Помоги проекту - поделись книгой:
Помню наши споры с Михаилом Эпштейном, ещё в середине 80-х годов принёсшим мне в редакцию журнала статью "Игра в жизни и игра в искусстве". Он уже тогда был нацелен на игру во всём, на тотальную иронию. Статью я на свой страх и риск опубликовал, за что потом всерьез получил попрёки в передовой газеты "Правда". И помню Мишины испуганные звонки: что делать и как реагировать? Играть дальше — весело отвечал ему я. Но при первой же возможности Эпштейн умчался играть в Америку, тем самым дав понять, что любых серьезных решений он побаивается. Уже оттуда он диктует молодым постмодернистам незыблемые правила игры, стремясь через эту игру изменить традиционный русский менталитет.
Приняли ещё тогда, в 60-е годы, их творчество в штыки и официальные левые, комсомольцы-шестидесятники. От Андрея Вознесенского до Евгения Евтушенко. Не признавали, но воровать у них — воровали, и выдавали за свое.
"У Андрея Вознесенского тоже есть стихотворение или заклинание, как он сам говорит тьматьматьматьтьмать… Возможно, Некрасов был первым. И, наверно, он может обвинить Вознесенского в плагиате. Но я бы не торопился", — пишет критик Губайловский в своей полемической заметке в "Новом мире" о творчестве Некрасова. (Кстати, характерно: до сих пор поэта в том же "Новом мире" не печатают, а критиковать — пожалуйста.) Всеволод Некрасов отвечает критику:
"Ой, и я, и я бы не торопился. И заметьте: и не поторопился. Это не я обвиняю Вознесенского в плагиате. Это Губайловский не обвиняет Вознесенского в плагиате. А я и не в плагиате, и не обвиняю, а просто обращаю внимание на нек-рые обст-ва:
Нек-рые, вроде того обст-ва, что, будучи напечатаны в питерском самиздатском "37" 78 года, эти стихи (как и другие) так и остались в самиздате (опять прав Губайловский!), т. к. остались без гонорара. А не то что там без премии… А еще было 64 года.
Это про Черноморское побережье. И, действительно, вспоминаю, что углядев тьмуть Вознесенского в "Юности", не то в "ЛГ" где-то в 65-7, радости не испытал. Как и горя настоящего. Тем более, похожий случай с "Антистихом" — у меня в 60, у Вознесенского — в 62 уже был. С аналогично распределенным гонораром. Шутка… "Почему не допустить, что Вознесенский догадался сам? Это ведь не очень трудно…" Ой, Губайловский…
Это-то?.. Не то что нетрудно — это раз плюнуть. Просто трудно не догадаться — особенно когда до тебя уже догадались. Давно замечено. Нет, того, что зовут талантом, в Вознесенском было на двоих-троих таких Вознесенских. Сложней с соображением. Но вот комсомольской совписовской поганости и наглости — этого на 10–20 таких же…
Вознесенского выпустили на публику изображать наш советский авангард — до того фальшивая роль (особенно после 62 года), что не мог не чувствовать это и сам Вознесенский — и это, похоже, особенно подбадривало, поддавало беспардонности, подзуживало лезть на рожон, в положения хуже и хуже одно другого и губернаторского. Особенно скакать, особенно перед нашим братом: а — что? А вот что вы мне сделаете? А вот вас нету, а вот я — есть. А вот такой я говно — по анекдоту про крокодила…"
Но творили первопроходцы нашего андеграунда 50-х—60-х осмысленно и всерьез. Как и положено на Руси. Даже в случае с русским авангардом. Случайно ли писал Василий Кандинский трактат "О духовном в искусстве", случайно ли Казимир Малевич обосновывал в брошюрах идеологию своего квадрата, случайно ли Эль Лисицкий клином красным бил белых? И левые, и правые в России творили всерьез. Граница этого серьезного отношения к творчеству — 60-е—70-е годы. И потому возник баррикадный раз-лом не только между традиционалистами и новаторами, но и в самом стане нонконформистского искусства между творцами и имитаторами, угрюмыми фанатами своего искусства и ловкими скользящими иронистами. Вот на этом раз-ломе поэт Всеволод Некрасов (а также и его сверстники и соратники от Холина до Сатуновского) был затёрт подобно тому, как затирают смысл любых значимых слов в пустопорожнем официозном обороте.
Поделиться книгой: