Большая Жемчужина

Минданаец усмехнулся:

— Он хочет посмотреть ваш остров, хотя зачем, сам не знает. Он будет снимать киноаппаратом всё, что попадётся на глаза, — и тоже неизвестно зачем. Он слышал, что таких тунцов, как в ваших водах, нигде нет. Это его тоже привлекает. Богатый американец ради того, чтобы поймать на крючок крупную рыбу, может полмира объехать.

— Верно, наши тунцы самые большие, таких не найти, — подтвердил Нкуэнг. — Но зачем они ему? Что он с ними будет делать, если поймает? Ведь одному человеку тунца за две недели не съесть.

Минданаец снова усмехнулся:

— Этого я не знаю. Может быть, поймает, даст протухнуть и выбросит в море. А может быть, вам отдаст. Тут заранее не скажешь. Всё зависит от того, жадный он или нет. Время покажет.

КАРТИНКИ НА КОРОБОЧКАХ

Нет, белый, которого островитяне после рассказа минданайца о его богатстве прозвали господин Деньги, жадным не был. Это стало ясно с той минуты, как он пришел в себя.

Первыми в этом убедились маленькие островитяне.

Своё знакомство с детьми гость начал так. Достал из сумки, висевшей через плечо, коробочки жевательной резинки чуингам и роздал. Хватило всем. Юные жители Тааму-Тара неожиданно для себя стали обладателями двойного богатства.

Во-первых, — вкусных резинок; а во-вторых, красивых коробочек с очень интересными картинками.

Конечно, чуингам понравился. Хорошая штука! Сладко. Приятно пахнет во рту. Можно жевать сколько хочешь. Хоть целый день.

Но ещё больше, надо сказать, понравились маленьким океанийцам коробочки от чуингама и картинки на них.

Маленькие, плоские, в прозрачной плёнке, коробочки годились для многого. В них можно было держать высушенные плавники летучих рыб, выброшенных морем на берег морских коньков, обкатанные волнами кусочки перламутра, отполированные до прозрачности пластинки черепашьего панциря.

А картинки на обеих сторонах коробочек можно было часами рассматривать. Причём даже двух одинаковых не попадалось. Всегда разные. Они открывали новый неизвестный громадный мир, тот мир, который шумит где-то далеко от одиноко заброшенного в океане, всеми забытого Тааму-Тара.

И большие чёрные глаза маленьких темнокожих ребят часами разглядывали то, что было изображено на коробочках. Каждый раз находилось что-то ранее не замеченное.

Вот удивительные хижины из камня и стекла. По тому, какими маленькими кажутся нарисованные рядом люди, видно, что хижины высокие-высокие, выше самой высокой пальмы. В них живут белые. Один над головой другого. Как можно так жить?

Вот сделанная из железа и стекла моторная лодка, которая от обыкновенной моторной лодки отличается тем, что поставлена на четыре колеса и не плывёт по морю, а катит по суше. Чтобы сухопутную лодку не качало, белые сделали для неё гладкую дорогу. Дорога протянулась, будто минданаец разостлал перед покупателем целый кусок серой ткани.

Вот тоже лодка, тоже моторная, но закрытая со всех сторон и с приделанными к бокам крыльями, как у летучей рыбы. Крылья позволяют лодке держаться высоко в небе. Лодка летит. Внизу нарисовано море и плывущая по морю большая шхуна. Интересно, может ли такая лодка нырять? Ведь летучие рыбы то взлетают, то уходят в глубину. А лодка? Сумели ли белые сделать так, что их летучая лодка по желанию или поднимается в воздух, или уходит на дно?

Вот что-то вроде гусеницы из железа и стекла. Вместо ножек — колёса. Много колес. Под колёсами — две уходящие вдаль полоски. Железная гусеница катит по ним. В ней едут белые. Они выглядывают из окон то там, то тут.

А ещё были картинки с необыкновенными животными. Самым необыкновенным казалось громадное животное, на спине которого сидел маленький худой чёрный человек с палкой в руках. Ноги этого животного напоминали стволы пальм, уши не уступали по величине листьям бананов, изо рта торчали два длиннейших зуба, каких ни у одной акулы нет, а между зубами болтался хвост. Самый настоящий. Второй хвост, поменьше и потоньше, был там, где ему полагается быть.

Удивительное животное с двумя хвостами стояло в какой-то луже и глядело на мир крохотными весёлыми глазками. Оно, видно, было доброе, если позволяло хилому черному человечку с палкой сидеть на себе.

Удивляло также другое животное, на высоких нескладных ногах, с длинной, изогнутой, как у птицы альбатрос шеей, с двумя горбами на спине и с толстой, надменно отвислой губой. Возле двугорбого страшилища стоял чёрный человек в белом одеянии. А кругом — жёлтый песок и ни одной травинки.

Странно, думали маленькие островитяне, разглядывая картинки на плоских коробочках, почему так получается, что там, где красивые места и красивые вещи, там — белые люди, а где голый песок, лужи и хвостатые и горбатые животные, там — чёрные. Разве чёрным людям не хочется жить в красивых местах и кататься в красивых машинах с колесами и крыльями? Конечно, хочется!

Но белым, видно, тоже не всегда легко. Взять ту картинку, на которой нарисована белая женщина. Она улыбалась с картинки, но маленьких островитян её улыбка не обманывала. Они искренне жалели женщину. Бедная! Тут плакать впору, а не улыбаться. Ведь талия её перетянута узким пояском так, что несчастная, наверно, еле дышит; её распущенные волосы, конечно, цепляются за любой кустарник; её ноги втиснуты в нечто очень изогнутое, очень узкое, опирающееся на тоненькую подставочку. Она, должно быть, шагу не может сделать.

«И чего она себя так мучает? — недоумевали дети. — Остригла бы волосы, отпустила бы пояс, ходила босиком, — как хорошо!»

МОНЕТЫ ЗА ЩЕКОЙ

Минданаец был прав, когда говорил, что белый будет снимать своим киноаппаратом всё, что попадётся на глаза. Гость поступал именно так. Его маленький черный плоский ящичек с круглым стеклянным глазком и блестящими кнопками, рычажками и колесиками жужжал то и дело.

Белый видел хижину — снимал хижину.

Видел лодку, особенную, океанийскую, с противовесом, — снимал лодку.

Видел женщину, мнущую пальмовое волокно, — снимал женщину.

Видел мальчика, взбирающегося на пальму, чтобы сбить спелые орехи, — снимал мальчика.

Но иногда белому надоедало снимать что попало, и тогда он начинал придумывать. В переводчики брал минданайца.

— Спроси у них, — сказал он однажды минданайцу и показал на плескавшихся в воде недалеко от берега мальчишек, — спроси, могут ли они плавать.

— Могут, — ответил минданаец, не задавая мальчикам никаких вопросов: зачем спрашивать, когда и так известно: любой океаниец чувствует себя в воде, как рыба. Малыши иной раз ещё толком ходить не умеют, но уже плавают.

Тогда господин Деньги задал новый вопрос:

— Спроси, смогут ли они поймать монету, если я монету брошу в воду.

— Смогут, — опять никого не спрашивая, уверенно ответил минданаец.

— Тогда пойдём поищем место, откуда можно прыгать, — предложил белый. — И их позови. — Голова в пробковом шлеме кивнула в сторону мальчиков.

Минданаец кликнул ребят. Те гурьбой побежали за приезжими.

Недалеко росла пальма с наклонным стволом. Ствол свисал над самой водой.

— Хорошо, — одобрительно кивнул господин Деньги, посмотрев на пальму. — Лучшего трамплина не надо. Скажи им, чтобы полезли. — Голова снова мотнула в сторону мальчиков.

Минданаец сказал. Ребята гуськом взобрались на пальму.

— А теперь, — произнёс американец, — ты бросай, я буду снимать. — Он вынул из кармана брюк пригоршню монет и протянул их минданайскому купцу.

Монеты полетели в воду. Маленькие гибкие темные тела устремились за ними. Аппарат снимал вовсю. Сквозь прозрачную воду видно было как серебристые кружочки, колеблясь и переливаясь, падают на дно и как вытянутые вперед детские цепкие руки ловко на лету схватывают их. Иногда за одной монетой устремлялись две руки. Кутерьма поднималась страшная.

Вскоре два десятка курчавых голов показалось из воды. Правые щеки у всех оттопыривались. Когда у пловцов нет ни сумки, ни кармана щека может отлично заменить им и то и другое. Зато руки остаются свободными. Это в воде имеет значение.

ХИТРЫЕ ОЧКИ

Монеты щедрого американца достались всем, кроме маленького Умару, сына того человека, который уехал на ананасные плантации и не вернулся. Умару прыгнул вовремя, плавал ловко, нырял не хуже других, но как-то так получилось, что в том месте, куда он нырнул, ни одной монеты не оказалось. Просто не повезло.

И мальчик вылез на берег расстроенный и смущённый. Ему стыдно было глаза поднять. Как обидно! У других монеты есть, у некоторых даже по две, а у него — ни одной. Другие за свои монеты смогут кое-что купить на шхуне минданайца, а он — нет. Да ещё и смеяться над ним будут. Надо же, чтобы так не повезло!

Тем временем киноаппарат перестал жужжать. Всё, что хотелось заснять белому, было снято. Гость уже сменил свои очки с тёмными, но прозрачными стёклышками на очки, в которые вставлены были два зеркальца. Эти очки вызывали удивление всех обитателей Тааму-Тара. Совершенно непонятно было, как человек смотрит через них. Ведь зеркальца только отсвечивают.

Но белого это не смущало. Он надевал тёмные очки с прозрачными стёклышками лишь тогда, когда пускал в ход свой киноаппарат. Остальное же время на носу его поблёскивали зеркальца в роговой вправе. В них всё отражалось — деревья, море, небо, берег, удивлённые лица жителей кораллового островка. Зато глаза белого видны не были. Они скрывались за серебристыми загородочками. Выходило, будто господин Деньги по собственной охоте сделал себя слепым.

Однако так только казалось. Скрываясь за зеркальцами, никому не давая смотреть в свои глаза, гость сам всё отлично видел.

Хитрые очки островитянам не нравились. Честный человек, у которого нет плохих мыслей, не станет прятать глаза от людей. Он смотрит не таясь. А этот глаза прячет. Почему?

ТЕНЬ В ВОДЕ

Итак, гость, водрузив на нос очки-зеркальца, собирался уходить.

С ним — минданаец, выполнявший обязанности переводчика.

За минданайцем — маленькие островитяне, довольные выловленными в воде монетами.

Так все бы и ушли, если бы не Руайя, дочка Нкуэнга, никогда не отстававшая от ватаги мальчишек. Она прыгала со ствола пальмы в воду, ей достались не одна, а две монетки.

Руайя глазастая. Что другие не заметят, она заметил Вот и сейчас её быстрые чёрные глаза увидели в море темную тень, мелькнувшую под водой недалеко от берега.

— Акула! — крикнула девочка. — Смотрите, акула! Хорошо, что в воде никого нет.

— О чём девчонка лопочет? — спросил господин Деньги минданайца.

— Акулу увидела, — коротко ответил торговец. Он не утруждал себя длинными разговорами.

— Акула? Где? Это интересно, — оживился американец.

Минданаец показал пальцем на тень среди волн. Акула плавала возле отвесного берега. Возможно, её привлекли сюда недавно плескавшиеся в воде дети.

— Верно, — подтвердил господин Деньги, увидев страшную морскую хищницу.

Он на минуту задумался, затем торопливо сменил зеркальные очки на прозрачные и взялся за киноаппарат.

Глаза его за тёмными стёклами блестели от оживления. Белый придумал что-то интересное.

— Слушай, — обратился он к минданайцу, — скажи этим черномазеньким: я брошу в воду большую рупию, пусть поймают. — Гость достал из кармана серебряную монету величиной с детскую ладонь.

БОЛЬШАЯ РУПИЯ

Минданаец замялся. Он понял затею американца. Конечно, интересно заснять акулу и рядом барахтающихся в воде тёмных ребят; интересно заснять и погоню акулы за ребёнком. Но это ведь опасно. Увлекательная съёмка может окончиться тем, что акула схватит малыша. С такими вещами шутить не следует.

Минданаец молчал, а маленькие островитяне без слов разобрались, о чём идёт речь. Господин Деньги хочет швырнуть в воду большую серебряную монету. Монету наверняка можно поймать. И тот, кто заполучит её, станет богачом. Ни у кого из ребят на острове таких денег никогда не было. Чего только не купишь за рупию на шхуне!

Прежде всего, конечно, большой пакет маисовой муки. Мука в доме всегда нужна. Есть мука — есть пища.

И это будет не всё. Ещё останется сдача. На неё можно купить кулёчек вкусных конфет, или несколько коробочек жевательной резинки, или даже складной нож с блестящим лезвием, а если очень поторговаться с минданайцем, — то и увеличительное стекло, собирающее горячие солнечные лучи в узенький кружок. Таким стеклом можно зажечь любое сухое дерево.

Словом, большая рупия — это большое богатство. И, хотя на Тааму-Тара привыкли обходиться без денег, деньгам здесь цену знают. Чтобы получить большую рупию, каждый рад был бы работать на американца, сколько тому понадобится. Нырнуть за монетой на большую глубину каждый тоже согласился бы. Но вот акула…

АКУЛЫ-ЛЮДОЕДЫ

Об акулах на Тааму-Тара знали даже больше, чем о деньгах. И неудивительно. Деньги на острове — редкость, а акул в здешних водах сколько угодно. Разных. Есть безобидные, но есть такие, что лучше от них держаться во дальше. Особенно от людоедов. Те иной раз устраивают за людьми настоящую охоту. Островитяне хорошо помнят историю, которая произошла здесь лет пятнадцать назад. О ней часто рассказывают и сейчас. Вышли два рыбака в лодке на рыбную ловлю. Опустили крючки с наживкой поглубже, сидят ждут, когда клюнет. Тени рыболовов падают и на воду.

Очертания людей в воде и привлекли, должно быть, морского хищника. Возле лодки появилась громадная акула. Она описала вокруг судёнышка один круг, другой. Потом вдруг подплыла к борту, с силой ударила хвостом, чуть ли не наполовину высунулась из воды и схватила одного из рыболовов. Второй онемел от ужаса. А когда пришёл в себя, всё было кончено. Только кровь, окрасившая воду, говорила о том, что секунду назад случилось на его глазах.

Конечно, такое бывает не часто. Акула попалась какая-то особенно оголтелая. Другие акулы выхватывать людей прямо из лодок всё же не отваживаются. Но на людей в воде нападают очень часто. Сильных, зубастых тварей надо бояться.

УМАРУ ДУМАЕТ ИНАЧЕ

Вот почему маленькие океанийцы молча глядели на серебряную, величиной с детскую ладонь монету в руках господина Деньги. Они прекрасно без всякой помощи минданайца поняли его предложение. Но откликнуться не собирались. Нет, надо быть сумасшедшим, чтобы прыгать в воду, когда рядом акула. Американец может хоть мешок серебра в море высыпать — никто с места не сдвинется.

Так думали все, за исключением Умару. Умару думал иначе. Туго приходилось его матери, с тех пор как отец, поддавшись на уговоры вербовщика, уехал на ананасные плантации и не вернулся. Отца похоронили на чужом острове, а семье стало трудно на своём. Без мужчины в доме всегда трудно. Разве может женщина ловить тунцов или охотиться за черепахами? А Умару, самый старший у матери, был ещё мал. Ему заниматься мужской работой тоже ещё не под силу. Но помочь матери очень хотелось. Ведь большая рупия — это большой пакет маисовой муки. Его бы на две недели хватило. Две недели в очаге перед хижиной мать каждый день пекла бы лепёшки. На лице её была бы радость. И радость была бы на лицах братишек и сестрёнок Умару.

Значит, стоит ли обращать внимание на акулу? Вполне может быть, что она вовсе не людоед.

Если говорить правду, то не только желание помочь матери волновало Умару. Ему ещё хотелось доказать себе и другим, как здорово он умеет прыгать, нырять, плавать. Ведь то, что несколько минут назад он остался без монетки, — чистая случайность. Невезение, и только. А сейчас все увидят, на что он способен. Большая рупия достанется ему. Мальчишки на острове лопнут от зависти. Да и Руайя прикусит язычок. Она всегда дразнит его, называет черепахой, хотя он вовсе не медлительный. Девчонке придётся сейчас крепко подумать, прежде чем открывать рот и молоть всякую ерунду.

Умару посмотрел в сторону, где тёмной тенью мелькала в воде акула. Хищница была довольно далеко. Если он прыгнет, схватит рупию и тут же взберётся на выщербленную прибоем скалу под пальмой, то акула даже не успеет подплыть. Всё будет зависеть от быстроты и ловкости. Времени терять нельзя.

— Я прыгну, — обратился Умару к минданайцу. — Только скажи ему, — он кивнул в сторону американца, — чтобы монету бросил ближе к дереву.

Мальчик взобрался на пальму, дошёл по её наклонному стволу почти до самой верхушки. Стройная чёрная фигура чётко выделялась на фоне неба. Юный океаниец подался вперёд, напрягся, приготовился к прыжку.

ДЕЛО ЕСТЬ ДЕЛО

Минданаец передал господину Деньги просьбу Умару.

— Мальчик говорит не зря, — сказал он. — Чем ближе монета будет брошена к пальме, тем меньше ему придется плыть и тем легче будет спастись от акулы.

Объяснив, что нужно, минданаец отошёл в сторону. Пусть американец обходится без него. Ему затея белого не нравится.

Господин Деньги выслушал переводчика и неопределенно хмыкнул. Что говорить, ему тоже не хочется, чтобы с мальчишкой случилась беда. Боже избавь! Он не собирается брать грех на душу. Но ведь они ловкие, эти темнокожие чертенята! Любой из них, надо думать, сумеет улизнуть от акулы. Так чего же бояться? Пусть прыгает и пусть старается. Рупии зря не даются.

Подумав так и поискав глазами акулу, господин Деньги взялся за киноаппарат. Сейчас он бросит монету.

Дети на берегу замерли. Они не сводили глаз с товарища. Им было и боязно и интересно. Некоторые про себя даже пожалели, что сами не вызвались прыгнуть за большой рупией. Мальчишки всюду мальчишки. Отчаянности им не занимать.

По-иному повела себя Руайя. Она даже не представляла себе, что этот нескладный Умару сможет её так рассердить. В тёмных глазах девочки горел беспокойный огонёк. Глупый, куда он лезет!.. Его бы отколотить как следует!

— Не смей прыгать, медуза безголовая! — крикнула Руайя.

«Безголовая медуза» — считается на острот крепким ругательством. Приравнять к ней человека — значит, сказать, что человек безнадёжно глуп.

Умару не обратил на Руайю никакого внимания. Он следил за американцем. Он ждал, когда тот бросит монету.

Тогда Руайя полезла на пальму. Она решила действовать. Глупого мальчишку нужно просто стащить с дерева.

Господину Деньги понравилось то, как ловко девочка взобралась на пальму и, широко расставив для равновесия руки, осторожно пошла по наклонному стволу. Он навёл на неё аппарат. Тёмная фигурка, светло-коричневый ствол, зелёная крона, синее небо — совсем неплохой кадр.

Аппарат зажужжал. Объектив запечатлел на плёнке всё то, что понравилось господину Деньги — чёрную фигурку, синий фон неба, светло-коричневый ствол пальмы.

Так. Отлично. Больше девочка не нужна.