Помоги проекту - поделись книгой:
Есть в постмодернистском словаре такое понятие "смерть автора", когда автор как бы умирает в своём произведении, обезличивается и никак не даёт о себе знать. Скажем, в любом центонном стихотворении, целиком составленном из чужих цитат, где ты найдёшь самого автора? Недаром постмодернисты так легко могут подменивать свои обезличенные тексты. Одного Пригова хватит на всю литературу. За всех напишет, всех спародирует. Всеволод Некрасов, когда его загнали в угол, брошенного и одинокого, стал отвечать всерьез: "Режим блатной тусы гонит из искусства переживание: кабачкам оно не по зубам: предел их — обезьяньи кривляния… То-то и смерть искусства… Вполне реальная: куратор на месте автора. Технологии раскруток, блат-РR вместо качества и есть смерть, подмена и как итог отмена искусства. Как и смерть автора: живая неповторимая человеческая личность, всем опытом отвечающая за сопряжение разум/переживание, что и было сроду задачей искусства, да и всего сознания, никакой тусовке некстати, тогда разом кувырком… рыночно-наперсточная их наука про эти смерти…"
И вот эта постмодернистская "смерть автора" настигла Всеволода Некрасова при жизни. Он вроде бы и есть, и даже активно пишет и работает. Но прошло уже двадцать лет перестройки, уже вовсю президент Путин в Париже целуется и обнимается с давним эпигоном Некрасова Дмитрием Приговым, без которого вообще на Западе не проходит ни одна литературная тусовка, а о поэзии Всеволода Некрасова, когда-то и возрождавшего новую поэзию в далёкие 50-е годы, естественно, запрещённого к публикации в советское время, молчат и поныне, в эпоху полной свободы. Так же замалчивают и Леонида Губанова. Не было их. Никогда не стояло. Вот они — правила игры либеральной тусовки.
Ушли из жизни в своём маргинальном полуизвестном одиночном состоянии почти все его былые друзья: Лев Кропивницкий, Михаил Соковнин, Ян Сатуновский, Игорь Холин, Генрих Сапгир. Новым друзьям уже сам Некрасов оказался не нужен. Помню, когда-то рассказывал Корней Иванович Чуковский: "Сначала — говорили Чуковский, Маршак и другие. Потом стали говорить — Маршак, Михалков и Чуковский. Нынче говорят — Михалков, Маршак и другие. Так я стал "и другие"…" Примерно то же самое происходило с Всеволодом Некрасовым. Сначала говорили: Кропивницкий, Некрасов, Холин, Сатуновский и Сапгир. Затем стали говорить: Некрасов, Холин, Пригов, Рубинштейн. Нынче говорят: Пригов, Рубинштейн и другие.
Так Всеволод Некрасов в том литературном течении, родоначальником которого в России он является, очень быстро в перестроечной хищнической суете, в погоне за грантами, премиями и поездками в Париж и Берлин, в конкуренции с молодыми и прожорливыми циниками попал в "и другие…" Остается с ностальгией вспоминать о романтической Эпохе Возражения советских времён, когда для того, чтобы заявить о себе, надо было и немалое мужество иметь.
Ситуация живой разговорной речи, в которой существовала его поэзия, стала превращаться в решительный ответный отклик, в речевой энергичный жест. Он по-прежнему тщательно работает над словом, но по-прежнему его конкретное слово несёт в себе смысл, новое Возражение уже новым хозяевам жизни:
По-прежнему интересна внутренняя рифма: Кедров — откеда вдруг, по-прежнему речь состоит из концептов, устоявшихся и клишированных, ибо и Эпштейн, и Рубинштейн — давно уже сами стали концептами. По-прежнему поэт выстраивает ряды-перечни, характеризующие уже не советский, а перестроечный хищнический менталитет. Уже другие фразеологизмы, другие поговорки, другие слова-наименования из другого опустошённого мира:
Как русский авангардист, Всеволод Некрасов оказался достаточно далёк и от своих предшественников (чересчур большим оказался временной разрыв для прямой переклички с Маяковским ли, с обериутами), и от своих последователей, умело предающих своего учителя. Организованная "смерть автора". Как говорится: за что боролись? Всеволод Некрасов пробовал возмущаться, обратить внимание друзей и читателей, пишет протестные, возражающие статьи: "Приговский фонтан забил так безумно именно после "Аполлона 77", собравшего "конкретистов" ещё пятидесятников, и какое-то время Пригов сам заводил речи об этом: "Пригов твой эпигон, а Кибиров — Пригова" говорит Гробман. И что возразишь?.."
Кому же, как не диссидентствующему поэту, было радоваться падению режима и полной свободе искусства. Но для нового общества потребовалась свобода смерти: смерти народа, смерти науки, в том числе и смерти искусства. И оказалось, что новое либеральное общество диктует свои законы и распределяет места ещё более жестоко, чем предыдущая. С удивлением замечает Всеволод Некрасов: "Казалось бы, они природные враги друг другу. Зря казалось. Первые враги они — общему врагу: тем, кто вне системы. И обе системы слипаются в одну, и ей, единой системе, годятся смертискусники, годится кабаковина с куликовиной и приготой, лишь бы не Булатов и Олег Васильев. И смерть искусства, и смерть картины, и смерть автора вовсю гуляют, востребованы, растиражированы…"
Вот эта детская поэтическая наивность и ясность в выражениях завела Всеволода Некрасова уже через край положенной политкорректности. Впрочем, вспомним Александра Блока: "Я — поэт, следовательно не либерал". Воевать с советскими чиновниками дозволялось почти легально. А вот воевать с либеральными кураторами и чиновниками от искусства оказалось гораздо страшнее. Ибо многим не понравилось, что "у вас много каких-то одинаково звучащих фамилий". То есть, надо ли гою идти на рожон. Неожиданно для себя уже стареющему поэту, лет пятьдесят чувствующему себя евреем в искусстве (в цветаевском смысле — "все поэты — жиды", одинокие и заброшенные), пришлось обороняться уже от новых политических обвинений в антисемитизме. Но ему ли, по-детски радующемуся, по-детски мыслящему и играющему словами, по-детски огорчающемуся, выстраивать новые изощренные оборонительные сооружения? Что он мог сказать на упрек в том, что в последних стихах у него многовато Гройсов, Эпштейнов. Бакштейнов?
Поделиться книгой: