пораненное запястье, где вместе с песком запеклась кровь, он вытер окровавленный рот полой плаща. Песок оглушительно хрустел под ногами, покрываясь голубым инеем. Механически переставляя ноги, он шел в алый закат… Он выжил, а это значит, его враги скоро узнают о его возврате. Переступив через пространство, Рэй увидел корабли, готовые к отлету. Первые уже улетели, но остальные забирали уцелевшие экземпляры жизни погибающей планеты. Яркие лучи, как красные щупальца, потянулись за темным силуэтом, словно надеясь вернуть того, кто выдержал гнев Неспящего.
Но их силы были на исходе и, не достигнув даже его тени, они скрылись в темноте. И наступила ледяная тысячелетняя мгла.
Прикоснувшись к холодному металлу контейнера лицом, Рэй провалился в забытье.
Не сознавая, что покидает полюбившуюся ему планету, где была сотворена жизнь, но где остались только стертые в пыль города, под покровом пепла и снега. Полумрак грузового отсека прохладой возвращал его к жизни. Он возвратился мстить!
Прорезая мрак пространства, космолет несся навстречу новым открытиям, завоеваниям, творениям и уничтожениям. То летели боги, что создавали и отнимали…
Сергей Танцура (Акула29)
CIRCULUS VITIOSUS [1]
Конрад спешился и, закинув поводья на луку седла, нежно похлопал храпящую и нервно переступающую копытами лошадь по шее.
— Спокойно, Ромашка. Мне и самому здесь не нравится, но ты же знаешь: работа есть работа и никто, кроме нас, ее не сделает.
Лошадь мотнула головой, словно соглашаясь, и замерла, хотя ее все еще сотрясала легкая дрожь возбуждения. Конрад и сам ощущал нечто похожее, и его чувства, напряженные до предела, буквально требовали, чтобы он садился обратно в седло и бежал прочь из этого места со всей возможной скоростью. Но он не двигался, по опыту зная, что так бывает всегда, когда он выходил на Охоту, и все пройдет, как только он начнет действовать. Однако Конрад не торопился, внимательно изучая место этого действия, а в таком деле обостренное восприятие только играло ему на руку.
А место, надо сказать, было препаршивое. Давно ему не приходилось охотиться в столь неблагоприятных обстоятельствах, и нехорошее предчувствие давило ему на сердце, мешая сосредоточиться. Однако ни один охотник никогда не разрывал Контракт, доводя работу до того или иного конца, и Конрад не собирался нарушать эту традицию. Особенно после всех тех усилий, которые он приложил для получения этого конкретного Контракта.
Разозлившись на себя за свое малодушие, Конрад что было сил хлестнул себя ладонью по лицу, словно пытался болью заглушить голос разума, и это, как ни странно, ему удалось. Встряхнув головой, прогоняя непрошеные слезы, Конрад еще раз окинул округу внимательным взглядом и еще раз недовольно поморщился.
Да, первое впечатление его не обмануло. Место действительно препаршивое. Просто хуже и быть не может.
Руины.
Древние, как само Время, и столь ветхие, что было решительно непонятно, какая сила все еще удерживает их от полного разрушения. Во всяком случае, честного слова давно канувших в Лету строителей для этого было явно недостаточно. Как и крепости раствора, уже столетия назад обратившегося даже не в песок, а в пыль. Однако, несмотря на это, камни сооружения — замка? монастыря? — упорно продолжали цепляться друг за друга, наплевав не только на стихию, но и на здравый смысл.
Впрочем, устойчивость здания волновала Конрада сейчас меньше всего и, неопределенно хмыкнув, он сосредоточился совсем на другом. А конкретно на кладбище, чьи покосившиеся, успевшие уйти в землю чуть ли не на половину кресты выглядывали из-за левого угла старинной постройки, словно в свою очередь разглядывая — и изучая — непрошеного гостя. Вот без этого соседства Конрад мог бы легко обойтись, и эта-то близость места упокоения от места предстоящей работы и служила источником его раздражения и тревоги, если не сказать страха.
И Конрад, никогда не боявшийся признаваться самому себе в своих слабостях, сказал это, сразу испытав необычное облегчение. Да, он действительно боялся, и на это у него были весьма веские и серьезные основания, не имевшие ничего общего с суеверным страхом перед мертвыми простого обывателя. Ибо Конрад доподлинно знал, на что способны эти мертвые, когда над ними брал контроль кто-нибудь действительно сведущий в этом деле.
А учитывая, КЕМ являлся объект его Охоты, Конрад ни секунды не сомневался в его исключительном мастерстве на данном поприще.
Пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, Конрад оглянулся и бросил взгляд на медленно, но верно опускающееся солнце, успевшее уже коснуться неровной полосы дальнего леса. Еще час — и станет совсем темно, только свет бесконечно далеких звезд будет прорезать непроглядный мрак.
Тогда-то, через час, и начнется сама Охота.
Вздохнув, Конрад вновь повернулся к Ромашке и принялся развязывать ремни седельных сумок.
— Бог в помощь, — совсем не вовремя раздался за его спиной голос, который Конрад хотел сейчас слышать меньше всего на свете, и, мысленно чертыхнувшись, охотник опустил сумки на землю и медленно повернулся.
— Что тебе надо, Преподобный? — глядя на остановившегося в нескольких шагах от него человека снизу вверх, процедил Конрад. — Мы, вроде, все уже обсудили в магистрате.
— О, насчет этого не волнуйся, — непринужденно рассмеялся пришелец и легко спрыгнул со спины своего пегого мерина. — Я приехал вовсе не за тем, чтобы отговаривать тебя от этого Контракта или перехватывать его у тебя.
— Тогда зачем ты здесь? — не пытаясь скрыть неприязни, но все же с легким налетом интереса посмотрел на него Конрад. Тот, кого он назвал «Преподобным», неторопливо прошелся взад-вперед, разминая ноги. Несмотря на данное ему охотником прозвище, он не был священником, хотя и носил коричневую, до пят, сутану, подпоясанную веревкой, за которую были засунуты янтарные четки, украшенные янтарным же крестом. Высокий — едва ли не на голову выше Конрада, который и сам не был коротышкой, — широкоплечий, он скорее производил впечатление бывшего солдата, не утратившего своей физической формы, чем духовника. Выглядывавшие из широких рукавов сутаны большие костистые руки также казались больше привычными к мечу, нежели к книге, а глаза — светло-серые, отливавшие бледной осенней голубизной, — были так пронзительно холодны, что при одном лишь взгляде на них становилось окончательно ясно, что перед вами — профессиональный убийца.
И это чувство ничуть не умаляло то обстоятельство, что при нем не было никакого — по крайней мере, видимого — оружия.
— Я уже говорил тебе, — негромко произнес он, останавливаясь напротив Конрада, — что то, с чем тебе предстоит иметь здесь дело, не обычный упырь или волкодлак, а нечто гораздо более серьезное. К нему нельзя подходить с обычными мерками охотника за нечистью, это заблуждение может стоить тебе твоей жизни.
— Да. Но это моя жизнь, и мне решать, когда, как и за что ее отдавать, — угрюмо ответил Конрад. Его собеседник спокойно кивнул.
— Вот в этом ты прав. И я хочу всего лишь посмотреть на то, как ты будешь это делать, чтобы, когда придет моя очередь, не допустить твоих ошибок и — в отличие от тебя — остаться в живых.
Конрад равнодушно пожал плечами.
— Поступай как знаешь, только не путайся у меня под ногами, когда я примусь за дело.
— Как скажешь, — примиряюще поднял ладонь Преподобный. — Вмешиваться в твою работу у меня нет никакого желания. Я просто посижу в сторонке и понаблюдаю за тобой, если, конечно, ты не против этого.
Конрад был не против. Кодекс охотников не запрещал им вершить свое ремесло при свидетелях, как то было принято у колдунов и друидов, ревностно охранявших свои секреты от посторонних. В работе же охотников никаких секретов не было, а значит, и скрывать им было нечего. Ну, или почти нечего, однако непосвященным все равно не дано было этого понять, только лишь наблюдая за действиями охотника.
Развязав клапаны седельных сумок, Конрад начал спокойно доставать из них множество флаконов всевозможных форм и размеров и расставлять их в определенном, ясном только ему одному, порядке на плоском камне, составлявшем когда-то часть привратной арки, а теперь мирно белевшем в придорожной траве рядом с десятком своих собратьев. В последнюю очередь Конрад извлек небольшую деревянную шкатулку и с заметной осторожностью поставил ее не на камень, а рядом, предварительно убедившись, что поверхность земли в этом месте лишена каких-либо неровностей. Закончив на этом приготовления, охотник опустился перед камнем на колени и на некоторое время застыл, прикрыв глаза и беззвучно шепча про себя необходимые для активации снадобий формулы, которые некоторые неучи предпочитали называть заклятиями.
Преподобный, как и обещал, не мешал ему, действительно усевшись на кочку неподалеку и вперив в охотника любопытный взгляд, буравящий его спину и отслеживающий все его движения. Под этим взглядом Конрад непроизвольно подтянулся, а все его жесты приобрели плавность и размеренность, словно он вершил не давно ставшую рутинной работу, а некий таинственный ритуал, немного вычурный, но от этого делавшийся только более значительным.
Поделиться книгой: